Понедельник, 5 июня 2000 года, подходил к концу. Над деревушкой Тэпён опустились густые, темно-синие бархатные сумерки. Океан за окном утих, накатывая на базальтовые рифы медленными, сонными валами. Воздух наполнялся прохладой, запахом высыхающих на берегу водорослей и тонким дымком из печных труб, в которых жители доготавливали скудный ужин. Гребешок на пару или устрицы с водорослями. На худой конец ели морского ежа с соусом.

Вернувшись из прохладного школьного подвала, где размещалась коморка гитарного кружка, Чон Со Ын первым делом помогла бабушке Кан по хозяйству. Она наносила несколько вёдер чистой, студёной воды из колодца во дворе, вымыла деревянную посуду и аккуратно убрала со стола после нехитрой трапезы. Каждое её движение теперь отличалось особой, нехарактерной для прежней девочки собранностью и экономией сил — сказывалась память и привычки Артёма Воронова, привыкшего действовать чётко и без лишних суетливых жестов. Ну и желание девочьки как можно быстрее привыкнуть к новым ощущениям.

В доме установилась та самая плотная, светлая тишина, когда весь тяжёлый дневной рабочий день закончен, а вечер наконец-то принадлежит только собственным мыслям, чувствам и музыке.

Со Ын прошла в центральную комнату дома — просторную, прохладную, с чистыми свежими циновками, густым запахом сухой сосны и полированными деревянными стойками, на которых сушились заготовки для корейских национальных инструментов — каягымов и комунго. Дед Кан собирал их долгими зимними вечерами, вкладывая в каждую деревянную планку душу и многолетний опыт ремесленника.

В углу комнаты на резной деревянной подставке стоял старенький японский кассетный магнитофон National с пожелтевшими от времени пластиковыми кнопками. Со Ын подошла к нему, достала из школьной сумки кассету, которую ей перед самым уходом из школы тайком сунула в карман Ми Чжин, и аккуратно вставила ее в дэку. Это был свежайший, контрабандный альбом Бритни Спирс — «Oops!… I Did It Again», только-только завоевавший мировые музыкальные чарты и умы молодёжи в мае-июне 2000 года.

Со Ын с лёгким нажимом давила на тугую кнопку Play.

Головка магнитофона с тихим, знакомым с детства треском прижалась к магнитной плёнке. Из динамиков вырвался упругий, мощный, синтетический брейкбит с характерным американским поп-звучанием, наполненный дерзким ритмом, заводными плотными басами и звонким, узнаваемым вокалом Бритни.

Со Ын стояла посреди комнаты, опустив руки. В её карих глазах вспыхнул озорной, по-настоящему азартный огонек.

«Ну что, мелкая? — раздался в её голове веселый, подбадривающий голос Артёма Воронова, в котором проскальзывали нотки бывалого танцора. — Американская эстрада, значит? Ритм четыре четверти, чёткая синкопа, темп — ровно сто двадцать ударов в минуту. Идеально ложится под латину. Давай-ка покажем этим островным стенам, как у нас в Ростове под такую музыку зажигали на тренировках!»

Со Ын сделала глубокий, спокойный вдох. Её тело, до этого момента казавшееся обычным, худеньким девчоночьим телом четырнадцатилетнего подростка, мгновенно преобразилось.

Она выпрямила спину — идеально, лопатка к лопатке, вытянув шею и опустив плечи так, как вышколенные бальники стоят перед выходом на паркет на междугородних турнирах серии Янтарная пара. Макушка тянулась строго вверх, центр тяжести моментально переместился на подушечки стоп, мышцы пресса и спины подтянулись, образуя жесткий, надежный корсет.

Под первый же взрывной куплет «Oops!… I Did It Again» Со Ын резко, с невероятной фиксацией сменила позицию.

Это не был обычный современный поп-танец с хаотичными движениями, который крутили по телевизору в молодёжных передачах. Это был потрясающий, уникальный гибридный синтез! Со Ын взяла резкую, агрессивную экспрессию испанского Пасодобля и лёгкую, искромётную пластику Ча-ча-ча, наложив их на рваный американский брейкбит.

Она вышагивала по циновке с филигранной, почти математической точностью:

Резкие, мгновенные повороты головы, заставлявшие её коротко остриженные тёмные волосы вспыхивать и разлетаться в воздухе.

Безупречная, амплитудная работа бёдер и скручивание корпуса — сильное, подтянутое, но невероятно грациозное.

Каждое движение кистей рук останавливается в воздухе с точностью хирургического скальпеля, отдавая той самой жёсткой советской бальной школой, где за нераскрытый палец или мягкий локоть преподаватели без жалости били деревянной линейкой.

Но самое удивительное началось тогда, когда на припеве Со Ын органично вплела в этот латиноамериканский вихрь элементы традиционного корейского народного танца, которому её с детства учила бабушка Кан. Мягкие, пружинящие шаги качхи-гольм, плавные, как движение морской волны, взмахи кистей и глубокие, затаённые паузы в полуприседе идеально «сели» на современные американские мотивы.

Маленькая комната с деревянными заготовками превратилась в настоящую большую сцену. Девочка двигалась с такой нечеловеческой легкостью, драйвом и магнетизмом, что сам воздух, казалось, вибрировал от висящего в нем электричества.

В этот момент из кухни в центральную комнату тихо, без шума раздвинули оклеенную бумагой перегородку дедушка и бабушка. Они несли поднос с вечерним горячим чаем из горных трав.

Увидев внучку, старики застыли на пороге как вкопанные. Дед Кан так и остался стоять с поднятой рукой, держащей край перегородки, а бабушка едва не уронила фарфоровые пиалы на деревянный пол.

Затаив дыхание, они смотрели, как их маленькая Со Ын — ещё неделю назад лежавшая без сознания на тяжёлой больничной койке — буквально парит по комнате. В её движениях ещё были граммы неуверенности, смущения и детской угловатости. Это была работа талантливого, сформировавшегося, гениального артиста, объединившего в одном танце древние традиции Востока и сумасшедший, экспрессивный драйв Запада. Было видно: ещё десяток прогонов и она выйдет на новый уровень.

Когда кассета доиграла последние аккорды и в динамиках магнитофона с громким щелчком отработал автостоп, Со Ын застыла в финальной позиции: одна рука закинута за голову, корпус изогнут в выверенной дуге, дыхание ровное, а взгляд горит нездешним, духовным огнём.

Несколько секунд в комнате висела абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая только тихим шипением колонок.

А затем дедушка Кан Чхоль Мин медленно поставив поднос на пол и искренне, громко захлопал в ладони:

— Предки и духи… — прошептала бабушка Кан, вытирая кончиком платка слёзы радости, заблестевшие на морщинистых щеках. — Со Ын-а… Доченька… Откуда в тебе это?! Ты же танцуешь так, словно всю жизнь выступала перед императором на больших праздниках!

— Это… это невероятно, — выдохнул дед Кан, качая головой. В его суровых глазах стояли слезы невиданной гордости. — Я видел лучших танцовщиц Кореи, когда был молодым и ездил на ярмарки. Но ты… ты двигаешься лучше них всех. В тебе живёт настоящий свет, внучка. Великий свет.

Со Ын смущённо улыбнулась, переводя дыхание и сгоняя с лица лишнее напряжение, после чего подошла к магнитофону и отщёлкнула кнопку питания. Старики уселись на чистые циновки вокруг низкого деревянного обеденного столика, и Со Ын опустилась рядом с ними, подогнув ноги по-корейски.

— Дедушка, бабушка… Нам нужно поговорить, — тихо, но очень серьёзно и взвешенно сказала девочка. — О том, что делать дальше. Время не ждет.

Дед Кан разлил горячий, пахнущий чабрецом и мятой чай по пиалам и тяжело, со вздохом опустил руки на колени.

— Мы с бабушкой думали об этом все эти дни, Со Ын-а, — ответил старик, глядя внучке прямо в глаза. — И мы полностью согласны с тобой. Тебе нужно уезжать с острова. В Тэпёне тебе жизни все равно не будет. Чхоль Су и этот растовщик Пак будут пакостить, караулить тебя на каждом углу, искать поводы забрать деньги или навредить. Твоё настоящее место — в Сеуле. Только там ты сможешь нормально учиться, развивать свой голос и танцевать так, как показала сейчас.

— Но есть одна юридическая проблема, дедушка, — сказала Со Ын. — Мне ведь официально всего тринадцать лет. По законам Кореи я не могу даже самостоятельно купить билет на дальний паром, не говоря уже о том, чтобы снять жилье или зарегистрироваться в городе без присутствия опекунов.

Дед Кан сурово, с прищуром улыбнулся и постучал прокуренным пальцем по деревянной столешнице:

— А вот тут ты ошибаешься, внучка. Ты закрутилась и забыла, а мы помним. В эту пятницу, 9 июня 2000 года, тебе исполняется четырнадцать лет.

Со Ын на секунду застыла. В круговороте диких событий последнего месяца — падения, больницы, слияния душ с Артёмом и противостояния с отцом — она совершенно выкинула из головы собственный день рождения!

— Именно в четырнадцать, — продолжал дед Кан, — по законам Республики Корея гражданин получает своё первое официальное удостоверение личности — выписку из регистрационной карты резидента плюс твой ученический билет и ещё мы дадим тебе несколько разрешительных бланков с нашими печатями. Более того, так как твой отец под давлением полиции официально подписал отказ от опёки и передал все права нам, мы с бабушкой завтра же идем в окружную администрацию в Согвипхо. Мы оформим тебе полный пакет документов: официальное опекунское свидетельство, разрешение на самостоятельное проживание и учёбу, справку из школы и согласие опекунов на любое передвижение по стране.

— Мы сделаем всё официально, до единой бумажки и каждой печати, — добавила бабушка Кан, ласково сжимая прохладную ладонь внучки. — Чтобы ни один сеульский полицейский или чиновник не смог к тебе придраться! В пятницу ты получишь все документы на руки, мы тихо отметим твоё четырнадцатилетие, а в субботу утром… в субботу, 10 июня, ты сядешь на утренний паром до Мокпхо.

Бабушка поднялась, подошла к старинному резному комоду и достала из дальнего угла плотный тканевый сверток. Она положила его перед Со Ын и аккуратно развернула узлы. Внутри лежала ровная, пахнущая сухой травой пачка старых, аккуратно выглаженных купюр достоинством по десять тысяч вон.

— Здесь триста тысяч вон, Со Ын-а, — тихо сказала бабушка. — Это наши с дедом сбережения за последние три года. Мы откладывали их на ремонт протёкшей крыши мастерской, но крыша подождет. Твоя жизнь и твоё будущее стократ важнее. Возьми их. Мы любим тебя и боимся отпускать. Но мы с дедом в этом возрасте сами ушли из семей. И как видишь в порядке. Если бы не кризис… А крышу мы починим позже.

Со Ын сглотнула подступивший к горлу тяжёлый ком. Вместе с пятьюстами тысячами вон, которые ей отдала госпожа Пак, у нее на руках оказывалась огромная сумма — 800 000 вон!

«Восемьсот тысяч… — отчеканил Артём Воронов в её голове с уважением. — Мелкая, да с такими деньгами в Сеуле ты полгода спокойно проживёшь, даже если вообще работать не будешь! Твои старики — золотые люди. Такое отношение нужно ценить и отрабатывать на все сто».

В этот момент дед Кан молча поднялся со своего места, вышел в прохладную мастерскую и через минуту вернулся, неся в обеих руках большой, тяжёлый жёсткий футляр из чёрной кожи с латунными защёлками.

Дед аккуратно положил футляр на стол и со щелчком отжал замки. Внутри на мягком тёмно-бордовом бархате лежала потрясающая, штучная акустическая гитара: сочный гриф из красного дерева, верхняя дека из идеальной резонансной ели, выжженный от руки тончайший орнамент вокруг розетки и идеальные, сверкающие хромом колки.

— Это моя лучшая работа за всю жизнь, — тихо сказал дед Кан, гладя сухими пальцами выдержанное дерево гитары. — Я делал ее пять лет назад для одного богатого сеульского музыканта, но тот попал в тюрьму и не смог забрать заказ. Я никому ее не продавал, хранил здесь. Это гитара мастерской Кан Чхоль Мина. В ней моя душа и моё мастерство, Со Ын-а. Возьми её с собой. Пусть она поёт вместе с тобой в Сеуле.

Со Ын бережно, с трепетом провела пальцами по струнам. Гитара отозвалась невероятно глубоким, чистым, бархатным звуком, который заставил вибрировать воздух в комнате.

— Спасибо, дедушка… Спасибо, бабушка… — прошептала Со Ын, крепко обнимая стариков. — Я сберегу её. И я обязательно докажу, что вы гордитесь мной не напрасно. Я вас очень-очень сильно люблю.

Во вторник, 6 июня 2000 года, ранним утром, едва над морем занялась первая розовая полоса рассвета, бабушка Кан отправилась на самый край деревни Тэпён. Там, за поросшими тёмным мхом базальтовыми утёсами, где океанский ветер день и ночь с рёвом бьет о чёрные скалы, стоял старый деревянный дом с соломенной крышей. В нём жила самая старая мудан (шаманка) южной части острова Чеджу — Бабушка Хва Мён, которой, по слухом местной детворы, шёл уже десятый десяток.

Бабушка Кан взяла с собой свежевыпеченные рисовые хлебцы, чашку белого мёда и нательный платочек Со Ын, чтобы попросить у духов предков защиты и благословения для внучки перед дальней и опасной дорогой.

В доме шаманки пахло сушёными горными травами, сосновой смолой, сандалом и высушенной морской солью. Старая мудан сидела на бамбуковой циновке перед дубовым алтарём, украшенным медными колокольчиками, ритуальным ножом и цветными шёлковыми лентами.

Когда бабушка Кан выложила дары и тихим, дрожащим голосом поведала о бедах семьи, о страшной травме девочки, о посягательствах отца и о намерении отправить Со Ын одной в далекий и чужой Сеул, шаманка долго молчала. Она взяла в свои высохшие, похожие на кору старого дуба ладони платочек девочки, закрыла глаза и застыла, погрузившись в глубокий транс.

Медные колокольчики на алтаре вдруг сами собой тихо, пронзительно зазвенели, хотя все окна и двери в доме были наглухо закрыты от утреннего ветра.

Мудан Хва Мён резко открыла глаза. Её зрачки были необычайно расширены, а взгляд смотрел куда-то сквозь бабушку Кан, в самую глубину времен и пространств.

— Не держи её, — глубоким, раскатистым голосом, совсем не похожим на привычный говор ветхой старухи, произнесла шаманка. — Если оставишь ее здесь, на Чеджу — она угаснет, как догорающий уголь в пепле. Её истинный путь лежит на север, в великий город из камня, стекла и железа.

Бабушка Кан испуганно сжала руки на груди:

— Но она ведь совсем дитя! Ей исполняется всего четырнадцать! Как же она выживет одна в Сеуле, среди чужих и жестоких людей?

Старая мудан тихо, загадочно усмехнулась и бросила на алтарный поднос три древние бронзовые монеты. Монеты звякнули и легли в идеальную, строгую линию.

— Дитя? — шаманка качнула головой. — В этой девочке больше нет прежней детской слабости. В ночь, когда над морем бушевал шторм и её дух висел на тонком волоске, Небеса ниспослали ей великую защиту. За её левым плечом встал дух-хранитель. Он пришёл из далеких, холодных земель, сквозь время, огонь и смерть. У него стальная воля, память опытного воина и мудрость человека, видевшего гибель и возрождение. Он молод, неопытен и когда-то уйдёт. Но он ей поможет.

Бабушка Кан застыла, не смея даже перебить дыханием.

— Этот хранитель станет её защитником и её учителем, — продолжала мудан, указывая сухим, кривым пальцем на монеты. — Он даст её голосу ту силу, которая заставит миллионы сердец биться в унисон. Скоро ты увидишь её но не сможешь коснуться. Она станет великой. Её имя узнает вся страна, а затем и весь мир. Не бойся за нее, женщина. Любая беда, любой враг, что встанет на ее пути в Сеуле, разобьётся об этого невиданного стража. Но всего избежать не дано. Отпускай её с легким и спокойным сердцем.

Вернувшись домой, бабушка Кан в деталях пересказала этот удивительный разговор дедушке Со Ын.

Со среды по четверг школьный гитарный подвал превратился в настоящую штаб-квартиру тайной операции. Чтобы не привлекать ни малейшего внимания деревенских сплетников, соседей и, главное, отца Со Ын, подруги действующего плана побега выстроили идеальную, продуманную логистику.

Каждый день Хэ Джин, Су Джин и Джи Су приносили в подвал по одной-две вещи из своих семейных запасов, аккуратно упаковывая их в целлофановые пакеты на самом дне школьных портфелей.

Первым делом в подвале появился тот самый армейский брезентовый рюкзак, «отмученный» у Чхве У Ли из старшей школы. Он оказался идеальным для дальнего путешествия: глубокого тёмно-зелёного цвета, из плотной непромокаемой ткани, с прочными широкими лямками, металлическими пряжками и множеством потайных карманов.

Хэ Джин лично проверила все молнии и завязки:

— Вот сюда, в самый нижний карман у спины, положишь документы и деньги! Сверху закроем плотной одеждой, и ни один карманник не подберётся!

На следующий день Су Джин принесла обещанные тёмно-фиолетовые джинсы-трубы. Они действительно выглядели сверхмодно для 2000 года — с широкими штанинами, контрастной белой прошивкой и глубокими карманами. Вместе с ними в рюкзак легли две сеульские футболки от брата Джи Су — одна стильная чёрная с золотисто — серебристой готической надписью, другая белоснежная оверсайз, а также джинсовая куртка с байковой подкладкой и потайными внутренними карманами.

Особой гордостью подруг стала обувь. Когда в подвале девчонки выложили перед Со Ын обновки, Хэ Джин победоносно всплеснула руками:

— Ну всё, Со Ын-а, теперь твои ноги в абсолютной безопасности! Сеул тебя не сломает!

Со Ын провела пальцами по белоснежной поверхности кроссовок. Они смотрелись невероятно круто — плотная высокая подошва, зафиксированная лодыжка, толстый упругий язычок

— Джи Су-а… — удивленно спросила Со Ын. — Где ты взяла такие кроссовки?! Они же стоят кучу денег!

— Это сестринские, — скромно улыбнулась Джи Су, поправляя очки. — Моя Ын Чжи купила их в Согвипхо месяц назад, да с размером промахнулась — пальцы упирались при ходьбе. Они лежали в коробке. Я ей отдала свой кассетный плеер Panasonic, а взамен забрала кроссовки. На твою ногу они сядут идеально, а для Сеула это то, что надо — пятка защищена, амортизация отличная, ноги не устанут, даже если весь город пешком обойдешь!

— А вот это — для твоих репетиций! — Су Джин торжественно достала из пакета вторую пару: аккуратные, лёгкие текстильные кеды на гибкой каучуковой подошве. — Помнишь, маме в дом культуры завозили форму для танцевального ансамбля? Мне тогда тоже выделили пару, а я в танцах — как корова на льду. Они абсолютно новые! Подошва гнется пополам, текстиль дышит, подошва не скользит. Будешь в них в Сеуле свои танцы отрабатывать на тренировке.

Со Ын примерила обе пары. Высокие белые кроссовки сели на ногу как влитые, надёжно фиксируя сустав, а лёгкие кеды давали стопе полную свободу движений, словно она была босиком.

Внутри её подсознания Артём Воронов профессионально оценил экипировку: «Отличный расклад, мелкая. В белых кроссах будем делать марш-броски по сеульским вокзалам и метро, а в кедах — разрывать паркет на прослушиваниях. Девчонки у тебя — настоящие боевые товарищи! Нужно ещё нижним бельём запастись и носками, только новыми.»

К вечеру четверга в коморке гитарного кружка стоял полностью укомплектованный, аккуратно уложенный рюкзак. Рядом с ним на стойке ждал новенький жёсткий футляр с гитарой дедушки Кан. Со Ын смотрела на этот арсенал готовности и ощущала невероятную благодарность к своим верным подругам. Они не просто помогали ей сбежать — они давали ей крылья для новой жизни.

Утро пятницы, 9 июня 2000 года, началось в доме дедушки с тишины и особого торжественного настроения. Над морем поднималось яркое, тёплое солнце, окрашивая базальтовые скалы Тэпёна в золотисто-розовые тона.

В этот день Чон Со Ын исполнялось четырнадцать лет.

По законам Республики Корея 2000 года именно четырнадцатилетний рубеж открывал для подростка путь к получению базовых гражданских прав: права на выдачу официального бумаг (резидентуры), права на самостоятельные поездки по стране с согласия законных опекунов или по ученическому билету.

Пока Со Ын училась в школе, дедушка Кан Чхоль Мин и бабушка отправились в окружную администрацию города Согвипхо. На руках у стариков был официальный, заверенный нотариусом отказ Чон Чхоль Су от родительских прав, выписка из больницы о нанесении травм и полицейское заключение.

Административный чиновник, пожилой кореец в строгом костюме, внимательно изучил бумаги, покачал головой и штампом нанёс фиолетовые гербовые печати на весь пакет документов. Дедушка Кан получил на руки полную, безупречную папку:

Опекунское свидетельство на имя Кан Чхоль Мина и его супруги.

Официальную выписку из реестра о праве Чон Со Ын на самостоятельное передвижение и проживание на территории Кореи под покровительством опекунов.

Личный медицинский полис и карту вакцинации.

Когда Со Ын вернулась после школы домой, на обеденном столе в жилой комнате её ждал праздничный ужин, приготовленный бабушкой с любовью и нежностью. В центре стола стояла большая дымящаяся пиала с традиционным супом из морских водорослей миёккук — обязательным блюдом в день рождения каждого корейца, символизирующим благословение матери и пожелание долгой, счастливой жизни.

— С днем рождения, доченька! — бабушка ласково обняла внучку, утирая слезы. — Сегодня ты стала совсем взрослой. Четырнадцать лет — это большой шаг.

Дед Кан торжественно выложил на стол плотную белую папку с гербовыми печатями и поверх неё — тонкую, свежеотпечатанную ламинированную карточку.

— Вот твои документы, Со Ын-а, — гордо сказал старик. — Ни один полицейский на пароме или на автовокзале Сеула не сможет задать тебе лишних вопросов. Ты едешь абсолютно официально, под нашей с бабушкой защитой и с нашего полного согласия.

Со Ын бережно провела пальцами по ламинированной карточке. Там стояла её фотография — с короткой, стильной стрижкой, строгим и ясным взглядом.

— Спасибо, дедушка. Спасибо, бабушка, — тихо сказала Со Ын, наклоняя голову в глубоком корейском поклоне. — Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали.

Вечер пятницы прошёл в тихих хлопотах и последних разговорах перед отъездом.

Со Ын вместе с бабушкой проверила все финансовые запасы. Из тайника под деревянным полом мастерской был извлечён пухлый крафтовый конверт от госпожи Пак с 500 000 вон. К ним добавились 300 000 вон из сбережений дедушки и бабушки.

Итого у четырнадцатилетней девочки на руках оказалась колоссальная сумма — 800 000 вон!

«Восемьсот тысяч… — раздался в голове Со Ын спокойный, уверенный голос Артёма Воронова. — Для Корее это огромный капитал, мелкая. Билет на паром до Мокпхо стоит пятнадцать тысяч вон, автобус до Сеула — ещё пятнадцать. Каморка-косивон в районе университета Хондэ обойдется в двести тысяч в месяц. У тебя останется полмиллиона вон на еду, одежду и проездные билеты. Это месяц абсолютной финансовой независимости! Можно спокойно ходить на прослушивания»

Со Ын аккуратно перевязала купюры резинкой, завернула их в непромокаемый полиэтилен и спрятала во внутренний карман джинсовой куртки с молнией — той самой, которую ей подарила Су Хён.

Позже вечером Со Ын тайком прошмыгнула к подвалу школьного клуба. Подруги уже ждали её там. В полумраке подвала они вручили ей полностью собранный, увесистый брезентовый рюкзак «Чепрац У Ли», в котором лежали фиолетовые джинсы-трубы, две футболки, белые кроссовки на толстой подошве и лёгкие кеды для репетиций.

— Помни, Со Ын-а, — шепнула Су Джин, крепко обнимая её на прощание. — Ты должна покорить Сеул! За себя и за всех нас! Пиши нам письма на адрес клуба!

— Я буду писать, девчонки, — улыбнулась Со Ын. — Обещаю.

Когда над деревней Тэпён встала глубокая ночь и в доме дедушки погасили свет, Со Ын сидела у окна своей комнаты, глядя на тёмный, гудящий океан. На коленях у неё лежал жёсткий чёрный футляр с лучшей гитарой деда Кан.

Завтра, в субботу, 10 июня 2000 года, в шесть часов утра уходил утренний паром из порта Согвипхо на материк.

Внутри её груди мягко горел огонёк надежды. В её мышцах жила идеальная, грациозная пластика спортивно-бальных танцев и упрямая закалка сержанта Воронова. В её руках была лучшая гитара острова Чеджу, а в кармане — документы и полная свобода.

Со Ын провела пальцами по замкам гитарного футляра и тихо, со стальным хрипом прошептала в темноту ночи:

— Прощай, Чеджу. Сеул, я иду.

Поездка была назначена на утро субботы, 10 июня 2000 года.

В пять часов утра Со Ын уже стояла у порога с армейским брезентовым рюкзаком «Чепрац У Ли», набитым подарками от подруг: тёмно-фиолетовыми джинсами-трубами, двумя футболками, джинсовкой с байковой подкладкой, высокими белыми кроссовками и кедами для репетиций, носками и бельём.

К калитке прибежали и трое её лучших подруг — Хэ Джин, Су Джин и Джи Су. Девчонки не спали всю ночь, примчались на пристань Согвипхо с распухшими от слез глазами, держа в руках пакеты со сладостями и домашними пирожками.

Однако в 05:45 портовый посыльный принес дурную весть:

— Рейс «Халласан-1» на Мокпхо отменяется! У дизеля заклинил главный вал! Ремонт до вечера! Паром уйдет строго завтра, в воскресенье, 11 июня, в шесть утра!

Подруги ахнули, крепко обняли Со Ын, пообещав прибежать снова завтра к самому рассвету, и девочки разошлись по домам. Со Ын с дедушкой вернулись в мастерскую.

Задержка оказалась роковой. Около шести часов вечера в субботу к мастерской подошли пьяный Чон Чхоль Су и ростовщик Пак.

БАМ!

Калитка отлетела от пинка. Чон Чхоль Су и господин Пак, тяжело дыша перегаром, ворвались в мастерскую.

— Где деньги, тварь?! — зарычал отец, сбивая ногой подставку со стамесками. — Отдавай пятьсот тысяч вон, которые эта старая вешалка вынесла из дома Пака!

— Выметайтесь! — дед Кан закрыл собой внучку. — Ты подписал бумаги у нотариуса!

— Нам плевать на бумаги! — визгливо закричал господин Пак. — Моя мать вынесла из моего сейфа полмиллиона вон! Возвращайте деньги, или мы спалим этот дом, а девку я заберу прямо сейчас!

Чон Чхоль Су ринулся вперед. Внутри Со Ын мгновенно включился сухой боевой расчет Артёма. Она встала, сложив кулаки, и тихо, но со стальной угрозой проговорила:

— Шагни еще раз, отец. И я переломаю тебя.

Отец занёс руку, но нанести удар не успел.

ГРОМ и МОЛНИЯ!

Дверь мастерской влетела внутрь от пинка. На пороге стояла сама госпожа Пак с тяжёлой кизиловой клюкой.

— ВЫРОДКИ! СУЧЬИ ПОТРОХИ! — истошно закричала старуха на диалекте сатури.

ХРЯСЬ!

Старуха опустила палку со всего размаху на спину своего сына-трактирщика, а затем развернулась и врезала по голени Чон Чхоль Су!

— Угх-х-х! — взвыл отец Со Ын, валясь на бок.

— Пошли вон! — задыхаясь от ярости, лупила их клюкой старуха. — От ребёнка деньги отбирать пришли?! Завтра же сама пойду к начальнику полиции! Вон!

Под градом беспощадных ударов господин Пак и Чон Чхоль Су, скуля и матерясь, позорно вывалились во двор и дали дёру через калитку.

В воскресенье, 11 июня 2000 года, в пять часов утра над портом Согвипхо висел прохладный, сизый морской туман. Отремонтированный паром «Халласан-1» уже гудел густыми басовитыми трубами, выпуская клубы белого пара. На борту было написано «International Car Ferry»

На бетонном пирсе собрались все, кто был дорог Со Ын.

Дедушка Кан Чхоль Мин сурово и бережно держал в руках чёрный футляр с гитарой. Бабушка Кан утирала слезы уголком платка, подсовывая внучке в карманы джинсовки свёртки с горячими рисовыми пирожками тток.

И прямо сквозь предрассветную морось к пирсу прибежали трое подруг — Хэ Джин, Су Джин и Джи Су. Они были в застёгнутых наспех школьных ветровках, растрёпанные, запыхавшиеся, но с сияющими глазами.

— Со Ын-а-а-а! — закричала Су Джин, бросаясь к ней первой.

Все три девчонки буквально сбили Со Ын с ног, облепив её в прощальном, крепком, горячем объятии.

— Ты проснулась! Ты уезжаешь! — плакала Хэ Джин, уткнувшись носом в плечо Со Ын. — Боже, как мы будем без тебя в этом скучном Тэпёне?! Кто будет играть на гитаре в подвале?!

— Зато у неё в Сеуле всё получится! — сквозь слезы улыбнулась Джи Су, поправляя съехавшие очки и бережно поправляя на Со Ын воротник джинсовой куртки. — Смотри на неё! Фиолетовые джинсы, белые кроссы, гитара дедушки… Ты вылитая будущая звезда из телевизора!

— Со Ын-а, пообещай нам! — Су Джин сунула ей в руку маленькую каменную фигурку морского божка Тольхаррубана, выточенную из чёрной лавы. — Положи это на счастье в рюкзак. И напиши нам сразу же, как снимешь комнату! На адрес гитарного клуба! Мы будем ждать каждого письма!

— Я пообещала — и я напишу, девчонки, — ответила Со Ын, чувствуя, как к глазам подступают горячие, искренние слёзы. Она крепко сжала руку каждой из них. — Вы самые лучшие подруги в мире. Все эти вещи… ваш рюкзак, ваши кроссовки… я сберегу всё.

— Внимание пассажирам! Рейс на Мокпхо отправляется через пять минут! — прогрохотал из громкоговорителей гулкий голос матроса.

Дед Кан бережно передал Со Ын футляр с гитарой, обнял внучку за плечи и сурово, с глубокой любовью произнес:

— Иди, внучка. Твой путь свободен. Ничего не бойся. За тобой Небеса и наши мольбы.

Со Ын поклонилась дедушке и бабушке глубоким, сыновним поклоном, обняла девчонок в последний раз и ступила на деревянный трап.

Когда паром дал длинный, содрогающий воздух прощальный гудок и отошёл от пирса, Со Ын стояла на верхней палубе у поручней. Морской ветер Чеджу трепал её короткие тёмные волосы.

На пирсе, постепенно тая в предрассветном тумане, стояли старики Кан и три её подруг. Хэ Джин, Су Джин и Джи Су прыгали на месте, махали руками и что-то истошно, радостно кричали ей вслед, пока их фигуры не превратились в маленькие тёмные точки.

Остров Чеджу с его скалами, пьяным отцом, господином Паком, больницей и детскими страхами медленно уходил за горизонт.

Впереди был великий, шумный Сеул. Впереди была новая жизнь.