Серебристый рейсовый автобус «Hyundai», пыльный и дребезжащий на каждом повороте узкого серпантина, тяжело взвизгнул стёртыми колодками и замер на небольшой остановке при въезде в Тэпён. Пневматические двери разошлись с глухим шипением, вытолкнув в холодный февральский полдень облачко влажного пара.

Со Ын ступила на покрытый мелкой пылью асфальт первой.

Февральский морской ветер на побережье острова Чеджу отличался особенным, въедливым характером. В отличие от сухого и колючего сеульского мороза, проникающего под одежду сквозь щели между высотками Каннама, здесь воздух был пропитан влагой, морской солью и острым запахом штормового прибоя. Он налетал резкими, порывистыми волнами со стороны Китайского моря, заставляя гудеть кроны прибрежных чёрных сосен и сгибать сухие, пожелтевшие стебли бамбука у низких оград из пористого вулканического туфа.

Остров жил предчувствием главного праздника года — Лунного Нового года (Соллаль). По всей Корее миллионные людские потоки штурмовали вокзалы и аэропорты, стремглав вырываясь из душных мегаполисов к родным очагам. На Чеджу же царила особая, тихая предпраздничная суета. Из дымоходов низких черепичных крыш поднимались тонкие сизые струйки печного дыма. В воздухе над узкими переулками деревни витали густые, аппетитные ароматы: варился традиционный суп с рисовыми клёцками (ттокгук), жарилась на чугунных сковородах в кунжутном масле свежая рыба и сушились на зимнем ветру оранжевые корки чеджуйских мандаринов.

На Со Ын не было ни тяжёлого чёрного бархата от парижских кутюрье, в котором она сверкала на церемонии SBS Drama Awards, ни платиновых или серебряных украшений, ни сложной сценической укладки, над которой сеульские стилисты корпели три часа. На ней была простая, но безупречно скроенная тёмно-синяя утеплённая куртка, плотный шерстяной шарф и удобные ботинки на толстой подошве. Смоляно-чёрный лонг боб трепетало на ветру, но осанка — прямая, точёная, привычно собранная — отличала её от обычной деревенской девчонки, выдавая человека, прошедшего через совсем иную жизненную закалку.

За ней из автобуса, тяжело отдуваясь и едва удерживая в руках два гигантских чемодана на колёсиках и пару объёмных фирменных пакетов, вывалилась менеджер Мин А.

— Боже мой, Со Ын-а… Почему мы не взяли такси? — окоченевшими губами выдохнула Мин А, подтягивая воротник пуховика до самого носа и переступая с ноги на ногу на мелкой гальке. — Кажется, у меня сейчас уши отвалятся и откатятся прямо в море! В Сеуле хотя бы ветра такого нет, там просто сухой мороз! И как ты тут росла? Тут же штормит каждые три часа!

Со Ын закрыла глаза и сделала глубокий, неторопливый вдох, наполняя лёгкие влажным морским воздухом.

— Запах… — тихо, с глубоким, нежным трепетом отозвался в её сознании Артём, всматриваясь её глазами в знакомые силуэты низких черепичных крыш, переплетённые каменные улочки и тёмные базальтовые стены. — Почувствуй это, Со Ын. Запах горелых сосновых шишек, сушёных мандариновых корок, морской соли и канифоли из мастерской деда. Мы дома, девчонка. Пусть всего на три дня, пусть вырвались из сеульского ада, благодаря Хан Хе Рён, но мы дома. Настоящий дом — он не на красных дорожках в Каннаме и не в гримёрках SBS. Он здесь. А со временем у тебя появиться и свой дом.

«Да, Артём… Наконец-то мы приехали», — с тёплой улыбкой ответила Со Ын, чувствуя, как отступает то дикое, непрерывное напряжение, которое сдавливало виски последние полгода.

Она поправила шарф и подхватила один из самых тяжёлых чемоданов, не давая Мин А надрываться на неровной деревенской дороге:

— Пойдем, Мин А-унни. Нам надо пройти метров триста по переулку. У нас всего три дня до возвращения на съёмочную площадку, и дедушка с бабушкой, наверно, уже все глаза проглядели у окна.

— Да уж, если бы Хан Хе Рён узнала, что ты сама чемоданы таскаешь, у неё бы инфаркт случился, — проворчала Мин А, но упрямо подхватила второй чемодан и поплелась следом. — «Берегите руки актрисы! Берегите лицо! Никаких сквозняков!». А актриса шагает по ветру на Чеджу и улыбается во весь рот!

Они пошли по узкой деревенской улочке, зажатой между заборами из тёмного пористого камня. Деревня встретила их звонкой предпраздничной тишиной, нарушаемой лишь скрипом старых флюгеров и далёким шумом прибоя. Кое-где из-за калиток доносились звуки радиоприёмников, передающих праздничные выпуски новостей.

Но едва они подошли к родным деревянным воротам под черепичным навесом, за которыми виднелся небольшой одноэтажный дом с мастерской во дворе, как калитка с треском распахнулась. Из двора выбежала бабушка.

На ней был простой рабочий фартук поверх тёплой стёганой кофты. Её старенькие, покрытые глубокими морщинами руки дрожали, когда она, всплеснув руками, бросилась навстречу внучке:

— Со Ын-а! Боже мой, деточка моя! Приехала! Живая, здоровая! — запричитала бабушка, обнимая девочку и прижимая её к своей груди, от которой пахло кунжутным маслом, домашним кимчи и печным дымом. — Я же каждый вечер у телевизора плакала! Все соседи сбегались смотреть, как нашу Со Ын по SBS показывают! Ты совсем худенькая стала, щёчки впали… Вас там в этом Сеуле совсем не кормят, что ли? Куда только твои менеджеры смотрят!

— Кормят её, бабушка, еще как кормят! — с доброй улыбкой подала голос Мин А. — Просто график сумасшедший!

— Ой, здравствуйте, проходите скорее! — бабушка смутилась, стирая слезу со щеки. — Что же мы на пороге-то! Холод какой на улице!

Из глубины двора, из открытой двери своей мастерской, неторопливо вышагнул Кан Чхоль Мин. Старый мастер выглядел строгим и сдержанным, как и всегда. На нём был засаленный фартук из плотной кожи, а в пальцах, тёмных от канифоли и морилки, он держал небольшой инструмент для шлифовки древесины. Но его глубокие, уставшие глаза, упрятанные в сетку добрых морщин, лучились такой гордостью и любовью, какую невозможно было скрыть ни за какой суровостью.

— Ну чего разоралась на всю деревню, старуха? — проворчал дедушка, хотя голос его едва заметно дрожал от захлестнувших эмоций. — Дай людям в дом зайти. Холод собачий на улице, да и девочка с дороги. Заходите, заходите. Здравствуйте, Мин А-ши. Спасибо, что довезли нашу артистку.

В маленькой, но невероятно уютной комнате с тёплым полом (ондоль) мгновенно закипела жизнь. Мин А с благодарностью уселась у низкого столика, вытягивая загудевшие ноги и попивая горячий отвар из сушёных мандариновых корок с мёдом, пока бабушка хлопотала у печи, накрывая на стол праздничный обед перед Соллалем: жареную морскую рыбу, парной рис, свежие закуски и первые чашки горячего ттокгука.

— Всего три дня, Со Ын-а? — с затаённой грустью спросил дедушка, усаживаясь напротив внучки и разглядывая её изменившееся, повзрослевшее лицо. — Госпожа Хан Хе Рён больше не дала?

— У нас очень плотный график, дедушка, — мягко ответила Со Ын, накрывая его шершавую, мозолистую ладонь своей. — В феврале начинается подготовка к новым съёмкам, реклама, контракты, следующее серии уже идущего сериала. Но эти три дня на Соллаль я проведу с вами во что бы то ни стало.

— И мы выжмем из этих трёх дней максимум тепла, — добавил про себя Артём.

В комнате с хорошо прогретым полом царило то особое, дремотно-уютное тепло, которое бывает только в старых деревенских домах после сытного обеда. За окнами же разворачивалась совсем иная картина — настоящий, суровый февраль острова Чеджу.

Зимний Чеджу в феврале совсем не похож на открыточный тропический курорт с рекламных проспектов. Здесь нет мягкого южного солнца — вместо него над островом низко нависает тяжёлое, свинцово-стальное небо, сливающееся на горизонте с бурлящим Китайским морем. Ледяной штормовой ветер, приходящий со стороны Сибири и Жёлтого моря, налетает на побережье Тэпён неистовыми порывами. Он гнёт до самой земли прибрежные сосны, заставляет гудеть сухие стебли бамбука у чёрных каменных оград и бросает в окна мелкую, колючую морось, смешанную с морской солью и редкими снежными крупинками.

Этот ветер выдувает из переулков всё лишнее, оставляя лишь обнажённую, дикую красоту острова: тёмные, почти чёрные базальтовые скалы, белую кипящую пену прибоя, оранжевые вспышки чеджуйских мандаринов, дозревающих на деревьях вопреки холоду, и сизый дым, кружащийся над черепичными крышами.

Со Ын подошла к окну, прижала лоб к прохладному стеклу и всматривалась в этот знакомый с детства пейзаж.

— Какой же он дикий и красивый, этот ваш февральский Чеджу, — тихо проговорил в её голове Артём, разглядывая через её глаза свинцовые волны у горизонта. — Никаких глянцевых огней Сеула, никакой искусственной полировки. Лёд, базальт, соленая пена и огонь в печи. Настоящий край земли. Ростов хоть и окружон водой со всех сторон, но климат там мягче.

«Именно поэтому я так хотела сюда, Артём, — отозвалась мысленно Со Ын. — В Сеуле ты забываешь, кто ты на самом деле. А здесь этот ветер моментально сдувает с тебя всю фальшь».

Она повернулась к комнате, где дедушка Кан аккуратно допивал свой тёрпкий отвар из мандариновых корок, а бабушка складывала в стопку опустевшие пиалы из-под ттокгука.

— Ну что, дедушка, бабушка, — улыбнулась Со Ын, подводя ближе к столу два массивных чемодана. — Обед обедом, а теперь пора доставать новогодние подарки из столицы.

— Ой, да зачем же ты деньги тратила, глупенькая! — тут же всплеснула руками бабушка, вспыхнув смущением и поправляя фартук. — Нам с дедом ничего не надо! Ты сама там в Сеуле выживаешь, заработала свои копейки — себе бы что-нибудь купила, на одежду да на еду скопила! Нам лишь бы ты здорова была да по телевизору улыбалась! Ты и так нам, то деньги, то подарки присылаешь!

— Это не просто вещи, бабушка. Это моя забота о вас, — мягко, но с той особой стальной интонацией, которой её научил Артём, ответила Со Ын. — Я обещала себе: как только заработаю первые деньги, привезу вам то, что облегчит вашу жизнь и верну долг. Долг вернула, а теперь и подарки привезла.

Со Ын щёлкнула застёжками первого чемодана. В комнате раздался тихий шорох плотной упаковочной бумаги и брендовых пакетов.

Первым делом она извлекла длинную, невероятно тёплую и лёгкую зимнюю куртку для дедушки от премиального сеульского бренда — с флисовой подкладкой, мембранной защитой от пронизывающего морского ветра, проклеенными швами и глубокими, удобными карманами.

Кан Чхоль Мин сначала насупился, покрутил вещь в руках, привычно проверяя качество строчки, прочность молнии и плотность ткани, но когда примерил её и почувствовал, как моментально отступает зябкость сквозняков, лишь крякнул и одобрительно погладил рукав:

— Ну… Вещь скроена ладно. В мастерской зимой в старом сарафане спину продувает, а эта куртка — то, что надо. Ветер не пропустит. Спасибо, внучка.

К куртке Со Ын приложила массивную полированную деревянную шкатулку с золотым тиснением — элитный концентрированный экстракт шестилетнего красного женьшеня высшей категории CheongKwanJang.

— Дедушка, это специально для твоих суставов и сердца, — серьезно произнесла Со Ын, указывая на инструкцию. — Ты целыми днями стоишь в холодной мастерской, пальцы от работы с деревом и холодным металлом болят. Разводить по одной ложке в тёплой воде каждое утро перед работой. Это самый лучший женьшень в Корее.

Дед молча кивнул, и в его суровых глазах блеснула скупая мужская слеза, которую он тут же спешно смахнул мозолистой рукой, повернувшись к окну, будто разглядывая шторм.

А для бабушки из второго объёмного пакета был извлечён роскошный шёлковый традиционный ханбок глубокого, благородного изумрудного цвета с тончайшей золотой вышивкой по рукавам и воротнику. Подарок был сшит в одной из лучших традиционных мастерских Сеула по меркам, которые Со Ын тайком выведала у дедушки перед отъездом. В придачу к ханбоку прилагался специальный женский витаминный комплекс на основе маточного молочка для укрепления сосудов и суставов.

— О Боже мой… — обомлела бабушка, с замиранием сердца прикасаясь дрожащими пальцами к гладкому, прохладному шёлку. — Со Ын-а… Это же стоит целое состояние! Какая красота… Я же такое только у богатых дам из столицы по телевизору видела!

— Надевай его завтра утром на новогоднюю церемонию чаре и на все праздники, бабушка, — улыбнулась Со Ын, бережно обнимая её за плечи. — Чтобы все соседки в Тэпён лопнули от зависти и знали, какая у тебя внучка.

Бабушка прижала шёлк к груди и, не удержавшись, тихонько зарыдала от захлестнувшей нежности, непрерывно поглаживая Со Ын по голове и шепча слова благодарности.

Мин А, сидевшая у столика и допивавшая свой чай, тихо улыбалась, наблюдая за этой сценой. За окном продолжал бушевать ледяной февральский ветер Чеджу, швыряя в стёкла солёные брызги, но внутри дома Кан Чхоль Мина было светло, тепло и по-настоящему надёжно.

Не успели дедушка с бабушкой справиться со слезами радости и убрать шёлковый ханбок с элитным женьшенем в шкаф, как суровый тихий двор Кан Чхоль Мина буквально взорвался.

За окном, перебивая гул февральского морского ветра, раздался звонкий, многоголосный фанатский визг, торопливый топот подкованных ботинок по мелкой базальтовой гальке и оглушительный, настойчивый стук в деревянную калитку.

— Соина-а-а-а! Ты дома?! Выходите, а то мы ворота с петлями снесём!

— Со Ын-а-а! Открывай скорей, мы замёрзли!

Это были они — три бессменные подруги Со Ын по гитарному клубу, с которыми она коротала длинные вечера до своего судьбоносного отъезда в Сеул. Узнав через деревенское сарафанное радио, что их знаменитая подруга только что приехала из аэропорта на три дня, девчонки влетели во двор подобно настоящему тайфуну.

Едва Со Ын успела приоткрыть входную дверь, как троица бурно ввалилась в прихожую, принеся с собой снопы морозного морского воздуха, запах сырого бамбука и оглушительную волну юношеской энергии.

Наплевав на всякий светский этикет, поклоны и присутствие менеджера, они сходу завалили Со Ын прямо на тёплый деревянный пол. Девчонки визжали, тискали её за щеки, ерошили смоляное каре и наперебой засыпали глухими от эмоций вопросами:

— Боже мой! Наша звезда приехала! Живая, настоящая! Почему не предупредила?

— Со Ын-а, мы видели тебя по SBS на Drama Awards! Ты была в таком сумасшедшем чёрном платье! Мы всей школой орали у телевизора так, что директор прибежал с указкой и угрожал нам выговором!

— А Вон Бин! Вон Бин правда к тебе подходил на красной дорожке?! Он правда такой красивый в жизни?! Скажи, он пахнет элитным парфюмом?! Поклянись!

— Тише вы, сороки! — смеялась Со Ын, с трудом выбираясь из-под кучи-малой на полу, отряхивая одежду и переводя дыхание. — Дайте хотя бы воздух в лёгкие набрать! Вон Бин — обычный человек, просто очень вежливый, высокий и профессиональный. А ну-ка садитесь ровно к столику, у меня для нашей четвёрки кое-что есть из Сеула!

Девчонки, шумно переговариваясь и с любопытством косясь на строгую, но добродушно улыбающуюся Мин А, дружно уселись в круг прямо на ондоль. Бабушка тут же поставила перед ними поднос с горячим мандариновым чаем и печеньем.

Со Ын подошла к чемодану и достала длинный плоский кофр из прочного чёрного нейлона.

— Сначала — главное, для всей нашей группы, — Со Ын расстегнула молнию кофра.

На стол легли три полных комплекта оригинальных импортных японских струн для акустических гитар YAMAHA высшего класса, за которыми на Чеджу охотился бы любой музыкант, и большая прозрачная фирменная коробка, доверху набитая сотней разноцветных гитарных медиаторов. Они переливались на свету перламутром, яркими логотипами сеульских рок-групп и дерзкими молодёжными рисунками.

Девчонки ахнули в один голос. В 2002 году в провинциальном Чеджу достать такие струны было неисполнимой мечтой — здесь играли на тусклых, жестких отечественных струнах, от которых пальцы сбивались в кровь за полчаса игры.

— Боже… Ямаха… Настоящая бронза с обмоткой… — с замиранием сердца прошептала Су Мин, прикасаясь к запечатанной упаковке так, словно это был слиток золота.

— Это чтобы ваши гитары звучали так, как должны звучать, — мягко улыбнулась Со Ын. — А теперь — персональные подарки.

Она повернулась к первой подруге — Хэ Джин, самой отчаянной моднице, хохотушке и кокетке их компании:

— Держи, Хэ Джин. Это тебе.

Со Ын протянула ей стильную, увесистую фирменную коробку. Хэ Джин сорвала крышку и замерла, прижав ладони к губам. Там лежал глянцевый серебристый портативный CD-плеер Panasonic последней модели 2002 года с системой защиты от встрясок (антишок), ярко-красная брендовая объёмная толстовка из модного бутика в Каннаме и настоящий фирменный увлажняющий блеск для губ с ароматом свежей клубники.

— А-а-а-а-а! CD-плеер! С антишоком! Можно бегать и музыка не будет заикаться! — Хэ Джин заверещала на всю деревню, моментально натягивая толстовку прямо поверх кофты и нанося блеск перед маленьким карманным зеркальцем. — Я теперь самая крутая не то что в Тэпён, а во всём районе!

— Теперь к тебе, Су Мин, — Со Ын повернулась ко второй подруге, страстной меломанке, которая знала наизусть тексты абсолютно всех хитов корейской эстрады и мечтала стать звукорежиссером.

На стол перед Су Джин легла целая стопка подарочных лицензионных CD-дисков в идеальных пластмассовых боксах с оригинальными альбомами S.E.S., Fin.K.L, BoA и g.o.d.. Внутри каждого альбома находились красочные плакаты с автографами и буклетными книжками, а в придачу Со Ын достала прочный, стильный городской рюкзак японской марки.

Су Джин гладила полиграфические обложки дисков с таким трепетом, будто это были святые реликвии из музея, а из её глаз от захлестнувших чувств капали крупные слезы радости:

— Со Ын-а… Тут же оригинальный альбом BoA… Его даже в центральном магазине в Чеджу не было… Откуда у тебя это?!

— В Сеуле есть связи, — загадочно подмигнула Со Ын, чувствуя, как внутри тепло смеется Артём.

И наконец, Со Ын повернулась к третьей подруге — самой скромной, тихой и молчаливой Джи Су. Именно Джи Су не задумываясь и ничего не требуя взамен, отдала Со Ын свою единственную хорошую куртку, когда Со Ын собирала один-единственный рюкзак для опасной поездки в Сеул.

— Джи Су… — тихо произнесла Со Ын, и её голос на мгновение перехватило. — Это тебе. За твою добрую душу, за твоё тепло и за веру в меня, когда у меня не было ничего.

Со Ын извлекла из специального чехла элегантное, невероятно мягкое кашемировое пальто глубокого винного оттенка и уютный шерстяной свитер молочного цвета — вещи высочайшего качества из дорогого сеульского салона, а также изящную записную книжку в кожаном переплёте с замочком для её стихов.

Джи Су сидела, не шевелясь, смотря на эту роскошь бледными, испуганными глазами:

— Со Ын-а… Нет, это слишком дорого… Я не могу это взять… Пальто из кашемира? Ты с ума сошла?

— Ты отдала мне свою куртку, когда мне не в чем было ехать покорять Сеул, — твёрдо чеканя каждое слово, ответила Со Ын и сама накинула мягчайший кашемир на плечи подруги. — Теперь ты будешь самой красивой и согретой девушкой на всём острове. И это не обсуждается.

Джи Су уткнулась лицом в мягкий винный кашемир и тихо зарыдала, обнимая Со Ын за талию.

Напряжение тяжёлых сеульских будней, съёмочных смен и бесконечных контрактов окончательно растаяло в этом искреннем человеческом тепле.

К позднему вечеру, когда праздничная суета окончательно улеглась, а подруги с бережно упакованными подарками и новыми струнами разошлись по своим домам, в старом доме Кан Чхоль Мина установилась глубокая, почти молитвенная тишина. Дедушка с бабушкой, уставшие от бурного дня и эмоций, тихо улеглись спать в своей комнате. Лишь за окнами по-прежнему порывисто шумел ледяной морской ветер, накатывая тяжёлыми штормовыми волнами на базальтовые скалы Тэпён и заставляя поскрипывать деревянные стропила крыши.

Со Ын и ее менеджер Мин А сидели на крытой деревянной веранде (мару), плотно закутавшись в пледы и выставив перед собой две пиалы с дымящимся чаем из сушёных мандариновых корок и мёда. В пронзительном морозе февраля воздух на веранде был настолько чистым и прозрачным, что казалось, будто до иссиня-чёрного неба, усыпанного крупными зимними звёздами, можно дотянуться рукой.

Мин А долго молчала, обхватив чашку обеими руками и наблюдая за тем, как белый пар от горячего напитка быстро тает в ночном воздухе. Её лицо, обычно оживлённое и весёлое, сейчас выглядело задумчивым и непривычно серьёзным.

— Знаешь, Со Ын-а… — тихо, почти шёпотом проговорила Мин А, смотря на далёкий, едва мерцающий в темноте огонёк маяка на мысе. — Когда Хан Хе Рён полгода назад впервые привела тебя в наш офис и сказала: «Вот эта девчонка станет нашей главной звездой» — я, если честно, отнеслась к этому с большим скепсисом. Ты казалась такой маленькой, но при этом смотрела на всех нас такими холодными, взрослыми и абсолютно непроницаемыми глазами, что мне становилось не по себе. В твоём взгляде не было детского страха, но не было и юношеского восторга.

Со Ын едва заметно улыбнулась, не отводя взгляда от тёмного силуэта мастерской дедушки, где в полумраке угадывались контуры будущих музыкальных инструментов:

— И что ты тогда обо мне думала, Мин А-унни?

— Я думала, что ты просто чертовски амбициозная, жёсткая и расчётливая девчонка из провинции, — искренне призналась Мин А, повернув к ней лицо. — Девушка, которая готова пройти по головам, вытерпеть любую грязь, лицемерие и продать душу ради денег, красных дорожек и сеульской славы. В Каннаме таких пруд пруди. Они мило улыбаются режиссерам и продюсерам на кастингах, а за кулисами готовы съесть друг друга живьём ради лишней секунды на экране или выгодного контракта. Я думала, что ты из тех, кто быстро забывает, откуда родом, стоит лишь получить первую большую премию.

— А сейчас?

— А сейчас я смотрю на тебя здесь, на Чеджу… — Мин А качала головой, и в её голосе звучало глубокое, нескрываемое уважение. — Смотрю, как ты обнимаешь дедушку, как отдала огромные деньги, чтобы купить им с бабушкой лучшие лекарства, одежду и еду, как ты смотрела на своих подруг из гитарного клуба… Ты привезла им полчемодана вещей не для того, чтобы похвастаться столичностью или утереть кому-то нос. Ты хотела их согреть. Ты не испортилась, Со Ын. В этом гнилом, лицемерном мире шоу-бизнеса, где люди за роль второго плана или рекламный контракт предают друзей и забывают родителей, ты осталась настоящей. Живой. И это самое удивительное и страшное одновременно.

— Настоящей… — негромко, с лёгкой ироничной теплотой прозвучал внутри мысленный голос Артёма. — Какая ирония, правда? Если бы эта добрая девушка Мин А только знала, сколько лет жесткого жизненного опыта в музыкальной среде, военных трюков и прожжённого прагматизма сидит внутри тебя и помогает выдерживать этот сеульский ад. Но она права в главном, девчонка. Ты не превратилась в сухую, пластиковую куклу для съёмок. Ты держишься за этот остров и за этих людей, как за последний якорь в океане.

«Потому что если я потеряю их, Артём, то весь этот блеск SBS, все аплодисменты, красные дорожки и контракты Хан Хе Рён не будут стоить абсолютно ничего. Но возвращаться сюда я уже не хочу, я влюбилась в свою новую жизнь. Мне там уютно», — с глубокой, осознанной убежденностью ответила мысленно Со Ын.

Мин А сделала небольшой глоток чая и вздохнула, сделавшись снова собранной и профессиональной:

— Завтра будет тяжёлый день, Со Ын. Завтра не просто сам праздничный Солалль и утренняя поминальная церемония чаре. Завтра твой биологический отец и его… эта женщина с сыном наверняка пронюхают через деревенские сплетни, что ты приехала в Тэпён. Остров маленький, новости тут летают быстрее ветра.

— Пусть приходят, — тон Со Ын мгновенно изменился. Исчезла мягкость, исчезла детская теплота. Голос стал сухим, стальным и прохладным, как лёд у подножия горы Халласан.

— Я больше не та беззащитная, забитая девочка, которую они могли выгнать на мороз, отобрать последние копейки или заставить дрожать от одного громкого крика. Если они посмеют испортить дедушке и бабушке праздник своими грязными требованиями — они очень сильно пожалеют, что вообще появились на свет.

— Помни, я с тобой, — твёрдо сказала Мин А, погладив её по плечу. — У меня в портфеле лежит полный комплект документов из юридического отдела нашего агентства, решение опекунского совета, расписки о расторжении опёки и выписки о твоих официальных доходах. Мы их с потрохами сожрем, если они хоть пальцем попробуют на тебя надавить.

— Вот именно, — хмыкнул Артём. — У нас есть юридический щит Сеула и мой опыт взаимодействия с подобным мусором. Завтра устроим им образцово-показательный разгром, если посмеют открыть рот.

Со Ын посмотрела на свои тонкие пальцы, ногти поблёскивающие в лунном свете.

Завтрашнее утро должно было поставить жирную, окончательную точку в одной из самых тёмных и болезненных страниц ее прошлого.

Утро 12 февраля 2002 года — первый день Лунного Нового года — начался в деревне Тэпён не с праздничного ликования, а с тяжёлого, давящего предчувствия. Насмерть замёрзшая земля Чеджу, скованная ночным заморозком, звенела под ногами как стекло. Над морем висел белёсый, колючий туман, пропитанный ледяной взвесью и запахом гниющих на базальтовых валунах водорослей. Февральский ветер, утихший было к полуночи, снова набрал силу, с глухим воем трепая почерневшие соломенные навесы и швыряя в деревянные стены дома Кан Чхоль Мина сухую, мелкую крупу.

Внутри дома витал святой, древний дух праздника Соллаль. На полированном деревянном столе, выдвинутом на середину главной комнаты, аккуратно расставили ритуальные блюда для обряда чаре — поклонения предкам. В центре парил наваристый суп с рисовыми клёцками (ттокгук), аккуратными ломтиками выложенный сушёный минтай, запечённая морская рыба, сладкие яблоки, ярко-оранжевые чеджуйские мандарины и традиционные рисовые печенья якква, покрытые блестящей медовой глазурью.

Бабушка, облачённая в свой новый шёлковый ханбок — роскошный подарок Со Ын из Сеула, — выглядела невероятно величественно и одновременно трогательно. Поправляя длинную, идеальную складку на юбке, она тихонько вытирала кончиком рукава слезу, смотрела на внучку и безмолвно молилась предкам. Дедушка Кан Чхоль Мин, надев строгий тёмный пиджак поверх праздничной рубашки, совершил ритуальные возлияния, согнувшись в глубоком, почтенном поклоне перед поминальными дощечками. Наодной из них было имя мамы девочки.

Со Ын опустилась на колени, касаясь лбом прохладного деревянного пола в поклоне себэ.

— Живите долго, дедушка, бабушка, — тихо, но со звенящей душевной глубиной произнесла она. — Будьте здоровы. Это всё, что мне нужно в этой жизни.

Дед с едва заметным дрожанием в мозолистых, сработаных пальцах вытащил из кармана традиционный красный конверт с новогодними деньгами (себэтдон) и вложил его в ладонь внучки:

— Расти строгой к себе, но доброй к людям, Со Ын-а. И никогда не давай гнуть свою спину. Никому.

Они только присели к столу, и дедушка поднял ложку, чтобы отведать первого праздничного глотка ттокгука, как тишину священного утра разорвал дикий, скрежещущий визг.

Во дворе с грохотом и треском ударилась о каменную стену деревянная калитка. Раздался тяжелый топот нескольких пар ног, сопровождаемый отборной, пьяной руганью.

— На ловца и зверь бежит, — ледяным, мгновенно собравшимся тоном отозвался в сознании Артём. — Началось, Со Ын. Никаких соплей. Держись ровно.

Со Ын даже не вздрогнула. Лишь её пальцы, сжимавшие деревянные палочки для еды, на секунду побелели в суставах.

Дверь в прихожую распахнулась без стука, впустив в тёплый, пахнущий кунжутным маслом и хвоей дом, сноп пронзительного холода, вонь перегара, дешёвого сигаретного дыма и немытых тел.

На пороге стояли трое.

Первым, тяжело дыша и едва держась на ногах от пьяного угара, ввалился Чон Чхоль Су — биологический отец Со Ын. Человек, чьё лицо превратилось в опухшую, серую маску с провалившимися глазами, лопнувшими капиллярами на носу и глубокими морщинами порока. На нём была грязная, засаленная куртка с вырванной молнией, а от его дыхания разило дешёвым соджу настолько сильно, что у Мин А, сидевшей у края стола, перехватило дыхание.

За его спиной семенила его жена — худая, крикливо накрашенная женщина средних лет с обесцвеченной, пережжённой «химией» на голове. Её узкие, бегающие глазки мгновенно, с хищной жадностью обшарили комнату, зацепившись за шёлковый ханбок бабушки, дорогие чемоданы в углу и накрытый богатый стол. Замыкал процессию их сын — угрюмый парень в рваных кроссовках, который нагло шмыгал носом, смотря на всех с тупой, озлобленной завистью.

— О-о-о-о! Ну надо же! Посмотрите на них! — проорал Чон Чхоль Су, нагло ступая грязными, облепленными мокрой глиной ботинками прямо на чистый деревянный пол. — Празднуют! Богачи сеульские! Чокаются! А родного отца, значит, за порог?! На мороз?!

— Чхоль Су, замолчи… Пошёл вон из дома! — дедушка Кан Чхоль Мин медленно, с трудом поднялся из-за стола. Его лицо потемнело, став похожим на старый базальт, а жилистые, покрытые венами руки сжались в квестый кулаки. — Сегодня Солалль! День предков! Ты как смеешь вламываться сюда в таком виде, скотина?!

— Дед, ты мне рот не затыкай! — взвизгнул отец, делая неуверенный шаг вперёд и тыча прокуренным, дрожащим пальцем в сторону Со Ын. — Я к своей дочери пришёл! К своей кровной плоти и крови! Вся деревня… вся деревня, матерь вашу, гудит! В магазине только и разговоров: «Со Ын по телевизору! Со Ын с Вон Бином под ручку! Со Ын миллионы вон в Сеуле лопатой гребёт!». А отец… отец родной в долгах как в шелках! За мной ростовщики с арматурой ходят! Мне за дом платить нечем! А эта дрянь тут шелка надевает на старуху?!

— Ты как разговариваешь, тварь?! — дедушка сделал шаг вперед, но бабушка с тихим стоном схватила его за рукав, заливаясь слезами.

— Не трогай его, Чхоль Мин, прощу тебя, не надо… — плакала бабушка, прижимая руки к груди. — Чхоль Су-я… сынок… ну проспался бы ты… Зачем ты праздник ломаешь? Мы же тебе…

— Заткнись, старуха! — нагло вмешалась жена, проталкиваясь вперёд и бесцеремонно упирая руки в бока. Женщина ткнула пальцем в Со Ын, которая продолжала неподвижно сидеть за столом. — Сидит, фифа сеульская! Нос отвернула! В дорогой куртке, воротник пуховый! А наш Мин Су — её брат — в дырявых кедах ходит! Ему на учёбу надо, ему компьютер нужен! Вы думаете, мы не знаем законов?! Чхоль Су — её законный отец! По законам Кореи дети обязаны содержать своих родителей! Все её гонорары за кино, за SBS, за рекламу — это деньги семьи! Отдавай деньги, дрянь! Отдавай всё, что привезла, иначе мы отсюда не уйдем!

— Да! — зарычал отец, ударив себя кулаком в грудь и пошатнувшись. — Я тебя рожал! Я тебя кормил, пока ты пешком под стол ходила! Ты мне по гроб жизни обязана! Если ты сейчас же не отдашь мне пятьдесят миллионов вон… Нет, сто миллионов! Я пойду в Сеул, я пойду к журналистам! Я на всех углах опозорю твоё имя! Напишу в газеты, как «звезда кино» бросила отца умирать с голоду! Тебя выгонят из кино! Тебя сотрут в порошок!

В комнате повисла тяжёлая, гулкая тишина. Было слышно только, как за окном шуршит по стеклу ледяная крупа, да тяжёлое, с хрипом, дыхание пьяного Чон Чхоль Су.

Бабушка тихо всхлипывала, закрыв лицо руками. Дедушка стоял, тяжело дыша, и в его глазах читалась такая нечеловеческая боль за бывшего зятя, превратившегося в чудовище, что этот груз, казалось, ломал ему хребет.

И тут Со Ын медленно поднялась.

Она не кричала. На её лице не было ни единой слезы, ни единого мускула, который бы дрогнул. Её глаза — глубокие, бездонные и нечеловечески холодные — въелись в лицо отца с такой сокрушительной силой, что Чон Чхоль Су невольно запнулся и сделал полшага назад, споткнувшись о собственный каблук.

— Нападай первой, девчонка, — тихо и жестко прошептал Артём. — Бей прямо в кость. Без жалости.

— Ты сказал, что ты меня кормил? — голос Со Ын прозвучал в замершей комнате как удар стального клинка по льду. — Ты сказал, что ты меня рожал?

Она сделала один медленный, плавный шаг к нему.

— Давай вспомним, Кан Мин Хо. Давай вспомним зиму 1999 года. Мне было двенадцать лет. На улице был такой же ледяной шторм. Ты проиграл в карты последние деньги из маминой страховой выплаты. Ты пришёл домой пьяный, выгреб из буфета последнюю горсть риса и выгнал меня на веранду в одной майке и дырявых носках за то, что я плакала и просила есть. Я сидела на морозе четыре часа, пока дедушка не пришёл из мастерской и не выбил дверь.

— Я… я тогда выпивши был! Это не считается! — заикаясь, выкрикнул отец, но его лицо пошло грязно-белыми пятнами.

— Вспомним весну 2000-го? — продолжение говорила Со Ын, сделав ещё шаг. Её голос нарастал, наполняясь леденящей, разрушительной мощью. — Когда ты стащил из дома дедушкины инструменты, чтобы заложить их в ломбард? Когда дед схватил тебя за руку, ты толкнул его так, что он упал головой на каменный порог и месяц не мог встать! Ты хоть раз спросил, жив ли он?! Ты хоть раз принёс таблетку бабушке, у которой от твоих пьяных дебошей болело сердце?!

— Да что ты слушаешь эту малявку?! — визгливо вмешалась женщина, но Со Ын даже не повернула к ней головы.

— Заткнись, — коротко, но с такой жуткой, смертоносной угрозой выбросила Со Ын, что женщина подавилась собственным криком и шарахнулась за спину мужа.

— У меня нет отца, — Со Ын подошла к Чон Чхоль Су почти вплотную, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. — Человек, который стоял в моей метрике, умер для меня в тот день, когда продал моё детство, за две канистры спирта и закрытие долга. Передо мной стоит просто грязный, конченный алкоголик и вымогатель, который решил, что может нажиться на моей крови.

— Ах ты… Ах ты тварь неблагодарная! — взревел отец, наливаясь пьяной яростью. Он вскинул свою грязную руку с широкой ладонью, намереваясь наотмашь ударить Со Ын по лицу, как делал это годы назад.

— Чхоль Су, нет! — вскрикнул дед.

Но удара не последовало.

В то же мгновение, с молниеносной быстротой ветерана военной разведки, Со Ын перехватила его запястье. Пальцы девушки впились в сухожилия пьяного мужчины с нечеловеческой, стальной хваткой, выворачивая сустав под неестественным углом.

Чон Чхоль Су взвыл от внезапной, дикой боли и мгновенно осел на колени, пытаясь вырвать руку, но хватка Со Ын была мёртвой.

— Ты больше никогда в жизни не поднимешь на меня руку, — прошептала Со Ын ему прямо в ухо. В её глазах отражалась вся холодная тьма Артёма. — И никогда не смеешь заносить свою ногу в этот дом.

В этот момент вперед шагнула Мин А. Всё это время она хранила хладнокровие, но сейчас её движения были точными и отработанными до автоматизма. С громким щелчком расстегнув свой кожаный портфель, она вытащила из него толстую папку с официальными печатями, развернула первый документ и ткнула его прямо в опухшее лицо коленопреклоненного отца.

— Гражданин Чон Чхоль Су! — чеканя каждое слово юридическим, ледяным тоном, заговорила Мин А. — Перед вами — официальное судебное решение Сеульского районного суда от августа 2001 года о полном лишении вас родительских прав на основании систематического уклонения от воспитания, угрозы жизни несовершеннолетней и нотариально заверенного отказа от опёки, который вы лично подписали в присутствии свидетелей в обмен на снятие обвинения с вас! Вы не имеете на Кан Со Ын НИКАКИХ прав — ни юридических, ни моральных, ни финансовых!

Мачеха побледнела, смотря на синие печати:

— Это… это фальшивка! Вы все подстроили!

— Фальшивка? — Мин А хищно улыбнулась, перелистывая страницу. — А вот это — официальное заявление в полицейское управление города Согвипхо. Статья за шантаж, систематическое вымогательство в крупном размере и угрозы в адрес несовершеннолетней артистки продюсерского центра. Документы уже подписаны главным юристом нашего медиа-холдинга. На улице стоит наша машина. Один мой звонок в участок — и через пять минут за вами приедет наряд. Учитывая вашу непогашенную судимость за драку в 1998 году, Чон Чхоль Су, вы получите от трёх до пяти лет строгого режима в исправительной колонии прямо здесь, на Чеджу. Заявление подавать прямо сейчас? Или вы сами уберётесь отсюда за три секунды?

Отец, всё еще стоящий на одном колене и корчащийся от боли в вывернутом запястье, посмотрел на суровое лицо Мин А, на молчаливую сталь в глазах Со Ын, на тяжёлый топор, который дедушка Кан Чхоль Мин уже молча взял в руки у двери мастерской… и пьяный хмель моментально выветрился из его головы, уступив место животному, паническому страху.

— Со Ын… Со Ын-а, отпусти… — попросил отец, сглатывая сухую слюну. — Я… мы уходим… Мы пошутили… Праздник же…

Со Ын разжала пальцы. Отец мешком свалился на пол, тут же подорвался и, спотыкаясь, бросился к выходу.

— Бегом, Мин Су, бегом! — заверещала мачеха, хватая своего сына за рукав и выталкивая его во двор. — Они сумасшедшие! Они нас посадят!

Троица с позором, спотыкаясь и падая на скользких базальтовых камнях, выскочила за ворота. Снаружи раздался звук их торопливого, панического бега, который быстро потонул в гуле ледяного ветра.

В комнате снова воцарилась тишина.

Со Ын медленно повернулась. Бабушка, не выдержав перенесённого кошмара, тихо опустилась на деревянную скамью и зарыдала — горько, беззвучно, закрыв лицо подолом своего нового шёлкового ханбока. Дедушка тяжело прислонил топор к стене, его плечи дрожали, а из старых, глубоких глаз катались крупные, тяжёлые слезы.

— За что… За что мне такой зять… — тихо выдохнул дед, закрывая лицо сухими ладонями. — Праотцы… за что…

Со Ын подошла к ним. Она опустилась на колени перед дедушкой и бабушкой, бережно обняла их обоих и прижалась щекой к их коленям.

— Все кончено, дедушка… — её голос снова стал мягким, тёплым и тихим, как шёпотом. — Всё кончено, бабушка. Они больше никогда сюда не придут. Я закрыла эту дверь навсегда. Вы больше не одни. Я никому не дам вас обидеть.

— Выстояли, девчонка, — тихо произнес в её душе Артём, смотря на то, как за окном сквозь белёсый чеджуйский туман начинает пробиваться первый, чистый луч зимнего солнца. — Выстояли. Теперь этот дом действительно свободен.

Со Ын подняла голову, вытерла слёзы у бабушки и улыбнулась своей самой тёплой, настоящей улыбкой:

— Давайте доедим наш праздничный ттокгук. Он ведь ещё совсем горячий.

…Троица с позором, спотыкаясь на скользких базальтовых камнях, выскочила за ворота.

Быстро отбежав от дома Кан Чхоль Мина на безопасное расстояние, где их уже не могли достать ни сеульские юристы, ни дедушкин топор, они умерили бег и перешли на торопливый шаг. Пьяный отец, тяжело дыша и ругаясь сквозь зубы, держался за вывернутое запястье, а сын-придурок угрюмо пнул носком рваного кроссовка мелкую гальку на узкой деревенской улочке.

Мачеха, убедившись, что погони нет, резко остановилась и поправила съехавшую набок пережжённую «химию». На её бледном от недавнего испуга лице страх мгновенно сменился привычной, ядовитой хитростью и застарелой, неутолимой жадностью. Бегающие глазки женщины зловеще блеснули, когда она обернулась и посмотрела в сторону крыши дома, над которой поднимался сизый праздничный дым.

Она с силой схватила сына за плечо, привлекая его к себе, и зашипела ему прямо в ухо с такой сочащейся ненавистью и ядом подлостью, какой Со Ын, пожалуй, не встречала даже в самых жестких кулуарах сеульского шоу-бизнеса:

— Ну ничего, Мин Су-я… Не хнычь! Ничего еще не окончено! Мы обязательно придумаем, как с этой сеульской дряни все эти деньги содрать до единой воны! Теперь она богачка, её по телевизору показывают, ей есть что терять! Мы найдём на неё управу, найдем её слабое место… И поверь мне, с помощью её миллиончиков мы еще будем жить легко и безбедно, а она у нас в ногах валяться будет!

Парень лишь молча и нагло ухмыльнулся в ответ, шмыгнув носом, после чего вся троица растворилась в белёсом, прохладном чеджуйском тумане.