В палате интенсивной терапии Центральной больницы города Чеджу висела особенная, почти молитвенная тишина, какая бывает только в отделениях, где люди возвращаются с той стороны небытия.
Календарь на стене ординаторской показывал субботу, 3 июня 2000 года.
Прошло полных три дня с того момента, как Чон Со Ын открыла глаза. Три дня, течение которых для больничного персонала превратилось в настоящий профессиональный психоз. Заведующий отделением нейрохирургии, доктор Ким Сон Хо — пожилой, седой кореец в золотых очках с толстыми линзами — заходил в третью палату каждые два часа. За ним по пятам шествовала свита из молодых интернов и медсестёр, ходивших на цыпочках и дышавших через раз.
Врачи искренне боялись. В медицинской практике острова Чеджу еще не было случая, чтобы четырнадцатилетний ребенок с тяжелейшей травмой у основания черепа, разрывом сосудов и десятидневной атонической комой третьей степени не просто выжил, а восстановился с пугающей, почти аномальной скоростью. Отёчность мозга спала без следа за сорок восемь часов, рефлексы были идеальными, а уровень гемоглобина в крови поднимался так, будто девочку кормили парной вырезкой и ноотропами последнего поколения, а не капали обычный глюкозный раствор.
Но больше всего врачей пугало спокойствие самой Со Ын.
Они ожидали увидеть плачущего, напуганного ребёнка с посттравматическим синдромом, истериками и страхом перед громкими звуками и светом. Да вообще овощ. Вместо этого Со Ын сидела на застланной больничной койке невероятно ровно, держа осанку так, словно прошла школу выправки у военных на Согвипхо. Её карие глаза смотрели на окружающих с глубоким, осознанным посылом уважительного, но абсолютно прохладного спокойствия.
— Со Ын-а… — мягко, ровным, баюкающим голосом произнёс доктор Ким, медленно приближаясь к койке и протягивая маленький фонарик. — Ты меня слышишь, милая? Не нервничай, ладно? Всё хорошо. Ты в безопасности. Мы просто проверим твои глазки. Очень плавно, не делай резких движений…
Медсёстры за его спиной смотрели на девочку с такой сентиментальной нежностью, словно она была сделана из тончайшего фарфора, который мог треснуть от громкого слова.
— Смотри на мой палец, милая. Вот так… Не торопись, не напрягай головку… Если почувствуешь тошноту или головокружение, сразу скажи, хорошо? Запомни, тебе сейчас ни в коем случае нельзя волноваться. Никаких переживаний, никаких мыслей о доме.
Со Ын следила за пальцем врача. Внутренний голос Артёма в её голове тихо покровительственно ухмыльнулся: «Видала, мелкая? Они с тобой, как с хрустальной вазой на серванте. Едва не сюсюкают. В ростовской городской больнице № 2 после дежурства санитар бы уже рявкнул: "Вставай, девка, не занимай койку!". А тут — "не напрягай головку"… Скажи им, что ты готова нормы ГТО сдать».
Со Ын едва заметно сжала губы, подавляя всплывшую внутри ростовскую иронию.
— Я чувствую себя хорошо, доктор Ким, — ответила она. Голос прозвучал ровно, тише обычного, но без малейшей дрожи. — Голова не болит. Тошноты нет.
— Слава богам, слава богам… — зашептала старшая медсестра, прикладывая ладонь к груди. — Настоящее чудо Халласана.
— Выписка оформлена, — тихо сказал доктор Ким, заглядывая в медицинскую карту. — Твой дедушка, господин Кан Чхоль Мин, уже завершает формальности на первом этаже. Проживёшь у них. Но пообещай мне, Со Ын: никакого физического труда, никакой тяжёлой работы на кухне или в море. Только покой, каша и свежий воздух.
— Хорошо, доктор, — кивнула Со Ын.
Когда врачи и медсестры тихо, на цыпочках покинули палату, прикрыв за собой белую дверь без стука, Со Ын осталась одна. Она спустила ноги с койки и аккуратно завязала шнурки на своих единственных поношенных парусиновых туфлях.
Внезапно ручка двери снова медленно опустилась.
В палату, тяжело дыша и опираясь на резную клюку из кизилового дерева, вошла сухая, сгорбленная старая женщина. На ней был традиционный тёмно-серый жилет гальот, выкрашенный соком дикой хурмы — традиционная одежда стариков Чеджу — и длинная широкая юбка. Это была госпожа Пак.
В деревне Тэпён эту восьмидесятилетнюю старуху боялись и уважали больше, чем местного старосту. Она была главой клана Пак — женщиной с железным характером, дерзнувшей в свое время выдержать голодные годы после войны и поднявшей на ноги троих сыновей. Её младший сын, тот самый пятидесятилетний трактирщик и ростовщик Пак, мысленно улыбался всем вокруг, но перед своей матерью ходил по струнке.
Старуха Пак прикрыла за собой дверь, встала у порога и долго, тяжелым, пронизывающим взглядом смотрела на девочку. В её блёклых, покрытых катарактой глазах читались сложная смесь стыда, гнева и старой языческой богобоязненности.
— Жива… — глухо, с треском в сухом горле проговорила госпожа Пак. — Духи Халласана не взяли твою душу, Со Ын-а. Значит, твой срок ещё не пришёл.
Она сделала несколько шагов по линолеуму палаты, громко стуча кизиловой клюкой, и опустилась на край деревянного табурета.
— Я пришла одна. Пока твои дед с бабушкой на первом этаже бумаги подписывают, — старуха тяжело вздохнула, вытирая сухим уголком платка пожелтевшие губы. — Я пришла извиниться перед тобой, девочка. От лица своего рода. Мой сын… мой младшенький сопляк, господин Пак… Он совсем потерял берега. Я знала, что он жесткий человек, что он даёт деньги под процент и скупает имущество банкротов. Но я не знала, до чего он докатился в своей жадности!
Старуха гневно стукнула палкой об пол.
— Сговориться с твоим пьяным отцом! Придумать, что он заберёт тебя, четырнадцатилетнюю девку, к себе в дом на причал, а потом, как исполнится шестнадцать, сделает своей второй женой или спутает с портовыми контрабандистами! Дурак! Выродок! Он думал, если на Чеджу упадок, так можно из людей рабскую скотину делать?!
Она залезла сухой, сморщенной ладонью во внутренний карман своего плотного жилета и достала оттуда пухлый, запечатанный конверт из плотной крафтовой бумаги.
— На, возьми, — старуха силой вложила конверт в тонкие пальцы Со Ын.
— Что это, госпожа Пак? — тихо спросила девочка.
— Здесь пятьсот тысяч вон, — шёпотом, чеканя каждое слово, произнесла старуха. — Пять пачек по сто тысяч вон. Мой сын о них не знает. Это мои личные деньги, я собирала с продажи сушёных мандариновых корок и агар-агара.
Со Ын удивленно посмотрела на конверт. В 2000 году пятьсот тысяч вон на Чеджу были огромными деньгами. На них семья могла скромно жить несколько месяцев, а для четырнадцатилетнего ребенка это было состояние.
— Зачем вы мне их отдаете?
— Я на пороге могилы стою, Со Ын-а, — сурово ответила госпожа Пак. — Я не хочу брать на свой род грех проклятия. Мой сын виновен в том, что твой отец чуть не убил тебя. Если ты останешься в деревне, Чхоль Су и мой сын не дадут тебе жить. Они выжмут из тебя все соки. А этих денег… — старуха наклонилась ближе, и от нее запахло сухой полынью и горным чаем. — Этих денег тебе хватит, чтобы купить билет на паром до Пусана или Мокпхо, доехать на автобусе до самого Сеула и снимать там крошечную каморку в косивон целый месяц. И на еду останется — на рис и легкие ужины. Там ты сможешь начать новую жизнь. Ты слишком сильно нравишься моему сыну, девочка. Я могу его не остановить.
Артём внутри Со Ын мгновенно просчитал расклад: «Принимай без колебаний, Со Ын, Я всё посчитал. Паром Чеджу — Пусан стоит ровно пятнадцать тысяч вон. Автобус до Сеула — еще пятнадцать. Косивон в районе университета Хондэ — тысяч двести. Оставшиеся двести двадцать тысяч — это твои обеды на месяц вперед. Старуха откупается за грехи сына, это честная сделка».
— Возьми и молчи, — строго добавила старуха Пак, поднимаясь с табурета. — Ни деду, ни отцу не говори. Уезжай с этого острова, как только найдешь возможность. Чеджу для тебя умер. Так будет лучше.
— Спасибо, госпожа Пак, — спокойно ответила Со Ын, спрятав конверт глубоко под больничную подушку. — Я запомню вашу доброту.
Едва старуха скрылась за дверью, в палату вошли дедушка Кан Чхоль Мин и бабушка. Дед выглядел постаревшим на десять лет, но в его осанке пробивалась упрямая гордость ремесленника.
— Всё кончено, Со Ын-а, — выдохнул дед Кан, садясь на край койки и бережно беря внучку за руку. — Мы поговорили с полицейским чином на первом этаже. Твой отец… когда узнал, что мы готовы написать официальное заявление о нанесении тяжких телесных повреждений с угрозой для жизни, перепугался до полусмерти. Наш остров хоть и патриархальный, но тюрьмы в Согвипхо никто не отменял. Чхоль Су подписал у нотариуса полный отказ от родительских прав и передал опеку нам. Теперь ты официально живешь у нас.
— Собирайся, милая, — ласково шепнула бабушка, укутывая плечи Со Ын теплым вязаным шарфом. — Поедем домой. К нам в мастерскую.
Дом дедушки Кан Чхоль Мина в Тэпёне встретил Со Ын знакомым, уютным ароматом сухой сосны, выдержанной древесины павловнии или Одон-наму как называют её местные, сосновой смолы и пчелиного воска. В воздухе мастерской не было ни единого намёка на перегар или гнилую рыбу — только сухая чистота ремесленного труда.
Воскресный день и почти вся первая половина следующей недели прошли под знаком строжайшего домашнего покоя. Бабушка буквально не спускала с внучки глаз: заставляла пить горячие отвары из горного женьшеня и дикого имбиря, кормила сытным супом из морских водорослей миёккук и постоянно проверяла, не горячий ли у девочки лоб. Дед Кан тем временем молча работал за своим верстаком, время от времени бросая на Со Ын тёплые, полные любви и сострадания взгляды.
Однако мирная тишина была обманчивой.
Атмосфера вокруг семьи Кан сгущалась с каждым днем. В деревне Тэпён, где все знали всё друг о друге, слухи о произошедшем в больнице и об отказе Чон Чхоль Су от опеки распространялись быстрее штормового ветра.
Развязка наступила в субботу, 10 июня 2000 года, ближе к вечеру.
Океан за скалами Тэпёна тяжело гудел, накатывая серыми валами на базальтовые рифы. В мастерской деда Кан горели два фонаря. Со Ын сидела на низком деревянном табурете и помогала деду аккуратно сматывать в тугие кольца свежие шёлковые струны для комунго.
БАМ!
Входная деревянная калитка во двор отлетела с таким треском, словно по ней ударили стенобитным тараном. В сумерках двора раздались тяжёлые, шатающиеся шаги, сопровождаемые громкой, грязно-матерной руганью на местном диалекте.
— Чхоль Мин! Старый хрен! Выходи, сука! — загремел из двора дикий, сорванный алкоголем голос Чон Чхоль Су.
Не успел дед Кан подняться со своего места, как дверь мастерской с треском распахнулась. На пороге появился отец Со Ын. Он был страшнее, чем обычно: глаза налиты кровью, лицо багровое, рубашка расстёгнута на груди, а от одежды разило дешёвым спиртом и кислым потом. За его спиной, отдуваясь и утирая засаленным рукавом лысину, маячил господин Пак. Мужик был бледнее обычного, его губы судорожно подёргивались, а в глазах горела бешеная, крысиная злость.
— Где деньги, дрянь?! — взвыл Чон Чхоль Су, переступая порог и сходу сбивая ногой стоявшую у двери подставку для резцов. Металлические стамески со звоном раскатились по деревянному полу. — Где деньги, которые эта старая выжившая из ума вешалка вынесла из дома Пака?!
— Выметайтесь из моего дома, Чхоль Су! — дед Кан шагнул вперед, закрывая собой Со Ын. Его руки, привыкшие к тяжёлому молоту и резцам, сжались в кулаки. — Ты подписал бумаги! Ты больше никто для этого ребёнка! Если ты сделаешь еще один шаг, я спущу на вас всю деревню!
— Заткни свой старый рот, Чхоль Мин! — забасил господин Пак, вышагивая из-за спины Чхоль Су и тыча распухшим пальцем с золотым перстнем прямо в лицо старику. — Нам плевать на твои бумаги! Моя мать вынесла из моего сейфера полмиллиона вон! Пятьсот тысяч! Она отдала их этой девке в больнице! Мы всё знаем! Нам плевать на ваши больничные сказки! Возвращайте деньги прямо сейчас, или я перебью все инструменты в этой конуре, а ваш дом сгорит сегодня ночью!
— Ты лжёшь, жирная свинья! — подала голос бабушка Кан, выбегая из жилой комнаты с деревянной кочергой в руках. — Госпожа Пак отдала свои личные сбережения! Это её деньги!
— Моя мать не имеет права раздавать мои деньги всякой швали! — визгливо закричал Пак, наливаясь гневом. — Чхоль Су, забирай девку! Забирай её за волосы! Она пойдет со мной прямо сейчас и будет отрабатывать каждый вон, пока не выплатит всё до копейки!
Чон Чхоль Су с диким, звериным рыком ринулся вперед, расталкивая стариков.
Внутри Со Ын мгновенно включился сухой, ледяной боевой режим Артёма Воронова. Вся слабенькая четырнадцатилетняя девчоночья оболочка исчезла. Время словно замедлило свой ход.
«Правая нога отца выдвинута слишком далеко, корпус завален вперед. Пьян в дым. Амбал Пак стоит за ним, перекрывая выходы. Дистанция — два метра», — мгновенно отчеканил внутренний голос Артёма.
Со Ын плавно, встала со скамеечки. Её руки опустились вдоль тела, пальцы сформировали правильные, жёсткие кулаки с защищёнными большими пальцами. В её карих глазах вспыхнул такой тяжёлый, смертоносный огонь, что Чон Чхоль Су на секунду запнулся, сделав неосознанный шаг назад.
— Шагни ещё раз, отец, — тихо, но с такой невероятной стальной угрозой проговорила Со Ын, что в мастерской на мгновение повисла звенящая тишина. — И я переломаю тебе оба колена. Слышишь меня? Сделай шаг.
— Ах ты… с-сука! — заикаясь от неожиданности и бешенства, прохрипел отец и занёс свою тяжелую рабочую руку для удара.
Но нанести удар он не успел.
ГРОМ и МОЛНИЯ!
Входная дверь мастерской не просто открылась — она влетела внутрь от сокрушительного пинка. На пороге, подобно древней языческой фурии острова Чеджу, стояла сама госпожа Пак.
В её руках была та самая тяжёлая кизиловая клюка, вымоченная в морской солёной воде и сушёная десятилетиями. Лицо восьмидесятилетней старухи было искажено таким праведным, невероятным гневом, перед которым меркла любая уличная дерзость.
— ВЫРОДКИ! СУЧЬИ ПОТРОХИ! — истошно, на всю деревню закричала старуха Пак, переходя на суровый, древний диалект Чеджу сатури.
Она занесла клюку и со всего размаху опустила ее на широкую спину своего сына-растовщика.
ХРЯСЬ!
— А-а-а-а-ай! Мама! Ты что, с ума сошла?! — взвыл господин Пак, подпрыгивая на месте и закрывая лысину локтями.
— Я тебе дам "с ума сошла"! — старуха наносила удар за ударом с точностью и силой опытного молотобойца. — Я тебе дам "мои деньги"! Я тебе дам "девку забрать"! Собака! Бесстыдник! Ты своего отца в гробу переворачиваться заставляешь своей жадностью!
ТРЕСК! ХРУСЬ!
Клюка гуляла по плечам, ягодицам и спине господина Пака. Бандит, скуля и извиваясь, как побитый пес, начал пятиться к выходу, сбивая на своем пути бамбуковые перегородки.
— А ты куда уставился, пьяное чучело?! — госпожа Пак развернулась к Чон Чхоль Су и с размаху врезала ему палкой точно по голени.
— Угх-х-х! — взвыл отец Со Ын, хватаясь за выбитую кость и завалившись на один бок.
— Пошли вон из этого дома! — задыхаясь от ярости, кричала старуха, нанося новые и новые удары по обеим нападавшим. — Если я еще раз увижу вас возле мастерской Кан Чхоль Мина — я сама пойду к начальнику полиции Согвипхо! Я расскажу, где у тебя, сын, лежит контрабандный алкоголь и как ты прячешь незарегистрированные игровые автоматы! Вон отсюда! Выметайтесь, твари!
Под градом беспощадных ударов кизиловой палки и оглушительными проклятиями господин Пак и Чон Чхоль Су, скуля, матерясь и спотыкаясь о порог, вывалились во двор и наперегонки бросились к калитке.
Старуха Пак тяжело дышала, опираясь на свою клюку. Она поправила съехавший набок серый платок, посмотрела на опешившего деда Каня и тяжело выдохнула:
— Прости, Чхоль Мин. Прости, старик. Больше они сюда не придут. Я запру сына в подвале, если потребуется. Они вас не тронут.
Она развернулась и, громко стуча палкой по базальтовой мостовой, ушла вслед за униженными агрессорами.
Около девяти часов вечера, когда шум скандала окончательно улегся, а за окнами Тэпёна остался только глубокий, тёмный шум океанского прибоя, в жилой комнате установилась особая тишина.
В центре комнаты на циновке стоял низкий обеденный столик. На нём остывала скромная трапеза: пиала со свежим варёным рисом, чашка с острой редькой и небольшая тарелка с сушёной анчоусной мелочью.
Дед Кан сидел, скрестив ноги, и молча смотрел на свои старые, покрытые шрамами мозолистые руки. Бабушка подливала в чашки горячий чай из диких чаберных трав. Со Ын сидела напротив них, сохраняя абсолютное, монолитное спокойствие.
— Они не оставят нас в покое, Со Ын-а, — тихо, тяжёлым басом проговаривал дед Кан, не поднимая глаз. — Сегодня старуха Пак их разогнала. Завтра она заболеет или сляжет. Чхоль Су пропил человеческий стыд, а Пак запомнил эту обиду. Наш Чеджу… он маленький. Здесь негде спрятаться от злобы. Они будут караулить тебя на пристани, будут пакостить у школы, не дадут тебе доучиться.
— Да, милая, — тихо заплакала бабушка, вытирая глаза уголком фартука. — Тебе нельзя здесь оставаться. Твой талант, твой голос, твоя жизнь — всё это сгорит здесь, в Тэпёне, среди рыбы и пьяных скандалов.
Со Ын молча прикоснулась к руке бабушки. Внутри неё Артём Воронов чётко и спокойно надиктовывал стратегию: «Старики правы на все сто процентов. На Чеджу у тебя нет будущего. Твой рубеж — Сеул. Там миллионы людей, там музыкальная индустрия, там тебя никто не найдет. С понедельника начинаем подготовку».
Со Ын подняла глаза на дедушку с бабушкой.
— С понедельника мы начнём действовать, — спокойно и твердо ответила она. — Я знаю, что делать.
Больше ни единого слова о скандале или опасности в тот вечер сказано не было. В доме Кан установилась тихая, звенящая пауза — то самое затишье перед большим, решающим прыжком.
Понедельник, 5 июня 2000 года, выдался на Чеджу солнечным, с ясным небом и лёгким прохладным бризом, доносившем с побережья солёный запах водорослей и мокрого базальта.
Со Ын шла в школу медленным, ровным шагом. На ней была стандартная тёмно-синяя школьная форма, которая после недели в больнице казалась ещё просторнее. Каждое движение девочки сопровождалось внутренним контролем Артёма: мышечный тонус возвращался, баланс вестибулярного аппарата после травмы был идеальным, а короткая стрижка от бабушкиной подруги, скрывавшая аккуратный розовый шрам за левым ухом, придавала ей дерзкий, немного мальчишеский вид.
Школьные уроки прошли как в тумане — но не от усталости, а от тотальной скуки. Артём с легкостью щелкал задачки по алгебре и сухо воспринимал исторические даты, этот уровень он ещё мог потянуть, пока сама Со Ын ждала главного момента этого дня.
Едва прозвенел финальный звонок, оповестивший об окончании занятий, Со Ын, не задерживаясь, направилась в подвальное помещение старого школьного корпуса. Именно там, за тяжёлой дверью, обитой пожелтевшим дерматином для звукоизоляции, располагался школьный гитарный кружок.
Едва она толкнула дверь, на неё обрушилась привычная, родная атмосфера: густой запах канифоли, палёного трансформаторного масла от старого корейского усилителя, дешёвого яблочного газированного напитка и виниловой пыли. На стенах подвала хаотично висели вырезки из журналов с изображениями Seo Taiji and Boys, H.O.T., Nirvana и Korn.
В углу за письменным столом сидел руководить кружка — пожилой преподаватель музыки господин Ли. Он пил горячий чай из эмалированной кружки и настраивал старенькую акустику Cort. На потёртом кожаном диване напротив него расположились трое неразлучных подруг Со Ын: Хэ Джин, Су Джин, Джи Су.
Девчонки сидели с мрачными лицами, гоняя по магнитофону GoldStar зажёванную кассету. Но едва дверь скрипнула и на пороге появилась Со Ын — живая, стройная, с подстриженными волосами и ясным взглядом — комната буквально взорвалась!
— СО ЫН-А-А-А-А! — истошно, на весь подвал визгнула Джи Су, роняя из рук пластмассовую линейку.
Все три девчонки сорвались с дивана и в мгновение ока подскочили к ней, зажав её в объятиях с такой силой, что у Со Ын едва не перехватило дыхание.
— Боже мой! Со Ын! Ты живая! — тараторила Хэ Джин, хватая её за щёки и рассматривая со всех сторон, словно ища скрытые повреждения. — В деревне такие ужасы рассказывали! Говорили, твой отец… что ты в коме! Что ты больше не сможешь ходить!
— Ой, да заткнись ты, Хэ Джин, вечно ты со своими сплетнями! — перебила её Су Джин, вытирая выступающие слёзы прямо рукавом школьной блузки. — Главное — она здесь! Смотрите, у неё даже стрижка новая! Со Ын-а, тебе так идет! Ты похожа на солистку группы из Сеула!
— Девчонки, тише вы, задушите её, — с доброй улыбкой подал голос господин Ли, подвигая кружку с чаем. — Дайте человеку воздухом подышать. Со Ын-а, добро пожаловать назад. Мы все за тебя молились.
— Спасибо, господин Ли. Спасибо, девчонки, — улыбнулась Со Ын, чувствуя, как в груди разливается настоящее, искреннее тепло. — Я в полном порядке. Голова цела, руки на месте. И гитару я помню даже лучше, чем до больницы.
— Правда?! — глаза Су Джин загорелись бешеным фанатским огнем. — А ну-ка, покажи!
Со Ын подошла к стойке, взяла акустическую гитару, провела пальцами по струнам. Внутренняя музыкальная память Артёма и вокальная подготовка мгновенно соединились с гибкими пальцами девочки. Она взяла чистейший, сочный аккорд E minor и бегло, с идеальным ритмическим рисунком проиграла вступление к известной роковой балладе. Подвал замер. Господин Ли даже застыл с поднятой кружкой чая, удивленно приподняв брови: звук был невероятно глубоким, упругим и профессиональным.
— Офигеть… — выдохнула Су Джин. — Ты что, в больнице с врачами тренировалась?!
Спустя полчаса господин Ли, сославшись на педсовет, ушел в учительскую, оставив подвал в полное распоряжение девчонок.
Девчонки закрыли дверь на засов, уселись в круг прямо на потёртый ковёр возле дивана и достали спрятанные запасы: пачку сушёной солёной соломки из кальмара, пакетики с хрустящими чипсами со вкусом креветок и баночки с газировкой.
В подвале царила атмосфера абсолютной юношеской свободы. Девчонки громко хохотали, обсуждали парней из старших классов, корчили рожи и пародировали движения айдолов из телевизионного шоу Music Bank.
Со Ын сидела среди них, пила газировку и слушала их звонкий смех. Внутри нее Артём Воронов тепло усмехался: «Эх, классно… Никакой войны, никаких долгов и разборок. Просто девчонки и гитара. Наслаждайся, Со Ын. Но дело забывать нельзя».
Со Ын выждала момент, когда смех улёгся, и, загадочно улыбнувшись, тихо произнесла:
— Девчонки… А вот представьте себе ситуацию. Чисто гипотетически. В порядке бреда.
— Ну-ну? — Хэ Джин застыла с чипсиной во рту. — Вали, не томи!
— Что если… я решу сбежать в Сеул? Прямо на этой неделе. С концами.
На три секунды в подвале повисла звенящая тишина. Подруги переглянулись, а затем Хэ Джин первой брызнула со смеху, заставив Су Джин и Джи Су подхватить этот хохот.
— Ха-ха-ха! Со Ын-а! Ну ты даешь! — хохотала Су Джин, валясь на подушки дивана. — В Сеул?! Ты видели себя в зеркале?! В этом твоем деревенском балахоне и поношенных кедах?! Да тебя на первом же сеульском вокзале полиция задержит как бродяжку, да и как ты там будешь жить и где?!
— Вот именно! — подхватила Хэ Джин, вытирая слезы от смеха. — Если уезжать в Сеул покорять музыкальную индустрию, то надо выглядеть так, чтобы продюсеры из SM Entertainment или DSP Media прямо на улице упали от искр из твоих глаз!
Ми Джин вскочила на ноги, встала в позу модели и начала активно махать руками:
— Так! Заседание тайного штаба объявлено открытым! Если наша Со Ын собирается завоевывать столицу, мы должны собрать ей шмот! Чур, я отвечаю за верх! У меня в шкафу лежат две абсолютно новые сеульские футболки, которые мне старший брат привез с рынка Тондэмун! Одна чёрная, с крутым серебряным принтом и готическими буквами, а вторая — оверсайз, белоснежная, с широкими рукавами! Я тебе их отдаю! Брат все равно не узнает, а ты в них будешь выглядеть как настоящая звезда!
— А-а-а-а! Я тоже хочу дать! — закричала Су Джин, подпрыгивая на месте. — Со Ын-а, у меня есть джинсы! Мама купила мне их три недели назад на вырост в Согвипхо — настоящие широкие трубы, тёмно-фиолетового цвета, с глубокими карманами и клёпками! На мне они висят как мешок из-под картошки, а тебе с широким кожаным ремнем будут просто бомба! В Сеуле сейчас все так ходят!
Тихая и обычно скромная Джи Су, поправив очки, серьезно кивнула и добавила:
— А куртку я тебе свою отдам. Мою джинсовку с байковой подкладкой. У нее четыре внутренних кармана на молнии. Туда можно спрятать билеты, деньги и ученический. Никакой вор на вокзале не доберется.
— Боже, девчонки, вы лучшие! — рассмеялась Со Ын, тронутая их искренним, хоть и шутливым энтузиазмом.
— Погоди, а сумка?! — всплеснула руками Су Джин. — Твой старый школьный портфель развалится по дороге!
— О! Я знаю! — Джи Су щёлкнула пальцами. — У Чхве У Ли из класса 1–3 есть шикарный армейский брезентовый рюкзак! Ей дядя-моряк привёз. Он тёмно-зелёный, непромокаемый, с кучей пряжек! У Ли давно хотела выменять его на кассету с альбомом Nirvana. Завтра же я у нее его отмучу! — отличный трофей!
Девчонки снова дружно и громко расхохотались. Атмосфера была настолько лёгкой, тёплой и светлой, что на миг Со Ын даже забыла обо всех кошмарах последних недель.
— Но есть одна проблема… — вдруг строго и критически произнесла Хэ Джин, наклонившись и внимательно уставившись на ноги Со Ын.
— Какая? — спросила Джи Су.
— Ноги! — Хэ Джин ткнула пальцем в поношенные, старые парусиновые туфли Со Ын с потертыми задниками. — В этой обуви побег отменяется! Ты в них за два дня в Сеуле все ноги в кровь сотрёшь. Сеул — это вам не Тэпён, там асфальт и бесконечные лестницы в метро! Тебе нужна хорошая, плотная спортивная обувь. Настоящие кроссовки!
— Точно! — согласила Су Джин. — А желательно — сразу две пары! Одни плотные, высокие — для улицы и поездки на пароме, а вторую пару — лёгкую, для репетиций и бега!
— Ха-ха-ха! Ну вы скажете тоже — две пары кроссовок! — засмеялась Со Ын. — Где мы на Чеджу найдем две пары крутых кроссовок?! Разве что у Пака из магазина ночью украсть!
— А что? И украдём! — хохотнула Хэ Джин, бросая в Со Ын подушкой. — Ради нашей будущей звезды из Сеула мы готовы на любое преступление!
Подвал снова заполнился звонким, девчоночьим хохотом. Они подшучивали друг над другом, примеряли воображаемые наряды, кривлялись перед зеркалом и пили газированную воду, совершенно не догадываясь о том, что Со Ын действительно наденет все эти вещи уже через пару дней.
Со Ын смеялась вместе с ними от всей души. Но внутри неё, под надёжной защитой воли Артёма Воронова, уже сложился идеальный план. Конверт с пятьюстами тысячами вон от госпожи Пак лежал в тайнике под полом в мастерской дедушки. Одежда и рюкзак будут собраны завтра.
Пока подруги в подвале школьного клуба с хохотом спорили о фиолетовых джинсах-трубах и подбирали кроссовки, внутри сознания Со Ын шла тихая, глубокая работа.
В глубине её подсознания, там, где белел призрачный туман и отражались далёкие туманности, Артём Воронов сидел на краю застывшего зеркала воды, обняв колено и глубоко задумавшись.
Он внимательно наблюдал за девочкой через призму её восприятия: за тем, как она движется между узкими подвальными стеллажами, как поворачивает корпус, как берёт гитару. И чем больше Артём смотрел на неё, тем чётче понимал одну простую, фундаментальную вещь.
«Бокс… Черт возьми, какой бокс, Воронов?» — мысленно проворчал он самому себе, качая головой.
Уличные драки, жесткие левые хуки, постановка локтя, сбитые костяшки и сухая спецназовская агрессия — всё это было незаменимо там, в ростовских подворотнях Нахаловки или в раскалённых ущельях под Кандагаром. Но Со Ын была четырнадцатилетней корейской девчонкой. Нежной, тонкокостной, с изящными пальцами музыканта и душой, сотворённой для сцены и любви.
Посылать ее в жестокую индустрию шоу-бизнеса Сеула с рефлексами уличного драчуна было ошибкой. Избить задиру на улице — это одно, но выжить на сцене и покорить миллионы — совсем другое. Ей нужна была не разрушительная сила, а идеальная, абсолютная пластика.
И тут Артём вспомнил про свой второй, совсем не «военный» багаж.
Мало кто из его боевых товарищей знал, что до музыкального училища и до того, как надеть сержантские погоны, Артём с пяти до четырнадцати лет отдал спортивно-бальным танцам. Девять лет ежедневных, изнурительных тренировок у жёстких консерваторских преподавателей: ча-ча-ча, самба, румба, пасодобль, венский вальс и квикстеп. Девять лет выработки идеальной осанки, координации, нечеловеческого чувства ритма и умения держать баланс на любой поверхности.
«Вот что тебе нужно, мелкая, — мысленно обратился Артём к Со Ын, заменяя в ее нейронной сети жёсткие боксёрские алгоритмы на лёгкие, стальные нити танцевальной механики. — Бокс мы оставим на крайний случай. А вот бальная школа — это твой главный козырь».
Артём начал аккуратно «переворачивать» ее мышечную память:
Баланс и вес тела: Вместо тяжёлой, прижатой к земле боксерской стойки с согнутыми коленями, Со Ын почувствовала, как её позвоночник выпрямляется, будто натянутая струна комунго. Макушка тянется вверх, плечи опущены и раскрыты, а центр тяжести идеально распределяется по стопе.
Синхронизация с корейским фольклором: Это отдавалось в ней удивительным резонансом. Традиционные корейские народные танцы, которым её с детства учила бабушка Кан для деревенских праздников Синбён, строились на мягких, пружинящих шагах, плавных движениях рук и глубоком дыхании диафрагмой. Латиноамериканская экспрессия Пасодобля и Румбы с их резкими фиксациями и взрывной экспрессией идеально «наложились» на мягкую, текучую грацию корейского танца.
Работа на сцене: Теперь каждое её движение — даже простой шаг по подвалу школьного клуба — обретало невероятную, магнетическую точность. Она научилась контролировать взгляд, держать спину перед гипотетическим зрительским залом и чувствовать ритмическую сетку любой сложности не просто слухом, а всем телом — от кончиков пальцев рук до пяток.
Со Ын, сидевшая на диване между Ми Чжин и Е Джин, вдруг неосознанно поправила плечи. Её осанка изменилась за долю секунды: исчезла даже малейшая сутулость, шея вытянулась, а движения кистей рук, когда она тянулась за баночкой газировки, стали настолько точными, грациозными и наполненными скрытой силой, что Су Хён на секунду застыла, уставившись на нее.
— Со Ын-а… — тихо проговорила Джи Су, прищурившись. — Ты как-то странно двигаешься.
— Как странно? — улыбнулась Со Ын, плавно, с идеальным балансом поворачивая к ней корпус.
— Не знаю… Как будто ты не на старом диване сидишь, а перед королевской семьёй стоишь. Ты где такой выправке научилась?
Со Ын про себя тихо усмехнулась, слыша, как в ее голове Артём Воронов довольным тоном промурлыкал: «Это называется школа Дворца культуры завода "Ростсельмаш", милая. Сеул от твоей хореографии с ума сойдет».