Воняет прокисшим пивом, дешевым табаком и безысходностью. В четыре утра полуподвальная наливайка на окраине Каштака выглядела как преддверие ада для тех, кто не прошел дресс-код в основной котел. Впрочем, после того, что они пережили пару часов назад, местный контингент казался милыми, пушистыми котятами.

Саава и капитан Воронов сидели в самом темном углу, за колченогим пластиковым столом, щедро усыпанным пеплом. На клеенке, между мятой пачкой сигарет и тарелкой с заветренной колбасой, выстроилась целая батарея пустых бутылок дешевой водки.

Они бухали по-черному.

Глушили стаканами, не чокаясь и не произнося тостов. Просто вливали в себя обжигающую, мерзкую жидкость в отчаянной попытке залить ревущий в крови адреналин и вытравить из памяти сладковатый, тошнотворный запах горящего человеческого жира.

Саава смотрел на свои руки. Кожа на сбитых костяшках воспалилась, под ногтями запеклась чужая кровь. Руки больше не дрожали — их сковало тяжелым, свинцовым оцепенением.

Воронов напротив него курил уже, кажется, третью сигарету подряд, стряхивая пепел прямо на пол. Лицо капитана, наполовину отмытое от копоти в грязном туалете наливайки, осунулось и постарело лет на десять.

— Знаешь, юрист, — хрипло, со свистом выдавил опер, плеснув себе еще полстакана. — Я вот сижу и думаю. Завтра — точнее, уже сегодня — приедут дяди в красивых костюмах. Из ФСБ приедут, из УСБ приедут. Из следственного комитета. И будут они меня, простого сибирского капитана, очень долго и вдумчиво любить в мозг.

Воронов опрокинул стакан, занюхал рукавом прожженной кожанки и криво усмехнулся.

— «Товарищ капитан, — передразнил он чей-то невидимый, строгий голос. — А расскажите-ка нам, как так вышло, что весь личный состав дежурной смены оказался мертв, отдел сгорел дотла вместе с вещдоками, а выжили только вы и студент, задержанный за драку?». И что я им отвечу? «Да вы знаете, товарищ полковник, к нам тут полтергейст заглянул на огонек, вселился в прапорщика Иванова, и мне пришлось сжечь его к хуям конфискованным спиртом». Меня же в дурку закроют, юрист. В лучшем случае. В худшем — повесят на меня организацию массового убийства и поджог.

Саава молчал. Он взял свою стопку, налил до краев и выпил залпом, даже не поморщившись. Водка провалилась в желудок, как вода в сухой песок.

В этом и была проблема.

Алкоголь его не брал. Физиологически не мог пробиться сквозь броню из кортизола и адреналина, которыми был накачан его организм. Рецепторы выгорели, психика зависла в режиме сверхбоевой готовности. Он чувствовал, как эта прозрачная отрава обжигает пищевод, но в голове не было ни легкости, ни дурмана, ни спасительного забытья. Только кристально чистая, холодная, звенящая пустота, в которой продолжало биться осознание того, что картонный мир окончательно рухнул.

— Водка не работает, — глухо констатировал студент, отодвигая пустую бутылку.

Он поднял на опера тяжелый, темный взгляд. Ему нужно было что-то другое. Разрядка гораздо мощнее, чем может дать этиловый спирт. Ему нужно было перебить животный страх животным же инстинктом.

Воронов внимательно, по-волчьи посмотрел на парня, оценивая степень его отчаяния. Потом медленно затушил окурок в тарелке с колбасой и тяжело поднялся.

— Понял тебя, — капитан бросил на стол пару смятых тысячных купюр. — Значит, будем менять терапию. Пошли, физик. Клин клином вышибают. Знаю я тут одно место. Никакой мистики, только суровая физиология.

Место, куда его притащил Воронов, находилось в неприметном подвале элитной новостройки. Никаких вывесок, только глухая железная дверь и камера видеонаблюдения над ней. Капитана здесь знали. Короткий кивок охраннику — и они оказались в царстве приглушенного неонового света, тяжелых бархатных штор и густого аромата пачули, который должен был настраивать на расслабление, но после пожара в отделе казался Сааве запахом формалина.

Опер растворился в полумраке коридора, а студента препроводили в отдельную комнату, больше похожую на будуар.

Из скрытых динамиков лился тягучий, гипнотический лаунж. На массажной кушетке, застеленной чистыми полотенцами, лежал Саава — лицом вниз, уткнувшись лбом в специальный вырез. В комнате было тепло, даже жарко, но его била мелкая, противная дрожь.

Дверь неслышно открылась. Вошла девушка. В полумраке он видел лишь ее силуэт — тонкая фигура, минимум белья, длинные волосы. Она молча подошла, растерла в ладонях теплое, пахучее масло и положила руки ему на плечи.

По сценарию нормальной жизни, в этот момент он должен был растечься по кушетке, отдаться умелым рукам и позволить грубой, примитивной физиологии смыть весь пережитый стресс.

Но нормальная жизнь для Саавы закончилась прошлой ночью у «Двух гусей».

Ее руки скользнули по его лопаткам. Девушка удивленно цокнула языком:

— Какой ты зажатый… Прямо каменный весь. Расслабься, мальчик.

Она попыталась размять широчайшие мышцы спины, но пальцы наткнулись на сопротивление, сравнимое с бронежилетом. Мышцы Саавы были сведены судорогой паранойи. Он не мог расслабиться. Организм воспринимал прикосновения не как ласку, а как угрозу, ожидая, что сейчас эти тонкие пальцы сомкнутся на его шее.

Девушка, решив поменять тактику, чуть подалась вперед, касаясь его бедер своими, и провела длинными, острыми ногтями вдоль его позвоночника — от поясницы к шее. Движение было медленным, интимным, обещающим продолжение.

Сааву коротнуло.

Вместо возбуждения мозг выдал ему ослепительную, жуткую вспышку: черные провалы глаз одержимого прапорщика, игольчатые зубы твари из тумана, чавкающий звук рвущейся плоти. Ему показалось, что это не ногти скользят по его коже, а бритвенно-острые когти пытаются вскрыть ему спину.

Инстинкт выживания сработал на опережение, отключив сознание.

Саава перекатился на спину с нечеловеческой, пугающей скоростью. Он не успел подумать — тело всё сделало само. Рука метнулась вверх, намертво, стальным капканом перехватывая тонкое запястье массажистки, остановив его в дюйме от своего лица.

Девушка испуганно вскрикнула.

Она попыталась вырваться, но хватка студента была просто звериной. Саава тяжело дышал, расширенными, безумными глазами глядя на её лицо. В мигающем свете красного неона миловидные черты казались ему пластилиновой маской, которая вот-вот должна потечь, обнажая безгубую пасть с рядами иголок.

— Пусти! Больно же, придурок! — взвизгнула она, свободной рукой пытаясь разжать его пальцы.

Наваждение схлынуло так же резко, как и накатило.

Саава сморгнул пот со лба. Перед ним была просто перепуганная девчонка в кружевном белье, на запястье которой уже наливались синяки от его пальцев.

Он резко разжал руку. Девушка отшатнулась, прижимая ушибленную кисть к груди, и с ужасом посмотрела на этого странного, дикого клиента со сбитыми в кровь костяшками.

— Прости, — хрипло, сорванным голосом выдохнул Саава.

Он сел на краю кушетки, уткнувшись лицом в ладони. Грудь тяжело вздымалась. Эксперимент опера провалился с треском. Клин не вышиб клин, он просто показал, что старый механизм сломан окончательно. Обычные человеческие радости — алкоголь, секс, гедонизм — больше не работали. Они потеряли смысл в мире, где в любой момент из темноты может вынырнуть нечто, способное вывернуть тебя наизнанку.

Он молча поднялся, натянул джинсы и куртку. Бросив на кушетку пару тысячных купюр — за молчание и испуг — Саава вышел из кабинета, оставив девушку в растерянном оцепенении. Ему нужно было домой. Ему нужно было отмыться.

Дверь съемной квартиры щелкнула замком, впуская Сааву в мертвую, звенящую тишину. Парень тяжело привалился спиной к косяку, сползая по нему вниз, пока не оказался сидящим на полу прихожей. От одежды, волос и самой кожи разило невообразимым, тошнотворным коктейлем: едким пеплом сгоревшего РОВД, подкисшей водкой, чужой запекшейся кровью и приторным, въедливым пачули из подпольного борделя. Этот запах был квинтэссенцией прошедшей ночи, липким саваном, из которого хотелось немедленно вырваться.

Раздевался студент дергано, на автомате. Прожженная куртка полетела прямо на пол. Порванная футболка, перепачканная сажей и бурыми пятнами, отправилась следом, в мусорное ведро. Саава шагнул в душевую кабину и одним резким движением выкрутил кран в крайнее синее положение.

Ледяная вода ударила по макушке, перехватывая дыхание. Блондин судорожно выдохнул, намертво вцепившись пальцами в скользкий кафель. Заморозить. Остановить мысли. Погасить внутренний пожар. Но водопроводная вода была просто водой, она не имела ничего общего с тем хтоническим, высасывающим душу могильным минусом, который заморозил решетку в «обезьяннике». Лед из душа не приносил забвения.

Рывок рычага в обратную сторону.

Холодный поток мгновенно сменился крутым, обжигающим кипятком. Ванную комнату заволокло густым, удушливым паром. Саава схватил жесткую, как наждачка, мочалку, выдавил на нее половину флакона геля и начал скрести тело. Маниакально. Остервенело. Он сдирал с себя въевшуюся копоть, стирал невидимые прикосновения мертвецов, выжигал липкое масло с чужих пальцев. Кожа пошла красными, воспаленными полосами, местами почти до крови, но парень не останавливался. Физическая боль от кипятка и жесткой губки отрезвляла, якорила в реальности. Ему нужно было соскоблить с себя этот кошмар вместе с верхним слоем эпидермиса.

Выбравшись из кабинки, он даже не взглянул в зеркало, плотно затянутое пеленой конденсата. Просто не хотел видеть того, кто оттуда на него посмотрит.

Вытеревшись жестким полотенцем, студент достал из аптечки перекись и бинты. Разбитые, распухшие костяшки саднили тупой, пульсирующей болью. Перекись зашипела, выедая грязь из содранных ран. Саава методично, виток за витком, туго перетянул кисти белой марлей, надежно фиксируя суставы. Теперь его руки выглядели как инвентарь уличного бойца, а не будущего лощеного адвоката с идеальным маникюром.

Свежее белье. Чистые джинсы. Темная, пахнущая кондиционером толстовка.

Визуально он снова стал нормальным, опрятным человеком, городским жителем, собирающимся на учебу. Иллюзия порядка была восстановлена. Но стоило Сааве втянуть носом воздух, как желудок скрутило спазмом. Ни кипяток, ни парфюмированный гель не помогли. Фантомный запах жженой бумаги, паленого спирта и плавящегося человеческого жира никуда не исчез. Он не остался на одежде или коже. Он намертво въелся в саму подкорку, пропитав собой каждый нейрон и каждую мысль.

Утро на кухне началось с ритуала. Сааве жизненно необходимо было зацепиться хоть за какую-то иллюзию нормальности, доказать себе, что он еще не превратился в того загнанного зверя, которым был пару часов назад в наливайке. Что он всё еще эстет, студент юрфака, человек, который контролирует свою жизнь.

Он подошел к дорогой кофеварке, нажал кнопку прогрева и начал методично перемалывать зерна. Никакой паники, никаких резких движений. Руки, плотно стянутые белыми бинтами, двигались точно и выверенно. На плите не шкварчала пережженная яичница-месиво — сегодня он готовил идеальный, выверенный по таймингу скрембл со шпинатом.

Золотистая яичная масса плавно сворачивалась на сковороде под лопаткой. Рядом, на стильной черной тарелке, уже лежали аккуратно нарезанные ломтики авокадо, сбрызнутые лимонным соком, и пара тостов из зернового хлеба. Кофемашина заурчала, наполняя кружку густым, черным как смоль эспрессо. Аромат дорогой арабики поплыл по кухне, обещая заряд бодрости и вкус спокойной жизни.

Всё было как раньше. Идеальный натюрморт из глянцевого журнала. Идеальное утро успешного человека.

Саава сел за стол, аккуратно расправив салфетку. Взял вилку и отломил кусочек горячего, нежного скрембла. Поднес ко рту, прожевал.

Лицо студента окаменело.

Он жевал, но рецепторы на языке упорно отказывались передавать в мозг правильные сигналы. Вместо вкуса сливочного масла и нежного яйца он чувствовал серую, безвкусную, ватную массу. Еда казалась пластиковым муляжом из Икеи, текстурой из дешевой видеоигры. Организм, травмированный животным ужасом и запредельными дозами адреналина, просто не воспринимал утонченные вкусы — для выживания они не требовались.

Саава сглотнул вязкий ком и потянулся к кружке. Кофе. Кофе должен сработать. Эта горькая, ароматная влага всегда приводила его в чувство.

Он сделал большой глоток. И едва не выплюнул его прямо на идеальную тарелку.

Спешелти-арабика, заваренная по всем канонам, на вкус оказалась концентрированной золой. Горькой, вяжущей жижей, в которой отчетливо читались ноты сгоревшей проводки, расплавленного пластика и… технического спирта. Того самого, которым он заливал пол в отделении.

Фантомный вкус пепла осел на нёбе, окончательно добив иллюзию.

Саава медленно поставил кружку на стол. Рука в бинтах дрогнула. Идеальный завтрак лежал перед ним издевательской насмешкой. Никакой эстетики. Никакой нормальности. Ритуалы сытого, картонного мира больше не работали в его новой, изнанковой реальности. Картинка была правильной, но содержание выгорело дотла.

Парень молча сдвинул тарелку на край стола, поднялся и пошел обуваться. Нужно было идти в университет. Туда, где люди всё еще верили, что кофе имеет вкус, а Уголовный кодекс защищает от смерти.

Коридоры юридического факультета гудели, как растревоженный улей. Возле расписания и на широких подоконниках сбивались плотные кучки студентов, уткнувшихся в экраны смартфонов. Из динамиков тут и там неслись обрывки утренних новостных сводок: «Чрезвычайное происшествие в Томске… взрыв бытового газа… ветхая проводка стала причиной трагедии… здание РОВД выгорело практически полностью…»

Саава шел по рекреации, чувствуя себя призраком среди живых. Взрыв газа. Ну да, разумеется. Воронов всё-таки выдал ту самую шедевральную объяснительную для генералов, виртуозно списав огненный вал из паленого спирта и расплавленных хтонических упырей на гнилые трубы. Картонный мир спешно, суетливо заклеивал прореху в декорациях скотчем официальных версий, чтобы обыватели могли спокойно пить свой утренний латте.

— Саава! Твою мать, ты живой?! — раздался громкий, сорванный голос.

К нему метнулась толпа однокурсников во главе со старостой Максом. Все на курсе прекрасно знали, куда именно вчера вечером патрульный «бобик» увез главную звезду потока. Десятки глаз уставились на бледное лицо блондина, на глубокие, почти черные тени под глазами и плотно забинтованные кисти рук.

Парень замер. Внутри на секунду всколыхнулась глухая, первобытная тоска, но инстинкт выживания тут же потребовал мимикрии. Нужно было выдать им то, что они хотели увидеть. Сыграть привычную роль, чтобы не задавали лишних вопросов.

Лицо студента исказила широкая, ослепительная улыбка. Мышцы свело от фальши, но Саава выкрутил тумблер своего внутреннего маниакального весельчака на полную катушку.

— А вы уже скинулись мне на венок? Расслабьтесь, народ! — громко, с излишней, театральной бодростью заявил он, раскинув забинтованные руки в стороны, словно приветствуя публику. — Всё под контролем! Да это просто Макс вчера неудачно покурил у архива, инфа сотка! Зато, прикиньте, мое дело о разбитых носах тех гопников сгорело к чертовой матери! Вместе с кабинетом следака, показаниями и терпилами! Слава российской коррупции и ветхим коммуникациям! Правосудие очищается огнем, господа присяжные!

Он засмеялся.

Но вместо привычного, обаятельного бархатного смешка, который всегда обезоруживал преподавателей и сводил с ума девчонок, из горла вырвался совершенно другой звук. Резкий. Каркающий. Надрывный и пустой. Это был скрежещущий смех висельника, которому только что зачитали смертный приговор, а потом, пока надевали петлю, рассказали глупый анекдот.

Веселье длилось секунд десять. Звук гулким эхом отражался от высоких потолков коридора, пока блондин не осознал, что смеется в абсолютной, звенящей тишине.

Однокурсники не поддержали шутку. Улыбки на их лицах увяли, стремительно сменившись растерянностью и инстинктивной, животной тревогой. Макс неловко переступил с ноги на ногу, пряча глаза от безумного, потемневшего взгляда друга. Вся толпа неуловимо, синхронно подалась назад, словно от прокаженного.

Они ничего не знали про тварей из тумана, про одержимых ментов и запах жареной плоти. Но их древний, вшитый в подкорку человеческий инстинкт безошибочно считывал сигнал: стоящий перед ними парень сломан, непредсказуем и находится далеко за гранью нормальности.

Неловкую, вязкую тишину, повисшую в коридоре, разорвал стук каблучков. Толпа однокурсников расступилась, пропуская Алину. Девушка, как всегда безупречная, сегодня выглядела встревоженной. Легкая складка залегла между идеальными бровями. Она подошла вплотную, игнорируя напряжение, исходящее от парня, и попыталась заглянуть ему в глаза.

— Саава… — голос Алины был тихим, почти интимным. В нем не было привычных кокетливых ноток, только искреннее беспокойство. Она протянула руку, собираясь коснуться его нелепых, проступающих кровью бинтов. — Что там случилось ночью? Ты весь горишь. Тебе нужна помощь? Мы можем отменить субботу, я всё понимаю…

Вчера эта забота стала бы идеальным поводом для перехода на новый уровень. Саава выдал бы изящный, саркастичный комментарий о полицейском беспределе, и они пошли бы пить кофе.

Но сегодня, глядя на ее тонкую, красивую руку с безупречным маникюром, он видел только кусок нежного, теплого мяса, который тварь из тумана откусит за долю секунды.

Саава резко отшатнулся, словно от удара током, не позволив ей дотронуться до себя.

— Не трогай, — бросил он жестко, громче, чем следовало.

Алина замерла с протянутой рукой, широко распахнув глаза от неожиданности. Подруги за ее спиной возмущенно ахнули.

— Саав, ты чего? — растерянно пробормотала девушка, пытаясь свести всё в шутку. — Я же просто…

— Просто не лезь, Алина, — голос студента стал ледяным, мертвым и абсолютно безразличным. Он рубил слова, как мясник кости. Никакой игры, никакого обаяния. Только циничная, холодная отстраненность. — И субботу мы не отменяем. Мы ее просто вычеркиваем. У меня нет времени на весь этот детсад и выслушивание твоих проблем. Так что давай каждый останется при своих.

Он смотрел прямо на неё, но взгляд его был пустым, как у манекена. Девушка побледнела. Изящный румянец сошел с щек, губы обиженно дрогнули. Такого публичного, грубого, ничем не мотивированного отшива от первого красавчика факультета не ожидал никто.

— Ты… ты просто придурок, — тихо, срывающимся голосом выдавила Алина, развернулась на каблуках и, проталкиваясь сквозь притихшую толпу, быстро пошла прочь.

Подружки метнулись за ней, кидая на блондина презрительные, злые взгляды.

Саава проводил их спины равнодушным взглядом. Внутри не было ни сожаления, ни стыда. Только глухое, мрачное удовлетворение. Он только что уничтожил все мосты, выжег поляну вокруг себя.

Девушка в шоке, оскорблена и обижена. Это прекрасно. Значит, она не будет искать с ним встреч. Не будет пытаться лезть ему в душу. Значит, ОНО не сможет использовать ее как приманку или как слабое звено. Саава сознательно поместил себя в жесткий, абсолютный карантин. В мире, где вокруг бродят свихнувшиеся мясные куклы и твари без глаз, одиночество — это не проклятие. Это единственная тактика выживания.

И для него, и для них.

Университетский тир встретил студента привычной прохладой, запахом пыли и спрессованного изолона. После пар подвал был почти пуст, если не считать дремлющего в каморке тренера. Саава молча прошел к своему шкафчику, стараясь не тревожить свежие раны под тугими бинтами.

Сборка лука всегда была для него сродни медитации. Прикрутить плечи, защелкнуть полочку, проверить натяжение тетивы. Привычная тяжесть холодного композита в руках должна была принести успокоение, вернуть тот самый утраченный дзен и чувство абсолютного контроля над физикой пространства.

Парень вышел на огневой рубеж. Вдох. Выдох. Привычная стойка, идеальный баланс.

В восемнадцати метрах от него, ярко освещенная спотами, висела мишень. Идеальный, неподвижный желтый круг. Центр бумажной вселенной.

Саава поднял оружие, плавно растянул двадцать килограммов усилия, зафиксировал кисть под челюстью. Пип-сайт лег ровно на линию прицела. Желтое пятно послушно замерло в фокусе. Идеальная статика. Безупречная геометрия. Осталось только расслабить пальцы, чтобы отправить карбоновую стрелу точно в «яблочко».

Но выстрела не произошло.

Блондин смотрел на бумажный круг, и внутри него росла глухая, ледяная ярость. Какая же это всё чушь. Стерильная, лабораторная иллюзия безопасности. Эта бумажка никуда не дернется. Она не попытается откусить ему лицо, не прыгнет с потолка и не попрет на него сквозь стену горящего спирта, вытянув мертвые руки.

Спортивная стрельба была мертва. Она осталась там же, где процессуальные нормы и планы на сытую жизнь — в сгоревшем прошлом. Твари из изнанки не дадут ему времени на правильную изготовку и контроль дыхания. Чтобы выжить в новой реальности, ему нужно уметь бить навскидку. По непредсказуемым, дерганым мишеням. В условиях жесткого, животного стресса, когда сердце колотится в горле, а адреналин сжигает сосуды.

С тихим щелчком Саава сбросил натяжение. Тетива мягко вернулась в исходное положение.

Студент медленно опустил лук. Взгляд его потемневших, провалившихся глаз стал расчетливым и жестоким. Бумажные круги больше не имели смысла. Ему нужна была живая, динамическая практика. Объект, который умеет бояться, бегать и судорожно уворачиваться.

Губы парня тронула кривая, недобрая усмешка. Он прекрасно знал, где именно на районе можно найти отличный, а главное — совершенно бесплатный инвентарь для таких тренировок. И этот инвентарь всё еще торчал ему крупный должок за вчерашний вечер.

Густые, чернильные сумерки накрыли Томск быстро, как это всегда бывает в Сибири перед началом настоящих холодов. В районе старых гаражных кооперативов и переплетенных труб теплотрассы на окраине города нормальные люди старались не появляться после захода солнца. Это была территория дешевого пива, семечек и сомнительных уличных понятий.

Для Саавы теперь это был просто полигон.

Он двигался между ржавых металлических коробок бесшумно, как скользящая тень. Темная толстовка сливалась с сумраком, бинты на руках были спрятаны в карманы куртки. На плече висел длинный, зачехленный тубус с тренировочными стрелами. В правой руке, опущенной вниз, он привычно и легко сжимал матовую рукоять собранного спортивного лука.

Хищник вышел на охоту, и инстинкты вели его безошибочно.

Он вычислил их быстро — по громкому, гогочущему смеху, красному огоньку сигареты и звону пустых бутылок. Троица расположилась на излюбленном месте — бетонной плите, накрывающей тепловой узел, прямо за гаражами. Они пили пиво, грелись от труб и, судя по обрывкам разговора, активно хвастались, как технично «наказали лоха-студентика» руками полиции. Тот самый здоровяк со сломанным носом, теперь заклеенным нелепым белым пластырем, вещал громче всех, размахивая полторашкой.

Саава остановился в глухой тени, метрах в пятнадцати от плиты. Идеальная дистанция для работы.

Он плавно, без единого звука, вытащил из тубуса первую стрелу. Тренировочный наконечник — не охотничий «бродхед» с лезвиями, а тупая стальная пуля. Не убьет, если не попасть в висок, но кость или ребро сломает гарантированно. Парень защелкнул хвостовик на тетиве.

Выверенный, глубокий вдох. Шаг из темноты в желтоватый круг света от далекого фонаря.

— Вечер в хату, арестанты, — негромко, но так, что слова отчетливо прорезали морозный воздух, произнес блондин.

Гопники синхронно обернулись, едва не поперхнувшись пивом. Несколько секунд они непонимающе пялились на внезапно материализовавшегося из ниоткуда вчерашнего обидчика. Их мозги, затуманенные дешевым алкоголем, отказывались складывать пазл: что этот «терпила», которого вчера увезли менты, делает здесь, да еще и с какой-то странной, длинной палкой в руках?

Первым отмер здоровяк с пластырем. Узнавание мгновенно переросло в бычью, инстинктивную агрессию.

— Э, ты чё тут забыл, утырок?! — взревел он, спрыгивая с плиты и агрессивно надвигаясь на студента. — Тебе вчера в обезьяннике мало вломили? А ну иди сюда, сука, я тебя сейчас сам порву!

Двое других, ободренные лидером, тоже угрожающе поднялись, похрустывая костяшками. Они всё еще не понимали, что правила игры изменились. Что перед ними больше не заносчивый юрист, а человек, который прошлой ночью жег людей заживо, чтобы выжить.

Саава даже не моргнул. Он просто поднял лук и, не целясь, привычно и плавно растянул тетиву. Двадцать килограммов смертоносной геометрии замерли, глядя прямо в грудь надвигающемуся здоровяку.

Здоровяк сделал еще один широкий, наглый шаг, занося руку с полторашкой.

Пальцы Саавы разжались.

Хлопок тетивы прозвучал в морозном воздухе хлестко, как удар пастушьего кнута. Карбоновая стрела смазанной черной линией вспорола пространство. Тяжелая пластиковая бутылка в руке гопника взорвалась с оглушительным треском, окатив всю троицу фонтаном пенного пива. Тренировочный стальной наконечник прошил тару насквозь, вырвал ее из пальцев и с мерзким визгом срикошетил от бетонной стены куда-то в темноту.

Главарь истерично вскрикнул, отдернув отсушенную, гудящую от удара кисть. Вся его бычья спесь, подогретая дешевым алкоголем, испарилась за какую-то жалкую долю секунды, сменившись первобытным, парализующим шоком. Двое других замерли, открыв рты и тупо глядя на лужу у своих ног.

Лучник плавно опустил правую руку к тубусу и, не отрывая взгляда от мишеней, вытянул следующий снаряд. Короткий щелчок хвостовика, садящегося на гнездо. Плавное, неумолимое натяжение.

— Динамическая мишень, — ровным, абсолютно мертвым голосом произнес блондин. В его глазах отражался тусклый свет далекого фонаря, делая их похожими на два куска льда. — Фора три секунды. Бегите, суки.

До них дошло не сразу. Но когда острие стрелы качнулось, нацелившись прямо в колено застывшего здоровяка, инстинкт самосохранения наконец пробил хмель.

Они рванули с места, сбивая друг друга, скользя по обледенелому бетону и оглашая гаражный кооператив паническим матом.

Охота началась.

Саава не побежал следом. Он двинулся за ними упругим, хищным шагом, математически выверяя углы и срезая дистанцию. Ему не нужно было рвать сухожилия — у него был радиус поражения, идеальная геометрия пространства и двадцать килограммов кинетической энергии на кончиках пальцев.

Визг тетивы. Стрела с хрустом вонзилась в мерзлую землю ровно в сантиметре от кроссовка замыкающего гопника. Тот дико завизжал, споткнулся, проехался коленями по асфальту, обдирая их в кровь, но тут же вскочил и припустил вдвое быстрее, задыхаясь от ужаса.

Следующий выстрел. Карбоновый стержень со змеиным шипением прошел над самым ухом здоровяка, прорвав ткань капюшона, и со звоном отскочил от ржавых ворот гаража. От этого звука — сухого, безжалостного свиста смерти, пролетающей в миллиметре от виска, — у ублюдков окончательно сдали нервы.

Студент методично загонял их в тупики, заставлял метаться между кирпичными стенами, кустами и трубами теплотрассы. Он не давал им остановиться ни на секунду. Как только кто-то из троицы пытался перевести дыхание, припав к холодному металлу гаража, рядом с его лицом с грохотом врезался стальной болт, высекая искры.

Для гопоты это был кромешный, сюрреалистичный ад. Взрослые, агрессивные парни рыдали в голос, размазывая по грязным лицам сопли, пот и слезы. Они умоляли отпустить, хрипели сорванными голосами, спотыкались, падали в грязь и снова ползли, подгоняемые летящими в спину стрелами.

А для Саавы это была лучшая, самая эффективная терапия.

С каждым новым выстрелом, с каждым безупречным спуском тетивы он выдавливал из себя пережитый ночью ПТСР. Твари из тумана не чувствовали боли, не знали страха и ломали законы мироздания. Но здесь, на этом заплеванном пустыре, физика работала безупречно. Страх его жертв был осязаемым, настоящим, животным. Наблюдая, как они скулят и бьются в истерике, парень по капле возвращал себе утраченное равновесие. Отдача лука била в ладонь, якоря его в реальности. Он снова становился хозяином положения, человеком, который диктует правила и контролирует пространство в этом сломанном, сходящем с ума мире.

Глубокая ночь окончательно вступила в свои права, выстудив улицы до хрустального звона. Саава брел по пустым тротуарам, переставляя ватные ноги исключительно на слепом, животном упрямстве. Адреналиновый пожар в крови потух, оставив после себя лишь едкую токсичную золу и абсолютное физическое истощение. Мир перед глазами студента слегка подрагивал и расплывался по краям, словно дешевая акварель под дождем. Тубус со стрелами невыносимо оттягивал плечо, а рукоять лука казалась отлитой из чугуна.

Где-то высоко над головой, перекрывая тусклое мерцание редких сибирских звезд, внезапно сгустилась плотная, осязаемая тьма. Бесшумно, плавно, словно гигантский бархатный саван, над спящим Томском скользнул исполинский крылатый силуэт.

По заснеженной улице прокатился резкий, сбивающий с ног порыв теплого ветра, пахнущего озоном и серой. В груди парня мелко завибрировал далекий, низкий гул, от которого тревожно задрожали стекла в панельных хрущевках.

Блондин остановился. Медленно, с трудом преодолевая сопротивление спазмированных мышц шеи, поднял голову и скользнул мутным, воспаленным взглядом по ночному небу.

Тень была просто колоссальной. Размах кожистых крыльев закрывал половину небосвода, а длинный хвост с шипастым гребнем терялся в низких облаках. Классическая, эталонная рептилия из древних мифов, решившая размять крылья над проводами и гаражными кооперативами.

Саава моргнул. Один раз. Второй.

Его мозг, и без того перегруженный пожарами, невосприимчивостью к водке, одержимыми прапорщиками и сафари на местную гопоту, посмотрел на эту эпическую картину, тяжело вздохнул и просто выдернул шнур из розетки восприятия. Защитный механизм психики захлопнул стальные створки.

— Опять с ТЭЦ выбросы, — хрипло, едва шевеля пересохшими губами, пробормотал парень, отворачиваясь от небесного свода. — Никаких, нахуй, птеродактилей. Я слишком заебался для этого.

Развернувшись, лучник продолжил свой путь, наглухо, железобетонно игнорируя пришествие сказки в реальный мир. Если система мироздания окончательно сошла с ума и решила запустить фэнтезийный патч на кривых сибирских серверах — это ее личные проблемы. У него был строгий лимит на охреневание, и он исчерпал его еще в дежурной части.

Спустя полчаса в замочной скважине съемной квартиры устало щелкнул ключ.

Студент ввалился в темную прихожую, даже не пытаясь нашарить выключатель. Сил не осталось ни на то, чтобы разуться, ни на то, чтобы стянуть пропахшую морозной пылью куртку. Парень просто дошел до спальни на автопилоте, споткнулся о край ковра и рухнул лицом вниз на неразобранную кровать.

Сознание выключилось мгновенно, милосердно оборвав трансляцию этой безумной реальности. Саава провалился в глубокий, черный как смоль мертвый сон, свернувшись калачиком прямо поверх покрывала. А в руках, крепко прижав к груди словно самого любимого в мире плюшевого медведя, он намертво сжимал собранный боевой лук и наполовину опустевший колчан.