Замогильный минус продолжал стремительно отвоевывать пространство. Воздух в камере предварительного задержания стал настолько густым и стылым, что каждый вдох обжигал легкие колючим льдом.
Саава сидел на нарах, инстинктивно поджав под себя ноги. В руках парень намертво сжимал свои тяжелые беговые кроссовки. Дежурный, оформлявший его час назад, строго по протоколу выдернул из них шнурки, лишив задержанного не только возможности повеситься, но и шанса нормально передвигаться. Теперь эта канцелярская педантичность грозила обернуться смертным приговором. Без нормальной фиксации стопы любая попытка пробежаться или нанести удар ногой закончится вывихнутым голеностопом.
Под потолком раздался сухой, резкий щелчок.
Длинная люминесцентная лампа не выдержала экстремального перепада температур и лопнула, осыпав обледенелый линолеум мелкой стеклянной крошкой. За ней с таким же треском взорвалась вторая в коридоре. Затем третья. Районный отдел полиции погрузился в зловещий полумрак, разбавляемый лишь тусклым, нервным миганием аварийных светодиодов.
В дежурной части, отделенной от коридора толстым бронированным стеклом «аквариума», повисла гробовая тишина. Оцепеневший лейтенант, так и не выпустив из рук осколки разорвавшегося стакана, пялился в темноту.
А из темноты уже выходили они.
Это не были призраки из дешевых ужастиков — никаких белых саванов, гремящих цепей или бледных лиц. Сущности выглядели как абсолютно черные, асимметричные силуэты, сотканные из густого, клубящегося тумана. Внутри этого мрака роились и мерзко вспыхивали крошечные искры, похожие на телевизионный белый шум, только спрессованный в жуткие антропоморфные формы. Их движения были дергаными, неестественными, словно у них выпадали кадры из анимации.
Силуэты даже не попытались выломать тяжелую железную дверь дежурки. Они просто скользнули вперед.
Бронированное стекло, способное выдержать пулю из автомата в упор, для них не являлось преградой. Туманные фигуры прошли сквозь физический барьер, не издав ни звука. Там, где их тела соприкоснулись с прозрачным пластиком, осталась лишь толстая корка черной, искрящейся изморози.
Лейтенант наконец-то отмер. Инстинкт самосохранения пробил оцепенение. Полицейский распахнул рот, чтобы заорать, и судорожно рванул кобуру на поясе.
Но он фатально опоздал. Экзорцизм наизнанку в реальной сибирской жизни оказался лишен всякого киношного пафоса. Никакой подготовки, никаких латинских песнопений или борьбы душ.
Ближайший темный силуэт метнулся вперед смазанным пятном и с размаху ударил полицейского в грудь, мгновенно, без остатка втекая в чужую плоть. Офицер дернулся, словно через его позвоночник пропустили разряд в тысячу вольт. Крик захлебнулся, так и не сорвавшись с губ. Голова страшно, до хруста позвонков запрокинулась назад, а пальцы, уже сжавшие рукоятку табельного «Макарова», побелели от мертвой хватки.
Вторжение завершилось за долю секунды. Капкан захлопнулся окончательно.
Тело лейтенанта выгнуло неестественной, жуткой дугой. Тишину дежурной части разорвал влажный, громкий хруст — суставы и хрящи не выдерживали чудовищного внутреннего напряжения, перестраиваясь под нового хозяина. Офицер медленно опустил голову. Радужка и белки его глаз исчезли, затопленные сплошной, непроницаемой чернотой.
В этот момент дверь из комнаты отдыха распахнулась. В дежурку выскочил заспанный старший сержант, на ходу расстегивая кобуру.
— Лёха, ты чего? Какого хера свет… — начал было он, но слова застряли в горле.
Одержимый не издал ни звука. Никакого утробного рычания или животного воя, свойственного киношным зомби. Тварь в милицейской форме действовала пугающе осознанно, с холодной, машинной расчетливостью. Рука с табельным «Макаровым» взмыла вверх.
Прозвучали три оглушительных выстрела подряд.
Пули легли кучно, прошив грудь и шею напарника. Старший сержант отлетел назад, снося собой тяжелый металлический стул. На бронированное стекло «аквариума» изнутри брызнул густой красный веер, медленно сползая по стылому пластику уродливыми потеками.
Грохот пальбы в замкнутом пространстве сработал как сигнал тревоги. По коридорам загрохотали тяжелые ботинки, раздались встревоженные крики. На звуки выстрелов со второго этажа и из дальних кабинетов бросились дежурные оперативники и патрульные.
Это была бойня, больше похожая на конвейер.
Как только первые полицейские влетали в холл, из темных углов на них бросались ждущие своего часа искрящиеся силуэты. Черный туман мгновенно впивался в открытые рты, втягивался через ноздри, захватывая новые оболочки. Люди падали, бились в жутких судорогах, ломая собственные кости, а через секунду поднимались уже с абсолютно черными, мертвыми глазами. Те немногие, кто успел осознать происходящее и открыть огонь на поражение, падали под пулями своих же одержимых коллег. Отдел превратился в кровавую, сюрреалистичную мясорубку, где люди убивали друг друга в ледяном, мигающем мраке.
Саава метался по тесной камере, как загнанный в ловушку зверь. В руках он всё еще судорожно сжимал расшнурованные кроссовки. Парень прижался спиной к обледенелой стене, тяжело и часто дыша, не в силах оторвать взгляд от кровавой бани за бронированным стеклом.
В его воспаленном мозгу мелькнула дикая, злая мысль. Чертова ирония судьбы! Те самые менты, которые из-за пары мелких ублюдков посадили его в клетку, теперь работали пушечным мясом, принимая на себя весь удар. Решетка «обезьянника», лишившая его свободы, сейчас была единственным барьером, защищающим от верной смерти. Пока они жрут друг друга, он в относительной безопасности.
Но эта утешительная иллюзия прожила недолго.
Одержимый лейтенант, всё это время стоявший неподвижно посреди залитой кровью дежурки, медленно повернул голову. Черные, пустые провалы глаз безошибочно уставились сквозь заляпанный кровью пластик прямо в темноту камеры. Прямо на замершего студента.
Мертвые губы офицера растянулись в жуткой, неестественно широкой улыбке, и он, хрустя суставами, сделал первый тяжелый шаг в сторону выхода из «аквариума». В сторону железной решетки.
Одержимый лейтенант уже занес руку с табельным оружием, чтобы выстрелить в замок «аквариума» и выйти в коридор, когда массивная деревянная дверь со стороны служебных кабинетов с грохотом отлетела к стене.
В залитую кровью и мигающим светом дежурку ввалился капитан уголовного розыска Воронов. Помятый, с глубокими мешками под воспаленными глазами, щетиной и в накинутой поверх мятой рубашки расстегнутой кожанке. Опер не выглядел напуганным. Он выглядел смертельно уставшим и доведенным до абсолютного, холодного бешенства.
— Да вы в край охуели! — рявкнул сыщик и, не тратя времени на предупредительные в воздух, начал палить на поражение.
Грохот выстрелов ударил по барабанным перепонкам. Воронов работал жестко, всаживая свинец прямо в центр масс. Девятимиллиметровые пули прошивали тела бывших сослуживцев, рвали форменную ткань и вышибали из спин брызги черной, густой жижи вместо привычной крови.
Но это их даже не замедлило. Боли для этих мясных кукол больше не существовало. Лейтенант, получив две пули в грудь, лишь слегка дернулся от кинетического удара, мерзко хрустнул пробитыми ребрами и, неестественно дергая головой, продолжил переть на стрелка.
— Твою мать, терминаторы хуевы! — рыкнул сыщик.
Поняв, что огнестрел против этой хтони работает как рогатка, он отскочил назад, в узкий коридор блока с камерами, и с размаху захлопнул за собой тяжелую решетчатую дверь. Стальной засов лязгнул ровно за долю секунды до того, как в прутья с той стороны врезалась толпа одержимых. Металл жалобно заскрежетал, принимая на себя вес человеческих тел, подгоняемых черным туманом.
Капитан отстегнул пустой магазин и привычным, отработанным движением загнал в рукоять новый. Затвор клацнул. Судя по хмурому лицу Воронова, патроны были на исходе. Тяжело дыша, мужчина окинул взглядом тесный тамбур перед камерами. Увидел труп сержанта, застреленного в самом начале бойни, наклонился и резким рывком сорвал с его ремня связку ключей. Следом поднял с залитого кровью линолеума черную резиновую дубинку.
Затем его тяжелый взгляд сфокусировался на Сааве, который стоял у прутьев своей камеры, прижимая к груди кроссовки.
Следователь в два шага преодолел расстояние до «обезьянника». Ключ с металлическим скрежетом вошел в скважину, провернулся, и створка камеры со стоном поползла в сторону.
— Вылезай, юрист! — хрипло выдохнул Воронов, швыряя блондину под ноги дубинку. — Хватай демократизатор, у нас тут зомби-апокалипсис по спецтарифу! Патроны кончаются, а мне нужны свободные руки.
Саава медленно шагнул из клетки в ледяной коридор. Все адвокатские замашки, весь сарказм и лоск испарились без следа. Сейчас перед матерым ментом стоял не отличник юрфака, а загнанный зверь с пустым взглядом и разбитыми в мясо костяшками. Парень молча кивнул, не задавая лишних вопросов, и опустился на колено, чтобы подобрать оружие.
Железная решетка, отделяющая тамбур от дежурной части, ходила ходуном. Одержимые молча, с пугающим, монотонным упорством бросались на прутья, оставляя на холодном металле куски собственной плоти и вмятины. Ледяной воздух вибрировал от тяжелых, глухих ударов. Времени до того, как они свернут засов, оставались секунды.
Саава проигнорировал брошенную опером дубинку. Резиновая палка — это отличный аргумент против пьяного дебошира, но против мясной куклы, у которой отключены болевые рецепторы, ей банально не хватит останавливающего действия.
Студент лихорадочно огляделся. Опер кивнул на валяющийся рядом с убитым сержантом табельный «Макаров»:
— Ствол возьми. Предохранитель вниз, и тупо жми на спуск, тут не тир, не промажешь.
Но блондин отрицательно мотнул головой, даже не потянувшись к оружию. Он был лучником. У него была наработана идеальная моторика на натяжение тетивы, а не на огнестрел. В условиях паники, без привычного хвата и контроля отдачи, он скорее прострелит колено себе или этому самому оперу. Ему нужно было то, что он понимал на уровне рефлексов — кинетическая энергия, масса и жесткий контроль дистанции.
Взгляд Саавы зацепился за стену. На стандартном пожарном щите висел пузатый, ярко-красный порошковый огнетушитель ОП-5.
Парень шагнул к щиту и одним резким движением сдернул тяжелый стальной цилиндр с креплений. Пять килограммов порошка плюс массивный металлический корпус. Почти восемь килограммов абсолютной жестокости. Если перехватить его двумя руками за горловину и раструб, получается сокрушительное дробящее оружие с идеальным радиусом поражения. То, что нужно, чтобы держать тварей на расстоянии полутора метров — вне зоны внезапного броска.
Саава взвесил красный баллон в руках, ловя центр тяжести, и исподлобья посмотрел на капитана потемневшими глазами:
— Я не по пушкам, Воронов. Я по физике твердого тела. Погнали.
Железный засов решетки жалобно заскрежетал, начиная выгибаться под натиском тел.
— Уходим, пока нас тут не утрамбовали! — гаркнул Воронов, отталкивая Сааву к запасной двери, ведущей в административный коридор. Опер выстрелом в упор вышиб замок, пнул дверь ногой, и они вывалились в длинный, узкий переход, залитый пульсирующим светом аварийных красных ламп.
Но путь к отступлению уже был перекрыт.
В десяти метрах впереди, заполнив собой почти всё пространство от стены до стены, стоял дежурный прапорщик. При жизни это был огромный, грузный мужик с пудовыми кулаками. Теперь же, накачанный хтоническим черным туманом, он казался настоящим танком. Форменная куртка трещала по швам на неестественно раздувшихся мышцах, изо рта густо капала вязкая черная слизь, с шипением прожигая обледенелый линолеум.
Увидев живых, прапорщик не стал рычать. Он просто тяжело сорвался с места, бросаясь прямо на блондина.
В этот момент мозг Саавы, перегруженный стрессом, усталостью и адреналином, выдал самую тупую, самую иррациональную реакцию из всех возможных. Вместо того чтобы сразу пустить в ход приготовленный огнетушитель, парень внезапно вспомнил все голливудские штампы, вшитые в подкорку массовой культурой.
Рефлекторно отпустив раструб красного баллона левой рукой, он нырнул за воротник порванной футболки, выхватил свой православный серебряный крестик на цепочке и выставил его на вытянутой руке прямо перед сочащейся мраком, перекошенной мордой монстра.
— Изыди, нечисть! — отчаянно рявкнул Саава, на какую-то жалкую долю секунды искренне поверив в спасительную магию святого света.
И прапорщик действительно затормозил.
Тварь замерла в полуметре от студента. Смердящее мертвым холодом дыхание обожгло парню костяшки пальцев. Одержимый скосил абсолютно черные, затопленные мраком глаза на мелко подрагивающий серебряный крест.
Повисла абсурдная, сюрреалистичная пауза.
А затем монстр медленно перевел взгляд на бледное лицо Саавы. И в этих черных провалах не было ни животной ярости, ни адской боли от столкновения со святыней. Там плескалась абсолютно осмысленная, злая и издевательская насмешка.
— Ты че мне эту хуйню тычешь, пидор блондинистый? — выдал прапорщик утробным, вибрирующим басом, от которого жалобно звякнули стекла в кабинетах.
Никакого божественного вмешательства не произошло. Чудо отменили за неявкой высших сил — религия в этом проклятом месте просто не имела юрисдикции.
Не успел Саава даже моргнуть, как одержимый коротко, без замаха выбросил вперед пудовый кулак. Тяжелейший, сокрушительный хук врезался парню прямо в челюсть. В голове взорвалась ослепительная сверхновая. Студент оторвался от пола и, как сломанная тряпичная кукла, отлетел назад, с глухим хрустом впечатавшись в гипсокартонную стену.
Удар вышиб из легких весь воздух. Во рту мгновенно появился густой солоноватый вкус железа. Саава сполз по измятому гипсокартону, мотая гудящей головой. Иллюзии рухнули окончательно. Крестики, молитвы, святая вода — вся эта мистическая чушь здесь не работала. Этим тварям было абсолютно плевать на Бога.
Но им не могло быть плевать на сэра Исаака Ньютона.
Саава с силой сплюнул на ледяной линолеум вязкий сгусток крови. Прапорщик победно хмыкнул и тяжело шагнул вперед, замахиваясь для добивающего удара, который должен был размазать голову студента по стене.
В этот момент паника отключилась. Включилась чистая геометрия.
Мозг, натренированный часами статики на огневом рубеже, мгновенно просчитал вектор атаки. Математически выверенный, идеальный шаг лучника в сторону — короткое скольжение без потери баланса, с мгновенным переносом веса на надежно зафиксированную проводом стопу. Пудовый кулак одержимого с воем рассек пустоту в миллиметре от лица Саавы, и грузная туша по инерции провалилась вперед, растягивая дистанцию.
Это был тот самый нужный зазор. И тот самый рычаг.
Студент перехватил раструб и горловину красного баллона обеими руками. Восемь килограммов стали и порошка, помноженные на ускорение и звериную жажду жить. Он крутнулся на месте, вкладывая в удар всю массу своего тела, и с чудовищной силой опустил днище огнетушителя прямо на опорный коленный сустав прапорщика.
Хрясь!
Звук ломающейся кости и рвущихся связок эхом отлетел от стен мигающего коридора. Каким бы потусторонним мраком ни была накачана эта туша, законы биомеханики отменить невозможно. Лишившись точки опоры, прапорщик с грохотом рухнул на подломившуюся ногу, нелепо взмахнув руками.
В ту же секунду над ухом Саавы оглушительно рявкнул пистолетный выстрел.
Капитан Воронов, подоспевший сзади, не стал тратить время на предупреждения. Он просто приставил ствол «Макарова» к затылку упавшей твари и хладнокровно нажал на спуск, жестко и физически отключая процессор этого мясного аватара.
Голова прапорщика дернулась. С громким, мерзким свистом, похожим на звук пробитого колеса фуры, из пулевого отверстия и приоткрытого рта вырвался густой поток черного, искрящегося тумана. Хтонь покинула сломанную оболочку, мгновенно растворяясь под потолком, и на полу остался лежать обычный мертвый человек в порванной форме.
— Нормально приложил, физик, — хрипло выдохнул опер, перешагивая через труп. — А теперь ходу, пока остальная псарня не прорвалась!
Они рванули по пульсирующему красному коридору, скользя по обледенелому линолеуму. Воронов тяжело, с хрипом дышал, но бежал первым, держа пистолет на изготовку. Саава летел следом, намертво вцепившись в свой помятый красный огнетушитель, как в единственную гарантию жизни.
Выскочив из административного крыла, они оказались в просторном главном холле РОВД. Под высоким потолком завывала глухая, монотонная сирена, а аварийные стробоскопы заливали пространство рваными, кроваво-красными вспышками.
Прямо по курсу маячили массивные двустворчатые двери центрального выхода. За тонированным стеклом виднелась спасительная улица — заснеженное крыльцо, желтый свет фонарей и свобода от этого безумия.
— К выходу, бегом! — гаркнул капитан, наваливаясь плечом на тяжелую створку.
Саава бросился на помощь, ударив по двери свободной рукой. Но металл даже не скрипнул. Он казался монолитной, впаянной в бетон плитой.
Студент присмотрелся в мигающем свете и похолодел. Бронированные двери были не просто закрыты. Вся металлическая рама, петли и стыки порога заросли толстой, бугристой коркой искрящегося черного льда. Более того, электронное табло магнитно-кодового замка над дверью жалобно пищало и сыпало искрами — аномальный минус наглухо закоротил электронику. Система безопасности превратила отдел в герметичную могилу.
— Сука! Открывайся, блядь! — Воронов в отчаянии ударил рукояткой пистолета по бронестеклу, но только оставил жалкую царапину.
Из коридора, по которому они только что бежали, донесся тяжелый, ритмичный топот десятков ног. Скрежет льда и глухие удары.
Саава обернулся. В пульсирующем свете из темноты выныривали ломаные, дергающиеся силуэты. Это была уже не пара монстров. Сюда стягивался весь отдел. Одержимые патрульные, оперативники с черными провалами вместо глаз, и даже несколько утренних задержанных в гражданской одежде. Они перли сплошной, безмолвной стеной.
Воронов вскинул пистолет, лихорадочно прикидывая остаток патронов. Два? Три? В рукопашную против такой толпы, не чувствующей боли, у них не было ни единого шанса. Даже с тяжелым огнетушителем их просто сомнут массой и разорвут на куски за десять секунд.
Взгляд Саавы лихорадочно заметался по холлу, ища укрытие. Рядом с окошком приема заявлений он увидел массивную, окованную железом дверь с потертой табличкой «Комната хранения вещественных доказательств». Замок был открыт — видимо, дежурный успел снять его с сигнализации до начала бойни.
— Командир, туда! — блондин схватил опера за рукав кожанки и дернул в сторону кабинета.
Воронов не стал спорить. Выстрелив наугад в надвигающуюся толпу, он отпрыгнул назад. Они ввалились в темное помещение вещдоков, и капитан с размаху захлопнул тяжелую железную створку, с лязгом задвинув внутренний засов ровно в тот момент, когда в дверь снаружи ударились первые тела.
Железная створка содрогнулась от чудовищного удара. Вмятина размером с голову расцвела прямо по центру толстого листа металла. Внутренний засов жалобно скрипнул, выгибаясь, а с потолка посыпалась штукатурка. Твари снаружи не пытались выбить замок технично — они просто ломали преграду тупой, бесконечной, неостановимой массой. Еще три-четыре таких тарана, и дверь вылетит внутрь вместе с петлями и куском кирпичной кладки.
Узкая комната без окон пахла пылью, сургучом, дешевой краской и старой бумагой. Вдоль стен высились уходящие под потолок стеллажи, забитые вещдоками: картонными коробками, замотанными в полиэтилен системными блоками и бесконечными рядами пухлых папок.
— Ну всё, конечная, — процедил Воронов, лихорадочно шаря по полкам в поисках хоть чего-то похожего на оружие. Его взгляд скользнул по нижнему ярусу, и перемазанное чужой кровью лицо опера внезапно перекосило от мрачного озарения. — А нет. Не конечная. Спасибо ОБЭПу за наше счастливое детство!
Саава проследил за его взглядом. Под стеллажами, у самой стены, ровными армейскими рядами стояли десятки прозрачных пятилитровых баклажек. Конфискат. Паленый технический спирт, изъятый у местных бутлегеров на прошлой неделе.
— Тут градусов восемьдесят-девяносто, сивуха чистейшая, вспыхнет как напалм! — хрипло, почти безумно рассмеялся капитан, выхватывая из кармана выкидной нож. — Давай, физик! Делай лужу!
Саава отбросил свой огнетушитель. Схватив сразу две тяжелые пластиковые канистры, он не стал возиться с крышками. Он просто пробил пластик найденным на столе канцелярским шилом и начал размашисто, щедро поливать пол перед выходом. В нос немедленно ударил резкий, вышибающий слезы запах едкого, дешевого этанола.
Воронов орудовал ножом, вспарывая одну баклажку за другой. Прозрачная жижа заливала линолеум, растекаясь широким, вонючим озером, подступающим вплотную к содрогающейся от ударов двери.
— Растопка нужна! — рявкнул опер, забрасывая пустую тару в угол. — Кидай в лужу бумагу, чтобы фитиль был нормальный, иначе эта срань просто испарится!
Саава поднял глаза. На уровне его лица, на металлических полках, покоились сотни тех самых пухлых папок. Сшитые толстыми нитками, с синими печатями, строгими номерами и надписями: «Уголовное дело».
Тот самый Уголовный кодекс. Та самая система правосудия, в которую он верил, которую заучивал ночами и с помощью которой собирался стать хозяином жизни. Весь этот бумажный фундамент цивилизованного общества аккуратно лежал прямо перед ним.
Студент мрачно, зло оскалился. Законы не работают, когда тебя жрут. Работает только физика и химия.
Саава схватил с полки целую стопку дел и одним зверским рывком разорвал плотные картонные обложки. Он швырнул листы с допросами, экспертизами и процессуальными нормами прямо в спиртовое озеро.
— Идут на растопку, командир, — глухо рыкнул блондин.
Он сгребал с полок новые и новые тома, методично разрывая их в клочья и щедро устилая бумагой залитый этанолом пол. Страницы с протоколами и показаниями мгновенно пропитывались горючим, превращаясь в идеальный, смертоносный фитиль. Вся его прошлая жизнь, все его академические знания и иллюзии правового государства сейчас имели лишь одну, сугубо практическую ценность.
Они должны были очень хорошо гореть.
Очередной таранный удар оказался фатальным. Толстый металл жалобно застонал, верхняя петля с мерзким визгом вырвалась из кирпичной кладки, и тяжелая дверь с грохотом рухнула внутрь комнаты.
Вместе с ней в тесное помещение хлынул концентрированный, вымораживающий арктический холод. А следом, спотыкаясь о рухнувшую створку, внутрь повалила безмолвная толпа. Одержимые лезли друг на друга, вытягивая вперед руки, подгоняемые единственной целью — разорвать живую плоть на куски.
Воронов и Саава стояли в самом конце кабинета, надежно отгородившись от тварей широким озером разлитого этанола, густо усеянным вырванными страницами уголовных дел.
— Ну, гори оно всё синим пламенем, — мрачно процедил капитан.
Он чиркнул колесиком дешевой пластиковой крикетовской зажигалки и швырнул ее прямо под ноги наступающей толпе.
Пространство взорвалось.
Пары восьмидесятиградусного спирта вспыхнули мгновенно, с оглушительным, утробным хлопком. Стена яростного, ревущего синего пламени взмыла до самого потолка, жадно пожирая пропитанную горючим бумагу. Дикий, раскаленный жар ударил навстречу могильному холоду, превращая воздух в комнате в обжигающую, невыносимую парилку.
Одержимые даже не замедлились. Они шагнули прямо в эпицентр огня. У мясных марионеток не было болевых рецепторов, не было инстинкта самосохранения. Они перли сквозь ревущее пламя с пугающим упорством.
Но законы химии и термодинамики оказались сильнее любой мистики.
Высочайшая температура плавила плоть за считанные секунды. Дешевая синтетическая форма вспыхивала на них, как порох. Саава с ужасом и каким-то мрачным, первобытным торжеством смотрел, как на тварях буквально закипает жир. Мышцы ссыхались и лопались с резким звуком рвущихся гитарных струн. Перегоревшие сухожилия больше не могли удерживать костяк. Монстры падали один за другим в кипящую спиртовую лужу, физически лишенные возможности сделать хотя бы шаг.
И вот тогда пришла боль.
Из горящих, обугленных оболочек с пронзительным, режущим уши визгом — похожим на скрежет рвущегося металла — начали судорожно вырываться клубы черного дыма. Призракам было плевать на пули, но существовать в центре этой доменной печи они не могли. Искрящийся мрак пулей вылетал из мертвых тел, мгновенно испаряясь под натиском огня.
Огненный вал, подпитываемый спиртом и бумагой, с ревом вырвался из тесного кабинета вещдоков в главный холл, жадно слизывая морозную изморозь со стен и потолка.
— На выход! Бегом! — заорал Воронов, закрывая лицо рукавом кожанки.
Раскаленный воздух сделал свое дело. Толстая, бугристая корка аномального льда, намертво сковавшая центральные двери, начала стремительно таять, истекая грязными лужами. Закоротивший магнитный замок жалобно пискнул, задымился и окончательно умер от экстремального перепада температур.
Саава перехватил покрепче пустой красный баллон, опер прижал к груди бесполезный ствол. Они сорвались с места, в два прыжка перемахивая через догорающие на полу трупы, и вырвались сквозь стену едкого дыма в холл.
— Бьем вместе! — крикнул блондин, набирая максимальный разгон.
Они синхронно, вложив всю массу своих тел и отчаяние, впечатались плечами в широкие створки. Ослабленный лед брызнул во все стороны хрустящей шрапнелью, расплавленные крепления не выдержали двойного кинетического удара. Тяжелые бронированные двери с громким лязгом распахнулись настежь, и двое выживших кубарем вывалились из горящего здания, падая прямо в спасительный сибирский снег.
Они рухнули в грязный, истоптанный снег перед крыльцом управления, словно два кулька с переломанными костями. Ледяной, колючий воздух Томска ударил по обожженным легким, и Саава зашелся хриплым, надрывным кашлем, жадно глотая кислород. После обжигающей спиртовой бани и тошнотворного запаха жареной плоти этот загазованный сибирский мороз казался сладчайшим нектаром.
Ночное небо над проспектом стремительно наливалось багровым заревом. Первый этаж РОВД полыхал с яростью доменной печи. Из выбитых окон с оглушительным треском лопающегося стекла вырывались густые клубы черного дыма и языки пламени, жадно лижущие закопченный кирпичный фасад.
Студент лежал на спине, раскинув руки, и тупо смотрел на падающие с темного неба снежинки, которые шипели и таяли, не долетая до раскаленного асфальта.
Рядом, тяжело опираясь на локоть, сидел Воронов. Лицо капитана представляло собой жуткую маску из чужой запекшейся крови, копоти и пота. Порванная на плече кожанка слабо дымилась. Мужчина дрожащими, непослушными пальцами выудил из кармана смятую пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой — той самой копеечной пластиковой крикетовской, которой пару минут назад отправил в ад половину своего отдела. Огонек прыгал, руки сыщика ходили ходуном от чудовищного отката адреналина.
Затянувшись так глубоко, что на конце сигареты вспыхнул ослепительный уголек, Воронов выпустил в морозную ночь длинную струю сизого дыма. Он немигающим взглядом смотрел на горящее здание, где прямо сейчас дотла превращались в пепел уголовные дела, улики и тела его коллег.
Повисла долгая пауза, нарушаемая только глухим гудением пламени, треском горящих перекрытий и воем пожарных сирен, зарождающимся где-то вдалеке.
А затем опер заговорил.
Это не была банальная матерная ругань. Это была настоящая, монументальная симфония, идеально выверенная по ритму, экспрессии и смыслу. Капитан виртуозно, в несколько этажей, вплел в одну философскую тираду мистическую хтонь, некомпетентность полковника, проклятые ночные дежурства и статистику раскрываемости.
— …И вот как, скажи мне, юрист, как я эту паранормальную хуету в рапорт начальству впишу? — философски, с ноткой вселенской скорби вопрошал Воронов, стряхивая пепел в снег. — «Докладываю: вверенный мне личный состав был выебан призраками, после чего я сжег отдел к хуям собачьим техническим конфискатом». Да мне же генерал эту зажигалку в жопу плашмя запихает! У меня в сейфе три глухаря лежали, я эти висяки полгода тянул, а теперь они, сука, сгорели вместе с сейфом, кабинетом, понятыми и, блядь, потерпевшими! Ебаный Хогвартс! Шел в уголовный розыск ловить алкашей да закладчиков, а теперь работаю охотником за привидениями на минималках. И ни надбавки за вредность, ни молока, ни штатного экзорциста на ставке!
Саава слушал этот виртуозный поток циничного ментовского сознания, глядя, как весело полыхают внутри процессуальные нормы и тома Уголовного кодекса.
Внутри, в самой груди, что-то дрогнуло. Натянутая до предела струна ужаса, паранойи и одиночества, которая сводила его с ума со вчерашнего вечера у «Двух гусей», внезапно лопнула.
Блондин хмыкнул. Потом еще раз. Из его горла вырвался странный, булькающий звук. И через секунду Саава уже смеялся.
Это был не веселый смех, а судорожный, истерический, надрывный хохот человека, окончательно распрощавшегося с нормальной реальностью. Парень ржал, запрокинув голову к красному от пожара небу, задыхаясь, кашляя и хватаясь грязными руками за живот.
Воронов покосился на него как на окончательно спятившего, но спустя мгновение перепачканное копотью лицо опера тоже дрогнуло в кривой, усталой ухмылке.
Саава смеялся, потому что больше не был один. Он нашел человека, который тоже видел, как картонный мир летит в бездну. И этот человек не читал молитвы в попытках спастись — он поливал эту хтонь паленым спиртом и отборным русским матом.