Эва вышла в северную галерею, где узкие окна смотрели в темнеющий парк. Воздух здесь был прохладнее, чем в жилой части, и она закуталась в наброшенный на плечи палантин. Не так она представляла себе этот вечер.

За окном под вечным небом покачивались ветвями с набухшими почками молодые деревья. А где-то там, на краю сада и в начале парка, росла старая раскидистая дикая груша. Сейчас ее ветви тоже были покрыты почками, как и у всего сада. Вот только плоды она даст горько-терпкие и мелкие. Растет себе сто лет без всякого смысла.

Эва поежилась, и дрожь тонкой изморозью прошла по телу. Без всякого смысла…

Она сказала Федору, что хочет пройтись, но на самом деле ей нужно было не движение, а побыть одной. Она пока только училась справляться со своей болью. Но по-прежнему каждый раз, проходя мимо детских площадок, ощущала, как невидимый стальной обруч сдавливает сердце.

Федор действительно готов закрыть на это глаза или просто боится, что не справится с ролью отца? А ее диагноз давал шанс ничего не менять в жизни. Он хотел зайти поговорить к родителям, вот только вряд ли эти люди скажут что-то. Идеальная семья, как он убеждал в прошлом году. Куда уж лучше, и правда. Седовласый отец-профессор, стройная мать, выверенные интонации. Как партитура, в которой давно нет места импровизации. И Федор, такой предупредительный к ним, отзывчивый… Почему-то сейчас у Эвы мелькнула мысль, что его привычка выпрямляться рядом с родителями и говорить тише, чем обычно, вдруг стала раздражать.

Эва повозилась пару минут с замком и распахнула окно. В лицо ударил порыв холодного ветра, но он принес с собой запах свежести и сырой земли, которая вот-вот пропустит через себя миллионы зеленых ростков. Время пробуждения… она хотела, чтобы свадьба была весной.

Сзади что-то грохнуло, и Эва машинально отскочила от окна и отпустила створку. Витражи задрожали и громко стукнулись о каменную стену.

Из темного коридора вышел Кирилл Федорович. Только на миг что-то вспыхнуло на лице мужчины, и снова оно стало таким же непроницаемым, как и раньше. Эва на секунду захотела кивнуть ему и снова отвернуться к окну, сделать вид, что она просто смотрит в сад. Или парк. В конце концов, она и правда вышла подышать и побыть одной. Но отступать сейчас означало снова согласиться на молчание. А она слишком долго жила в пространствах, где излишние вопросы считались неприличными.

Кирилл Федорович остановился в нескольких шагах от нее.

— Холодно, — произнес он ровно. — Не стоит открывать окна в старом здании. Сквозняки портят дерево, а здесь рамы.

Он потрогал висящий на каменной стене пейзаж.

— Я ненадолго, — ответила Эва. — Хотелось воздуха.

Повисла пауза. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Эва повернулась к профессору полностью.

— Вы ведь против нашего брака.

Это не было вопросом. Скорее констатацией.

Он слегка прищурился.

— С чего вы взяли?

— Вы могли не приезжать. Сказать, что Наталья Алексеевна плохо себя чувствует. Как в первый раз. Я бы поверила.

На миг в его лице что-то дернулось. Ее наблюдательность не дала ему удобной дистанции, и профессору стало неудобно.

— Обстоятельства меняются, — сухо произнес он.

— Люди — нет?

Он посмотрел на нее внимательнее.

— Вы склонны драматизировать.

— Нет, — спокойно сказала Эва. — Я просто пытаюсь понять.

Тишина теперь звенела между ними, но он не спешил отвечать и лишь напряг лоб. Потом зачесал ладонью короткие волосы назад и пожал плечами.

— Понимать нужно не все, — ответил он. — Иногда достаточно доверять. В семье это важно.

— Кому?

Вопрос прозвучал резко, и она сама удивилась собственной прямоте.

Он отвел взгляд к окну. Эва медленно вдохнула.

— Это из-за детей?

Он резко повернулся. Рука, лежавшая на подоконнике, соскользнула. Стоявший рядом фарфоровый подсвечник упал и с сухим треском разбился о камень.

Звук разошелся по галерее и эхом отозвался в коридорах.

Несколько секунд никто не двигался.

— Осторожнее, — холодно сказал он, будто это она уронила.

— Это потому, что я не могу иметь детей? — спросила Эва чуть тише.

Он поднял на нее глаза. В них не было презрения, но не было и сочувствия.

Было что-то другое: короткая, секундная вспышка страха.

— Есть вещи, которые лучше не трогать.

Он провел сжатым кулаком по стене и задел окно. Створка скрипнула и снова приоткрылась. Порыв ветра растрепал его приглаженные волосы.

— Вам стоит отдохнуть, Эва, перед завтрашним днем. Идите спать.

Он сделал шаг, собираясь пройти мимо.

— А вам? — тихо спросила она. — Тоже стоит отдохнуть?

Он остановился, но не обернулся.

— Я привык жить без ненужных пустых эмоций.

Он ушел обратно в темный коридор, из которого и вышел пару минут назад, оставив на каменном полу белые осколки, а Эва все стояла в нерешительности, и взгляд ее не отрывался от чернеющего края сада, где росло старое дикое дерево, под которым встречались Амброжевский с Аленой. Она помнила дневники прадеда, обнаруженные почти год назад во время реставрации органа. Эва представила, как поправил бы ее, сжав губы, капитан. Семь месяцев… сказал бы он. А для нее все было проще — почти год назад.

Шаги затихли, и галерея снова стала пустой. Эва опустила взгляд на пол. Белые осколки лежали неровным полукругом. Один из них отъехал к самому краю стены. Она осторожно подвинула его ногой, придавая узору из осколков симметрию.

Ей не хотелось возвращаться в гостиничное крыло и светлые залы. Не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать. Не хотелось слушать версии о том, как и кто мог украсть ключ, и не хотелось ничего объяснять. Она пошла вдоль витражей, рассматривая, как причудливо преломлявшийся через них вечерний свет выстилал пол искаженными узорами. В прошлый раз она этого не замечала. Мысли были тяжелыми и холодными, как вода под тонкой кромкой льда.

Она свернула в галерею, бросила взгляд на знакомые портреты и вдруг услышала еле различимые звуки мелодии. Сначала одна нота. Потом вторая, такая осторожная, будто кто-то проверял, откликнется ли зал.

Эва замерла. Мелодия собиралась медленно, как дыхание после долгого молчания. Несколько знакомых интервалов — и сомнений уже не осталось. Среди старинных залов и коридоров снова разливалась знакомая мелодия. «Цветы дикой груши». Хотя узнала она ее не сразу: лишь пауза перед третьим аккордом наконец расставила все по местам.

Видимо, Федор не пошел к родителям, а вернулся в свое убежище с огромным органом. Она не хотела сейчас туда идти, но и оторваться от мелодии не могла. Сейчас в этих звуках было что-то иное: не признание или обещание… Теперь мелодия звучала так, словно вспоминала себя сама.

Звук не был громким. Он не заполнял пространство, как раньше, он просачивался в него, проходил по камню, по ступеням, по темным пролетам лестницы. И Эве казалось, что сейчас замок слушал вместе с ней.

Мелодия вела ее дальше, к залу с органом. Свет там был приглушен. Дверь приоткрыта — ровно настолько, чтобы звук выходил наружу. Она представила, как Федор, прикрыв глаза, касается кончиками пальцев клавиш огромного инструмента и заставляет его плакать. Она не пошла туда и остановилась вдалеке, тихо присела на кушетку и оперлась спиной на серую стену, сливаясь с самим замком.

Впереди что-то изменилось. Эва вгляделась в полумрак. В тени за колонной стоял Савицкий и не отводил взгляда от приоткрытой двери.

Она хотела выйти к нему, что-нибудь спросить, чтобы нарушить эту странную сцену. Но не двинулась. И в этот момент, когда музыка вышла на новый ритм, из бокового прохода в коридор вошел Федор и остановился в тени у двери, как будто и сам только что услышал эту мелодию.

Эва медленно переводила взгляд от одного к другому. Федор не сидел за органом, но мелодия по-прежнему наполняла старинные коридоры. Теперь она поняла, почему у знакомой пьесы был иной характер: эти аккорды принадлежали не ему.

Между мужчинами повисло напряжение. Федор сделал шаг вперед. Савицкий не сдвинулся. Музыка шла ровно, словно замок отказывался вмешиваться.

Она знала, что сейчас между мужчинами случится стычка. Так бывало всякий раз, когда они оставались вдвоем в одном пространстве, словно им всегда было мало места для двоих. Раньше бы Эва обязательно встала и подошла — она бы не допустила такого. Но сейчас у нее совершенно не было сил.

Музыка стала тише, выходя на лирическую часть. Федор остановился в нескольких шагах от Савицкого.

— Вот уж не подумал бы, что вы любите орган, — кинул он негромко, не сводя взгляда с приоткрытой двери.

Савицкий усмехнулся уголком губ.

— Я не люблю музыку, и орган не люблю.

Федор чуть наклонил голову.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Слушаю, — спокойно ответил Савицкий.

Музыка стала совсем печальной. Эва хорошо помнила эту часть и много раз размышляла, что вкладывал в эти звуки ее далекий предок. Каково это — понять, что ты убил собственного ребенка. Хоть он и не знал в тот момент, что Алена была беременна. И так никогда и не узнал, что она выжила.

Она перевела взгляд к мужчинам. Ни один из них не смотрел больше в сторону приоткрытого органного зала.

— Странный способ слушать, — сказал наконец Федор. — Стоя в тени… Там много мест, мама не станет возражать. Заходите.

— Я привык наблюдать со стороны.

Федор сделал еще шаг. Теперь расстояние между ними стало меньше, чем требовала вежливость.

— И что вы наблюдаете?

Савицкий пожал плечами.

— Странно, что она знает эту мелодию.

Мелодия стала чуть громче и теперь словно просила прощения за что-то непроизнесенное.

Федор не отреагировал сразу.

— Я нашел ноты год назад в библиотеке замка. Не знал, что мама знает эту пьесу. Возможно, она более известная, чем я думал.

— Возможно, — холодно ответил Савицкий. — А может, и нет.

Теперь они смотрели друг на друга открыто. Музыка замедлилась.

Музыка оборвалась на полувдохе.

И в тишине стало слышно, как кто-то стоит за дверью.

Затянувшееся молчание теперь разрывало тишину.

Федор не моргнул. Только пальцы его сжались так, что побелели костяшки.

— Повторите, — сказал он тихо, и эхо тут же превратило его в шум и разнесло по старым коридорам.

Раздались шаги, потом замерли. Наконец из приоткрытой двери вышла Наталья Алексеевна. Она остановилась, будто не ожидала увидеть их так близко. Взгляд ее скользнул по Федору и потом задержался на Савицком.

— Мама… я как раз искал тебя, — Федор сделал шаг к ней и поправил сползающий на ее плечах шарф.

Взгляд Натальи Алексеевны снова метнулся с одного мужчины на другого, пока она наконец не шагнула в сторону.

— Поздно уже, потом… — она сделала еще несколько шагов от них. — Я так устала сегодня.

Она повернулась и ускорила шаг. Федор и Савицкий остались стоять среди колонн вдвоем. Они молчали.

Эва выскользнула в портретную галерею и остановилась под потемневшими лицами предков. Старинные, чуть затертые временем глаза смотрели на нее с такой ясностью, словно знали больше, чем живые.

И впервые за все время ей стало ясно: в этом замке ничего не происходит случайно.

И ее здесь ждали дольше, чем она могла представить.