Входная дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отрезая лестничную клетку. Щелкнул замок, затем звякнула задвижка.
Саава привалился спиной к холодному металлу и медленно сполз на пол. Его накрывал жесточайший отходняк. Наступил тот самый момент, когда биохимия организма понимает, что непосредственная угроза миновала, и экстренно перекрывает вентиль спасительного адреналина. Мышцы, только что крошившие в труху чужие кости, внезапно превратились в слабое, ноющее желе. Парня колотило так сильно, что зубы выбивали мелкую барабанную дробь.
Трясущимися пальцами блондин попытался расстегнуть молнию на изодранной куртке. Собачка намертво заела в ткани, и тогда студент просто рванул ее с силой, раздирая до конца. Убитая вещь полетела в темный угол. Следом отправились тяжелые беговые кроссовки. Саава брезгливо стянул их, стараясь не касаться подошвы, на которой запекалась черная, мерзко пахнущая гнилью слизь, и остался сидеть на коврике, обхватив колени.
Нужен был якорь. Хоть какая-то связь с нормальным миром, чтобы не сойти с ума прямо здесь, в тесной прихожей.
Молодой человек нащупал в кармане спортивок телефон. Экран чудом уцелел. Яркий свет резанул по глазам. Зайдя в мессенджер, Саава открыл чат с Максом. Палец сам потянулся к иконке камеры, чтобы записать видеокружок.
На дисплее появилось бледное, перекошенное лицо с безумными, расширенными зрачками, на лбу блестела испарина. Весь адвокатский лоск, вся выверенная академическая надменность и высокомерная ирония слезли с него, как мертвая змеиная кожа.
— Макс… блядь, — голос сорвался, прозвучав жалко и сипло.
Парень прокашлялся, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в привычные логические цепочки, но сложные конструкции рухнули. Канцелярский язык испарился. Осталась только рубленая, грязная суть.
— Чувак, ты не спишь? Я не знаю… короче, пиздец полный. Парни, я реально какую-то ебаную хтонь сейчас видел. Прямо на проспекте Ленина. Сначала лег туман, потом улица тупо свернулась кольцом, я бежал и не мог выйти из этой петли. А потом из тумана вылезло… оно жрало кого-то на дороге. Без глаз. Одна пасть с иглами. Мне пришлось его гасить. Я ему башку ногами проломил, Макс. Это не психоз, слышишь? Этот ваш «Крид»… он тут. Он настоящий.
Студент отпустил кнопку. Кружок улетел в сеть.
Потянулись вязкие секунды ожидания. Три часа ночи. Две галочки — прочитано. Внизу появилась надпись: «Макс записывает видео…»
На экране возникло заспанное, помятое лицо друга на фоне подушки. Сначала Макс недовольно щурился, переваривая услышанное, а потом вдруг расплылся в широкой, искренней улыбке и тихо, но от души заржал.
— Ну ты и сука, Саава, — весело прохрипел конспиролог. — Я аж проснулся. Серьезно, респект. Так подготовиться, глаза вытаращить, сыграть панику… Оскара этому юристу! Я тебе днем затирал про Крид, а ты решил меня ночью до инфаркта довести? Один-ноль в твою пользу, красава. Уел. Всё, иди спи, Спилберг хренов. Завтра на первой паре обсудим твою эпичную схватку с годзиллой.
Видео закончилось.
Саава сидел в полумраке коридора, не моргая глядя на потухший дисплей смартфона. Холодная пустота начала медленно заполнять грудную клетку, вытесняя остатки пережитого ужаса.
Макс ему не поверил. Ни на секунду. И дело было даже не в том, что история про монстра звучала дико. Дело было в самом Сааве.
Годами будущий юрист выстраивал образ непробиваемого циника, рационалиста и мастера сарказма, который любую чужую теорию развалит на факты и хладнокровно высмеет. Он слишком хорошо играл роль человека, у которого всё всегда под контролем. И теперь эта броня приросла к нему намертво. Что бы он ни сказал, как бы ни кричал и ни умолял — друзья будут уверены, что это очередной виртуозный стеб. Сложная, многослойная постироничная шутка слишком умного парня.
Студент медленно опустил телефон на пол. Тишина в квартире стала оглушительной. Он только что выжил в столкновении с невозможным, но лишь сейчас осознал самую страшную истину этой ночи.
Ему никто и никогда не поверит. Он абсолютно один.
Сон даже не маячил на горизонте. Стоило Сааве на секунду прикрыть веки, как на обратной стороне сетчатки тут же вспыхивала безгубая пасть, полная кривых игольчатых зубов, и ноздри снова забивал смрад гниющего мяса.
Парень заставил себя подняться с пола. Прошел в ванную, пустил ледяную воду и долго умывался, смывая липкий пот. Затем, не включая свет, прошлепал в комнату, рухнул за компьютерный стол и открыл ноутбук. Экран мигнул, залив бледное лицо мертвенным синеватым свечением.
Если друзья считают его поехавшим, значит, придется рыть самому. Юридическая привычка собирать факты и выстраивать доказательную базу никуда не делась — просто теперь она работала не ради пятерки на семинаре, а ради банального выживания.
Пальцы быстро застучали по клавиатуре. Вкладки в браузере начали плодиться десятками.
«Омск пропавшие без вести октябрь»
«Крид видео без монтажа»
«Аномальный туман Сибирь»
«Тени убивают»
Первый час он тупо продирался сквозь непролазные дебри шизотерики, конспирологических форумов и откровенного хайпа. Интернет бурлил. Всякие мамкины мистики и диванные эксперты обвиняли в происходящем то рептилоидов, то выбросы газа, то секретные вышки. Саава безжалостно закрывал эту чушь. Он искал сырые данные. Имена. Локации. Сухие факты.
К четырем утра глаза покраснели и слезились, в голове стоял гул, но цепкий аналитический ум наконец-то нащупал дно в этом океане инфомусора. Вычленил переменную, которая постоянно мелькала на фоне, как статист в кино.
Студент открыл онлайн-карты и начал ставить красные метки, сопоставляя три разных события из свежих новостей.
Событие первое: та самая исчезнувшая в Омске маршрутка, о которой днем трещал Макс. Нашлась запись с камеры на перекрестке — микроавтобус въезжает в плотный туман на Левобережье и больше не выныривает.
Событие второе: слитое видео с трясущейся камеры, где ломаная, нечеловеческая тень ползет по кирпичной стене и кидается на оператора.
Событие третье: короткая заметка в местном паблике о том, что девятнадцатилетнюю студентку увезли в психиатрию с тяжелейшим приступом кататонии после ночной смены.
На первый взгляд — просто набор городского криминала и паранойи. Но Саава приблизил карту, скрестив адреса.
Маршрутка в последний раз мелькнула на камере, проезжая мимо конкретной остановки. Видео с тенью было снято во внутреннем дворе — парень вычислил это по характерному расположению мусорных баков. А поехавшая крышей девчонка работала кассиром по тому же самому адресу.
Точкой пересечения всех трех пиздецов, эпицентром, вокруг которого закручивалась пространственная аномалия, был не древний курган. И не заброшенная лаборатория. И даже не старое кладбище.
Это была точка общепита.
Дешевая, заштатная сеть местного фастфуда с идиотским названием «Два гуся».
Саава откинулся на спинку кресла, глядя на экран, где желто-красный логотип с двумя мультяшными пернатыми призывно обещал «самую сочную шаурму и хрустящую картошечку».
Хтонический, потусторонний мрак оказался намертво привязан к рыгаловке. Древнее зло или пространственный коллапс — что бы это ни было — базировалось там, где воняло пережаренным маслом, дешевым майонезом и хлоркой.
Это звучало настолько нелепо, тупо и абсурдно, что парню стало по-настоящему жутко. Если бы монстры вылезали из пентаграмм в подвалах готических соборов — это хотя бы укладывалось в понятную логику мифов. Но когда ткань реальности рвется у служебного входа в фастфуд между коробками с замороженными наггетсами… Это означало, что у этой дряни вообще нет правил. И она уже проросла в самую банальную, повседневную жизнь так глубоко, что ее невозможно вычислить, пока она не откусит тебе лицо.
Блондин захлопнул ноутбук. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь гудением холодильника на кухне. За окном начала сереть холодная томская заря, а внутри Саавы сжималась тугая пружина абсолютно прозрачного, холодного понимания: игра только началась, и правил в ней он не знает.
К шести утра стены квартиры начали давить так сильно, что стало нечем дышать. Воздух казался спертым, пропитанным паранойей и запахом хлорки из гугловских запросов. Саава понял, что если просидит перед погасшим экраном ноутбука еще десять минут — точно поедет кукухой.
Он накинул старую, потертую куртку взамен порванного софтшелла, сунул ноги в убитые осенние кроссовки и вышел в стылый, серый рассвет.
Томск только просыпался. Ледяной ветер с Томи сек лицо, выбивая из головы остатки сна. Парень побрел в сторону круглосуточного ларька на углу, чисто рефлекторно шаря по карманам в поисках зажигалки, хотя курил он от силы пару раз в месяц. Сейчас никотин казался необходимостью.
Путь лежал через ту самую злополучную арку.
Саава шагнул под кирпичные своды, не думая об осторожности. Мозг всё еще переваривал карту города с проклятыми «Двумя гусями». И поэтому он заметил их только тогда, когда путь вперед оказался отрезан.
Пятеро. Не вчерашняя мелкая шваль, а ребята постарше и покрепче. «Старшаки». Одетые в темные пуховики, угрюмые, с тяжелыми, недобрыми взглядами. Вчерашний гопник со сломанной голенью явно не стал писать заяву, а пошел жаловаться по понятиям.
— Тормози, блондин, — негромко, с угрожающей ленцой произнес самый здоровый из них, перекрывая выход. Широкоплечий, с короткой стрижкой и шрамом над бровью. — Говорят, ты вчера нашего малого ушатал? Сильно борзый, да? Юрист хуев. Ну давай, расскажи нам про свои статьи…
Вчера Саава включил бы баллистический калькулятор. Оценил бы дистанцию. Сбросил бы чехол. Выдал бы сухую, надменную тираду из Уголовного кодекса, давя интеллектом и холодным расчетом.
Сегодня забрало упало окончательно.
Внутренняя пружина, сжатая до предела ночным ужасом, туманом, тварью без губ и параноидальным гуглингом, внезапно лопнула. Звериный, животный страх, который не находил выхода, мгновенно трансформировался в чистую, слепую, концентрированную ярость. Какая, к черту, геометрия? Какой закон?
Он не сказал ни слова.
Саава просто шагнул вперед. Без предупреждения, без стойки, без замаха. Он сократил дистанцию рывком и с глухим, страшным звуком впечатал свой лоб прямо в переносицу говорящего.
Хрясь!
Здоровяк булькнул, из разбитого в мясо носа брызнула горячая юшка, и он осел на колени, закрывая лицо руками.
Остальные опешили, не ожидая такой отмороженной реакции от смазливого студента. Эта секундная заминка стоила им дорого.
Саава не дрался — он уничтожал угрозу. Хрипя матом сквозь стиснутые зубы, он схватил следующего за ворот пуховика, дернул на себя и со всей дури пробил коленом в солнечное сплетение. Парень захрипел, ловя ртом воздух, и скрючился пополам. Саава отшвырнул его в стену, развернулся к третьему, который попытался кинуть корявый боковой в голову.
Блондин просто принял скользящий удар на плечо, шагнул вплотную и начал бить. Грязно, страшно, без всякой техники. Он бил кулаками по лицу, по шее, куда придется. Когда гопник рухнул на грязный асфальт, Сааву перемкнуло.
Перед глазами снова вспыхнула безглазая тварь из Крида.
— Сдохни! Сдохни, сука, блядь! — заорал студент сорванным, нечеловеческим голосом.
Он начал методично, с животным остервенением втаптывать упавшего в асфальт. Хрясь! Подошва кроссовка прилетела по ребрам. Хрясь! По плечу. Он забивал его точно так же, как забивал ночью монстра из тумана, совершенно потеряв берега и контроль над реальностью.
Двое оставшихся на ногах отморозков попятились. Вся их блатная спесь испарилась. Перед ними был не дерзкий фраер, которого надо проучить. Перед ними был абсолютно невменяемый, отбитый псих, готовый убивать голыми руками.
— Э, бля, тормози! — взвизгнул один из них, пятясь к выходу из арки. — Он ебнутый! Валим нахуй!
Они подхватили мычащего здоровяка с разбитым носом и рванули прочь, волоча его за собой, бросив того, кого Саава пинал на земле. Избитый гопник с воем пополз на четвереньках в другую сторону, оставляя на асфальте кровавые кляксы.
Саава не стал их преследовать.
Он остановился, тяжело, со свистом втягивая ледяной утренний воздух. Костяшки на руках были содраны в кровь, лоб саднило, грудь ходила ходуном. В глазах темнело от сумасшедшего выброса адреналина.
Он сплюнул кровавую слюну под ноги, вытер губы тыльной стороной дрожащей ладони и посмотрел вслед убегающим ублюдкам. Никакого торжества. Никакого чувства превосходства или победы. Только липкое, мерзкое осознание того, что граница между нормальным парнем и диким зверем оказалась толщиной с сигаретную бумагу, и он только что порвал ее в клочья.
В семь утра подвал тира встретил его гулким, пустым эхом и запахом застоявшейся пыли. Сонный администратор за стойкой удивленно моргнул, когда Саава молча прошел мимо, даже не кивнув в знак приветствия, и скрылся в раздевалке.
Студенту было плевать на вежливость. Ему жизненно необходимо было вернуть свой дзен. Спрятаться за законы физики, за идеальную аэродинамику, за строгую геометрию пространства, которая никогда его не подводила. Тир всегда был его личным храмом, где всё поддавалось логике и расчету.
Он достал лук. Сборка, которая обычно успокаивала, превратилась в пытку. Сбитые в кровь, распухшие костяшки саднили, пальцы не слушались, неповоротливо цепляя тетиву.
Саава вышел на огневой рубеж. Вдох. Выдох.
Восемнадцать метров до желтого круга. Привычная дистанция.
Он поднял лук и начал тянуть тетиву. Двадцать килограммов упругого сопротивления карбоновых плеч. Раньше это было естественным, отработанным до автоматизма движением — плавное сведение лопаток, идеальный баланс, превращение тела в монолитный станок.
Но монолит дал трещину.
Руки тряслись. Крупная, противная дрожь колотила предплечья, передаваясь на рукоятку лука. Наконечник стрелы ходил ходуном, выписывая в воздухе безумные восьмерки. Мышцы спины и ног, забитые стрессом и молочной кислотой, отказывались держать статику. Они помнили совершенно другую моторику. Они помнили, как с хрустом проламывать чужой лоб. Помнили, как втаптывать тяжелым кроссовком уродливый череп в грязный асфальт. Помнили первобытную, грязную рубку на выживание, а не благородную спортивную выдержку.
Стиснув зубы до скрежета, Саава попытался зафиксировать прицел. Кожаный напальчник лег под челюсть, но вместо спокойствия парня накрыло воспоминанием о влажном чавканье твари.
Сброс.
Щелчок тетивы прозвучал жалко и рвано.
Стрела не попала в желтое «яблочко». Она не попала в красную зону. Она даже синюю не задела. С глухим, позорным стуком карбон вонзился в самый край изолонового блока — в глубокое, безнадежное «молоко».
— Сука… — хрипло выдохнул Саава.
Он выдернул вторую стрелу. Дерганым, злым движением наложил на полочку. Снова рывок. Дрожь стала только сильнее, дыхание сбилось в хрип. Выстрел.
Стрела со звоном ударилась о деревянную раму щита и отлетела в сторону.
Третью стрелу он даже не стал выпускать. Мышцы свело судорогой. Парень медленно опустил руки. Тяжелое дыхание гуляло по пустому залу.
Весь его пафос непогрешимости, вся выстроенная годами иллюзия абсолютного контроля рухнули, рассыпались в прах прямо на этом рубеже. Идеальная геометрия больше не работала. Физика не защищала от хтонического пиздеца. Точный спорт, которым он так гордился, оказался просто бесполезной игрушкой в мире, где из тумана лезут зубастые тени, а люди пропадают возле дешевых рыгаловок.
Саава с глухим рыком развернулся и со всей дури швырнул дорогую карбоновую рукоятку на пластиковый стол. Лук с грохотом отскочил, едва не свалившись на пол.
Чувство безопасности умерло. Осталась только голая, пульсирующая реальность, в которой он не знал, как жить дальше.
Возвращение в пустую съемную квартиру оказалось не спасением, а новой пыткой. Как только за Саавой щелкнул замок, на него обрушилась звенящая, мертвая тишина. Она была настолько плотной, что в ней начали зарождаться фантомные звуки. Стоило парню разуться и замереть на секунду, как из темного угла прихожей отчетливо донеслось влажное, утробное чавканье и мерзкий хруст ломающихся хрящей.
— Да пошло оно всё нахер, — прохрипел блондин, дернув головой, словно пытаясь вытряхнуть наваждение.
Он в два шага пересек гостиную и с силой впечатал палец в кнопку портативной колонки. Блютуз подцепился мгновенно. Саава выкрутил ползунок громкости на смартфоне в красную, предупреждающую зону и врубил тяжелейший, перегруженный низами металкор.
Динамик захрипел, выплевывая в тесное пространство квартиры стену агрессивного гитарного рева и пулеметные бластбиты. Децибелы ударили по барабанным перепонкам, заставив вибрировать оконные стекла и посуду на полках. Музыка не приносила эстетического удовольствия, она работала как акустическая глушилка — тупой, тяжелый таран, выбивающий из головы любые мысли, страхи и галлюцинации.
На кухне студент с грохотом швырнул на конфорку ту самую монументальную чугунную сковородку. Вчера утром он творил здесь идеальную шакшуку, чувствуя себя гурманом и хозяином жизни. Сейчас от этого лощеного образа не осталось даже пепла. Организм, досуха выжженный адреналиновыми качелями, ночным хоррором и утренним мордобоем, истерично требовал примитивных калорий. Ему нужно было топливо. Мясо. Жир.
Саава не стал доставать разделочную доску или нож. Он просто разорвал пластиковую упаковку с беконом зубами и небрежно швырнул куски на раскаленный металл. Свинина яростно зашипела, стреляя обжигающими брызгами. Следом, прямо поверх шкварчащего месива, одно за другим полетели пять яиц. Одно разбилось криво, крупный кусок скорлупы плюхнулся прямо в белок, но парню было абсолютно плевать.
Никаких специй. Никакого томления под крышкой. Никакого эстетизма.
Он выкрутил газ на максимум. Края яичницы мгновенно пошли коричневыми, жесткими корками, бекон начал стремительно обугливаться, заполняя кухню едким сизым дымом от горящего масла.
Грубо вырубив плиту, студент не стал марать тарелки. Он сбросил раскаленную сковороду на деревянную подставку прямо посреди стола, выхватил вилку из сушилки и начал жрать.
Именно жрать. Жадно, агрессивно, отрывая куски сожженного бекона и запихивая их в рот. Кипящее масло и раскаленный желток больно обжигали язык и нёбо, от температуры наворачивались слезы, но эта примитивная, физиологическая боль была сейчас спасением. Она якорила его в реальности. Забивала рецепторы. Саава методично скрежетал стальной вилкой по чугуну, глотая жесткую еду под оглушительный рев колонок, и впервые в жизни чувствовал себя не блестящим будущим адвокатом, а просто загнанным зверем, который торопливо рвет зубами добычу, пока из тумана за ним не пришла новая тварь.
Утренняя маршрутка пахла сырой шерстью, дешевым растворимым кофе и въедливыми выхлопными газами. Саава стоял на задней площадке набитого под завязку дребезжащего «ПАЗика», намертво вцепившись содранными костяшками в ледяной поручень. Транспорт дергался в вялотекущей пробке на проспекте, собирая рессорами каждую томскую яму.
Раньше блондин воспринимал этот ежедневный квест как забавное социальное наблюдение. Он любил мысленно препарировать пассажиров, подмечать детали, навешивать юридические ярлыки. Вот там — нарушение правил перевозки, тут — потенциальный деликт, а вон тот тип явно тянет на административку.
Сейчас весь этот канцелярский лоск, красивые термины и снисходительная ирония выветрились из башки без остатка. Их выжгло кислотой прошедшей ночи.
Парень смотрел на людей вокруг тяжелым, немигающим взглядом.
Впереди какая-то грузная тетка с остервенением лаялась с кондуктором из-за пяти рублей сдачи, размахивая зажатой в кулаке мелочью. Рядом два сонных первокурсника судорожно листали распечатки, шепотом зубря билеты к грядущему семинару. У замерзшего окна клевал носом мужик в потертой дубленке.
Нормальные люди. Обычная жизнь.
Но Саава больше не видел в них ни граждан, ни личностей, ни субъектов права. Он смотрел на этот потный, раздраженный человеческий суп и видел только одно.
Мясо.
Хрупкие, мягкие мешки с кровью, ливером и хрящами, завернутые в дешевые пуховики. Весь этот их уютный быт — с расписанием пар, скидками в супермаркетах, ипотеками, зачетами и мелкими бытовыми скандалами — казался теперь хлипкой картонной декорацией. Тонкой бумажной ширмой, за которой скрывается настоящая, зубастая, хтоническая мясорубка.
«Вы же вообще ничего не отдупляете, — мрачно думал студент, чувствуя, как дергается мышца на скуле. — Думаете, что вас защищает закон. Уголовный кодекс. Полиция. Крепкие двери. А если та дичь из тумана прямо сейчас прыгнет нам на крышу? Если она просто вскроет этот автобус когтями, как жестянку со шпротами? Мы все тут станем трупами за одну секунду. И всем вообще будет насрать на твои гражданские права, бабка. Твоя Конституция эту тварь не остановит. И менты не остановят».
Водитель резко ударил по тормозам перед пешеходным переходом. Народ по инерции качнулся вперед, кто-то недовольно цыкнул, тетка-скандалистка снова забубнила свои претензии.
Сааву накрыло острым, почти физически тошнотворным чувством тотального отчуждения. Он находился в плотной толпе, терся плечами о чужие куртки, дышал с ними одним спертым воздухом, но между ним и всем остальным человечеством пролегла непреодолимая пропасть. Они остались там, в безопасной, предсказуемой иллюзии, где самым страшным событием дня была недополученная сдача.
А он проснулся. И билета обратно в этот картонный мир больше не было.
Лекционная аудитория казалась Сааве гигантским, душным аквариумом, в котором медленно плавали вареные рыбы.
Монотонный, убаюкивающий баритон Виктора Николаевича — профессора кафедры уголовного процесса — плыл над рядами парт, смешиваясь с гудением проектора. Профессор, благообразный мужчина в безупречном твидовом пиджаке, с упоением распинался о высоких материях.
— …Таким образом, коллеги, монополия государства на насилие и строгие процессуальные нормы сбора доказательств являются тем самым незыблемым фундаментом, который отличает цивилизованное правовое государство от варварства. Закон защищает личность. Закон гарантирует неприкосновенность…
Саава сидел на самой галерке, откинувшись на спинку стула и вытянув длинные ноги в проход. Он не достал ни тетрадь, ни планшет. Сбитыми в кровь, воспаленными пальцами он методично крутил дешевую шариковую ручку. Мелкая моторика хоть как-то помогала гасить внутренний тремор.
Слушая рассуждения профессора о «защите личности», блондин криво, невесело усмехался.
Какая же это всё дикая, оторванная от реальности чушь. Детская сказка на ночь, придуманная людьми в теплых кабинетах, чтобы не так страшно было засыпать. «Процессуальные нормы». «Сбор доказательств». Ага. Пошел бы ты, Виктор Николаич, со своим Уголовно-процессуальным кодексом сегодня ночью на проспект Ленина. Почитал бы лекцию о неприкосновенности той вывернутой наизнанку мрази, которая пыталась откусить мне лицо. Посмотрел бы я, как ты собираешь доказательства, когда у твоего оппонента вообще нет глаз, зато есть полная пасть игл.
— Вы со мной не согласны? — голос лектора внезапно обрел резкость, разрезав сонную тишину аудитории.
Виктор Николаевич остановился у первой парты и внимательно посмотрел поверх очков на галерку. Видимо, кривая ухмылка любимчика кафедры и его демонстративное безделье задели преподавательское эго.
Десятки голов синхронно повернулись назад.
— Я жду, Саава, — профессор сложил руки на груди, готовясь к привычной, изящной интеллектуальной дуэли. — Поделитесь с нами. Возможно, у будущей звезды адвокатуры есть свой, революционный взгляд на гарантии безопасности в правовом обществе? Как, по-вашему, должен действовать гражданин при столкновении с агрессивной средой?
Аудитория замерла в предвкушении красивой словесной перепалки. Вчера Саава выдал бы им шоу. Жонглировал бы прецедентами, сыпал бы цитатами из Пленума Верховного Суда, технично загоняя профессора в логическую ловушку.
Но сегодня Саава просто перестал крутить ручку.
Он поднял на Виктора Николаевича тяжелый, потемневший от недосыпа и пережитого ультранасилия взгляд. В нем не было ни капли студенческого задора или желания спорить. Только глухая, свинцовая усталость человека, который знает то, чего знать не должен.
— Никак, — хрипловатым, простуженным голосом ответил парень.
— Простите? — профессор саркастично приподнял бровь. — То есть гражданин должен просто стоять и ждать полицию?
— То есть гражданин сдохнет, — спокойно и буднично отрезал блондин, бросив ручку на пустую парту.
В аудитории повисла неловкая тишина.
— Вы, кажется, забываетесь… — начал было закипать преподаватель, но студент перебил его, даже не повышая голоса. Слова падали тяжело, как камни.
— Если тебя в подворотне жрут, Виктор Николаич, законы не работают. Твои кодексы — это просто туалетная бумага с красивым шрифтом. Никакого правового государства там нет. И полиции там нет. Если тебя хотят сожрать, работает только кирпич по башке. Или ботинок. Бьешь, пока оно не перестанет шевелиться. Всё остальное — иллюзия для успокоения лохов.
Он замолчал, продолжая буравить профессора мертвым взглядом. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Студенты на передних рядах перестали дышать. Кто-то сглотнул, кто-то испуганно уставился на сбитые, покрытые запекшейся кровью костяшки Саавы, которые он даже не пытался прятать.
Виктор Николаевич открыл рот, чтобы выдать гневную тираду про хамство и недопустимость подобного тона в стенах университета, но слова застряли у него в горле. Он смотрел в глаза своего лучшего студента и видел там не юношеский максимализм. Он видел там жуткую, пугающую, животную правду, спорить с которой было бесполезно.
Профессор нервно поправил галстук, отвел взгляд и, сухо прокашлявшись, отвернулся к доске.
— Вернемся к теме лекции. Запишите определение…
Саава снова откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Иллюзия продолжалась, но он больше не был её частью.
Звонок с пары выгнал студентов в просторные коридоры, мгновенно заполнив их гулом голосов и смехом. Саава не пошел в столовую. Он привалился затылком к прохладному оконному стеклу в самом тихом углу рекреации, сунув руки в карманы потертой куртки. Голова гудела от недосыпа.
— Ну что, гроза уголовного процесса? — раздался рядом знакомый, бархатистый голос.
Алина подошла неслышно, в компании щебечущей Леры и еще одной однокурсницы. Девушка выглядела безупречно: легкий макияж, идеальная укладка, приталенный пиджак. В ее глазах плясали смешинки. Она явно ждала продолжения вчерашней игры — привычной, искрящейся пикировки, красивых метафор про «устные договоренности» и изящного флирта, в котором Саава всегда был непревзойденным мастером.
— Я уже начала продумывать дресс-код на субботу, — с лукавой улыбкой продолжила Алина, подходя чуть ближе и вторгаясь в его личное пространство. — Ведь твой фирменный медиум-рэр стоит того, чтобы отменить ради него все планы?
Вчера он бы ответил так, что девчонки расплылись бы в улыбках, а Алина почувствовала бы себя королевой. Он бы сплел красивую словесную паутину.
Сегодня Саава даже не улыбнулся.
Он медленно перевел на нее потемневший, тяжелый взгляд. Вытащил руки из карманов и устало потер переносицу.
— Стейков не будет, Алин, — голос парня прозвучал глухо, ровно и абсолютно безразлично к правилам флирта. — Закажем пиццы и пива. Я сегодня вообще не в настроении кулинарить.
Повисла короткая пауза. Лера растерянно моргнула, не ожидая такой резкой смены тона.
А Алина замерла. Ее взгляд скользнул по его бледному лицу с залегшими под глазами тенями, по жесткой складке губ, а затем опустился ниже — на выставленные напоказ руки.
Костяшки пальцев представляли собой сплошное кровавое месиво. Кожа на правом кулаке была содрана до мяса, левая кисть слегка опухла. Это были не царапины от случайного падения, это были руки человека, который недавно и очень жестоко кого-то забивал.
Девушка чуть слышно выдохнула. По логике нормальной сытой жизни, она должна была испугаться, отстраниться, спросить, в какую маргинальную историю он вляпался. Но парадокс заключался в том, что этот новый, приземленный Саава интриговал ее до одури. Весь его адвокатский лоск слетел, обнажив что-то первобытное, сырое и по-настоящему опасное. Раньше он был просто умным и дерзким мальчиком с хорошим вкусом. Сейчас от него веяло тяжелой мужской силой, которая не нуждалась в красивых словах.
Ее это откровенно заводило. Алина неосознанно подалась еще ближе, так, что Саава уловил тонкий аромат ее дорогого парфюма. Она осторожно, кончиками пальцев коснулась его разбитой руки, заглядывая в глаза с затаенным придыханием.
А вот сам Саава, глядя на нее в этот момент, не чувствовал ни капли возбуждения.
Вчера он смотрел на ее губы и ключицы, прикидывая, как закончится их субботний вечер. Сегодня он смотрел на тонкую, белоснежную кожу ее открытой шеи, на бьющуюся жилку пульса, и перед его глазами стояла только безгубая пасть с игольчатыми зубами. Он слишком хорошо понимал, как легко рвется человеческая плоть. Как быстро эта красивая, теплая девочка может превратиться в неподвижный кусок мяса на грязном асфальте.
Внутри у него всё сжалось от тяжелого, удушливого чувства ответственности. Он больше не хотел с ней играть. Он хотел только одного — спрятать её. Запереть в безопасном месте, где до нее никогда не доберется тот пиздец, что прописался возле «Двух гусей».
— Как скажешь, — тихо, почти интимно ответила Алина, не убирая руку с его сбитых костяшек. — Пицца и пиво — значит, пицца и пиво. Я приду.
Пары закончились, когда на Томск уже начали опускаться ранние сизые сумерки. Саава навалился плечом на тяжелую дубовую дверь старого корпуса и вышел на крыльцо. Ледяной ветер тут же забрался под куртку, но парень этого почти не заметил. Голова гудела, тело налилось свинцом. Ему просто хотелось добраться до дома, закрыть дверь на все замки и отключиться.
Но у судьбы, как и у правоохранительной системы, был свой график.
У подножия широкой лестницы, прямо напротив кованых ворот университета, мигал желтой «аварийкой» потертый бело-синий УАЗик патрульно-постовой службы. Возле капота топтались двое полицейских в форменных зимних бушлатах. Увидев спускающегося по ступеням блондина, они переглянулись, синхронно бросили окурки в урну и двинулись наперерез.
— Гражданин… — старший из них, плотный сержант с обветренным лицом, сверился с ориентировкой в смартфоне. — Саава? Фамилия, отчество?
— Допустим, — глухо ответил студент, останавливаясь и суя разбитые руки в карманы.
— Сержант Ковалев. Пройдемте в машину. На вас заявление поступило. Нанесение телесных повреждений. Трое потерпевших сейчас в травмпункте, у одного перелом носа со смещением, у второго подозрение на трещину в ребре, третий с сотрясением. Узнаете?
Саава прикрыл глаза, и на его губах появилась кривая, недобрая усмешка.
Ирония была просто восхитительной в своей убогости. Те самые отморозки, которые вчера вечером пытались его обуть в подворотне, а сегодня утром пришли толпой ломать ему кости, оказались банальными терпилами. Вся их блатная спесь и уличные понятия испарились после первого же пропущенного удара. Получив по зубам от «борзого студента», эти мамкины бандиты побежали в больничку, пустили слезу, сняли побои и накропали заяву.
Та самая правовая система, которую Саава годами препарировал, изучал и планировал использовать в своих интересах, теперь пришла за ним по звонку уличной швали.
Еще вчера он бы устроил прямо на этих ступенях показательное юридическое шоу. Он бы вежливо, но жестко потребовал удостоверения в развернутом виде. Прочитал бы сержанту лекцию о презумпции невиновности, заявил бы о необходимой самообороне, потребовал бы адвоката и развалил бы это нелепое дело еще на стадии сбора первички, размазав гопников встречным иском.
Но сегодня у него не было на этот бумажный фарс ни сил, ни малейшего желания.
На фоне того хтонического ужаса, что лез из тумана возле «Двух гусей», менты, гопники, протоколы и Уголовный кодекс казались какой-то нелепой мышиной возней. Суетой в картонном домике, который скоро снесет ураганом. Какой смысл доказывать свои права людям, которые даже не подозревают, что могут стать кормом в любую секунду?
Студент медленно открыл глаза и посмотрел на напрягшегося сержанта, который уже положил руку на резиновую дубинку, ожидая от «отбитого» проблем.
— Понял, командир, — Саава устало выдохнул, выпуская изо рта облачко белого пара. — Без рук. Сам сяду.
Он покорно спустился с последней ступеньки, подошел к УАЗику и, не дожидаясь, пока его начнут крутить и обыскивать, сам открыл скрипучую дверцу «стакана» — тесного отсека для задержанных в задней части машины.
Шагнув в прокуренный, пропахший бензином, хлоркой и грязной резиной полумрак, блондин сел на жесткую лавку. Сержант удивленно хмыкнул — таких покладистых и мрачных студентов он еще не видел — и с лязгом захлопнул за ним решетчатую дверь, отрезая от улицы и свободы. Бобик рыкнул двигателем и покатил в сторону отдела.
Глубокая ночь навалилась на районный отдел полиции тяжелым, душным грузом. В камере предварительного задержания — классическом, ободранном «обезьяннике» — стояла специфическая, ни с чем не сравнимая казенная вонь. Здесь пахло едкой хлоркой, застарелым потом, мочой и шелушащейся масляной краской, которой были выкрашены стены.
Саава сидел на жестких деревянных нарах, привалившись затылком к холодной стене. Его не допрашивали — просто закинули в клетку до утра, пока дежурный следак не выспится. Парень закрыл глаза, проваливаясь в тяжелое, мутное оцепенение. Усталость наконец-то взяла свое, выкручивая суставы и наливая мышцы свинцом.
Именно в этот момент реальность снова дала сбой.
Началось всё так же, как вчера. Длинная люминесцентная лампа под потолком издала мерзкий, зудящий гул и начала паралитически мерцать, выхватывая из полумрака серые углы камеры.
Саава мгновенно открыл глаза. Сон слетел, выбитый мощным впрыском адреналина. Студент подобрался, скатившись с нар, и рефлекторно сжал разбитые кулаки, готовясь к драке. Ноздри расширились, пытаясь уловить в воздухе запах жженой проводки и гнилой листвы.
Но запаха гнили не было.
Вместо этого на полицейский участок скачком, словно кто-то распахнул дверь в открытый космос, опустился абсолютный, вымораживающий, замогильный холод.
Температура рухнула вниз за несколько секунд. Это был не сквозняк из щелей в старых окнах. Это был неестественный, мертвый минус, вытягивающий тепло из самого нутра.
Саава судорожно выдохнул, и изо рта вырвалось густое, плотное облако белого пара. Парень отшатнулся, не веря своим глазам: толстые железные прутья решетки прямо на глазах начали белеть. По черному металлу стремительно, с тихим шуршанием, поползли красивые, острые узоры инея, покрывая железо ледяной коркой.
Сквозь прутья было видно освещенное помещение дежурной части — так называемый «аквариум». Дежурный лейтенант, еще минуту назад лениво листавший ленту в телефоне, вдруг замер. Полицейский поежился, поднял воротник форменной рубашки и непонимающе уставился на свои руки.
В звенящей тишине раздался громкий, отчетливый треск.
Граненый стакан с недопитой водой, стоявший на столе дежурного, лопнул. Вода внутри замерзла настолько стремительно, что расширившийся лед просто разорвал толстое стекло на куски.
Лейтенант медленно, словно в замедленной съемке, поднял голову и посмотрел в темный коридор, ведущий к камерам. Саава тоже посмотрел туда.
Оттуда донеслись шаги.
Это не было влажное чавканье или скрежет когтей мутанта из тумана. Звук был другим. Медленные, тяжелые, абсолютно ритмичные шаги. Кто-то — или что-то — неторопливо шло по обледенелому линолеуму. Каждый шаг отдавался в груди Саавы ледяным колоколом. Ни он, ни оцепеневший дежурный за стеклом еще не знали, что это идут призраки, но инстинкты орали громче любых сирен.
Студент отступил на шаг назад, упершись спиной в холодную бетонную стену камеры.
До него вдруг дошел весь кромешный ужас его положения. Еще полчаса назад он думал, что железная решетка «обезьянника» лишила его свободы. Что он стал жертвой идиотской, ироничной правовой системы.
Но теперь, глядя на покрытые морозным узором прутья, Саава отчетливо понял: капкан захлопнулся. ОНО пришло за ним даже сюда. И эта решетка больше не была инструментом правосудия.
Она стала глухой, намертво запертой клеткой, из которой ему было некуда бежать.