— Добрый вечер, Дарина Шторм, — сказал он сухо. — Извините, что задержался.

Я поймала себя на совершенно неуместном желании улыбнуться.

— Ничего, — ответила я. — Я тоже приехала чуть позже, чем договаривались.

Он посмотрел на часы и кивнул, не став упоминать то, что «немного позже» сейчас выражалось в пяти часах двадцати двух минутах.

Мы сидели друг напротив друга. Стол, два стула, лампа под потолком и ощущение, что здесь уже произошло что-то непоправимое.

— Кофе не будет, — сказал он, будто между делом.

— Я догадалась, — ответила я. — В таких местах кофе обычно либо холодный, либо лишний.

Он на секунду задержал взгляд, проверяя, шучу я или просто спасаюсь привычным юмором. Потом вернулся к протоколу.

— Начнем, — сказал он и подвинул к себе папку. — Говорим по делу. Никаких лишних эмоций или предположений. Только факты.

Он произнес это, будто самому себе напоминая правила.

— Хорошо, — кивнула я. — Факты я умею.

Майор отметил что-то в бумагах, не глядя на меня.

— Насколько близки вы были с Верещагиным?

— Я работала с ним, — ответила я сразу. — И он мне доверял многие поручения. У нас были рабочие отношения.

Он поднял взгляд.

— Насколько близкими должны быть рабочие отношения, чтобы описать главное дело жизни не законной супруге, а помощнице?

— Я не помощница. А исполнительный директор «Аврора Девелопмент».

— А это не одно и то же?

— Ни разу.

— Ладно. Тогда почему он переписал дело жизни не на нынешнюю жену, ни на одну из бывших, которых, как мы уже выяснили, продолжал посещать и делать им дорогие подарки, несмотря на разводы… А именно исполнительному директору? — Вадик повысил тон, и я мгновенно считала его напряжение.

— Вот этого я и сама не знаю, — честно вздохнула я.

Он закрыл папку, потер переносицу и впервые за все время отвел взгляд.

— Дарина… если ты сейчас не скажешь правду, дальше я тебе уже не помогу.

— Вот почему, стоит мне начать ее говорить, как все тут же перестают верить, — сокрушенно опустила на руки голову я.

— Ты не понимаешь, что над тобой нависло.

— Топор палача?

— Нет, всего лишь ордер на арест. А у нас здесь не так удобно, как в вашем офисе.

Я вздохнула и устало посмотрела на Вадика. Он нахмурил лоб:

— Ты либо со мной теперь, либо против себя.

Я покусала губу, вспомнила выражение лица бульдожьего и решилась:

— У нас нет никакого проекта в Дубае. Я выдумала его, чтобы прикрыть поездки шефа на Ладогу.

— Как нет? — моргнул Тифлисов. — А инвесторы? Кредит?

— Это были вопросы Романа Павловича. Я не вмешивалась и вообще планировала через год уволиться.

— А арабы? — не сдавался майор.

— Это вообще загадка. До сих пор не понимаю, откуда они взялись со своими финиками…

— А фотографии здания на берегу Персидского залива?

— Сгенерировала в интернете.

— Ну ты даешь, — задохнулся Тифлисов, и щеки его покраснели от напряжения.

Я молчала, а он что-то чертил на грязно-желтом бланке моего допроса.

— Черт, — наконец выругался он, заметив, что сам только что машинально испортил документ.

Он отложил его, взял новый бланк, но не стал ничего писать.

— Хорошо, Дарина. Допустим, нет проекта в Дубае, но есть арабы и кредит. А кому ты тогда отправила деньги в Грузию? Ты же сама мне рассказывала про особый дизайн в каждом номере строящегося дубайского люкс-отеля.

— Я не знаю.

— Сочинять у тебя получается гораздо лучше, чем отвечать честно.

— Сама знаю. Так всегда было со школы. И правда еще ни разу мне не помогла. Зато красноречие не раз спасало.

— Да, вижу я, к чему оно тебя привело. Ладно, — он вернулся к бланку, — давай адрес на Ладоге. Куда ездил Верещагин?

— Вот это самое неприятное.

— Неужели? — Тифлисов приподнял бровь и скосил на меня глаза с интересом.

Я кусала нижнюю губу и не знала, как правильно все это объяснить.

— Он говорил тебе адрес? — постарался помочь Вадик.

— Нет. Только про то, что едет в свою мужскую берлогу на озере, где его не найдет ни одна жена в мире.

— И ты ни разу не захотела проверить?

— Мне было не до того. Кто-то же должен был в это время офис держать в порядке. — Понятно. Ладно. Но какие-то зацепки должны быть. Не знаю… заправки по дороге, магазины, где еду закупал, переписка с кем-то из местных.

Я покачала головой.

— Ничего не будет.

— Что, прям такой конспиратор высшего уровня этот ваш Верещагин?

— Нет, — вздохнула я, не зная, поверит ли он в то, что я сейчас скажу. — Все сложнее. И недавно я узнала, что он не мог ездить на Ладогу. У него была сильнейшая холодовая аллергия. Но из таких поездок он всегда возвращался с идеальной кожей на руках.

Тифлисов не стал ничего записывать. Ручка осталась лежать на краю стола, а сам он смотрел не в бумаги, а в одну точку, чуть выше моего плеча, пытаясь совместить в голове несовместимое. Потом встал, прошелся по кабинету и открыл окно. В помещение сразу ворвался холодный вечерний воздух, пахнущий асфальтом и сыростью. Он постоял так несколько секунд, глубоко вдохнул и только потом обернулся.

— Посиди, — сказал он тихо уже другим тоном.

Потом вышел, и я услышала, как где-то в коридоре хлопнула дверь. Через пару минут он вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками.

— Не кофе, — сказал он, ставя один передо мной. — Но тоже горячее.

Я обхватила стакан с какао ладонями и вдруг поняла, что именно в этот момент допрос закончился. И начался разговор. Сладкое какао было неуместно уютным для этого кабинета, и от этого становилось только тревожнее. Тифлисов сел напротив, но папку больше не открыл. Он крутил стакан в руках, будто ему тоже нужно было за что-то держаться.

— Ты сейчас понимаешь, что сказала? — спросил он без нажима и, сменив наконец протокольный тон на человеческий.

— Понимаю, — кивнула я. — Я в тупике, Вадик. Мне страшно оттого, что я больше не контролирую происходящее, а все, что считала своими опорами, оказалось вымышленной реальностью. Дубай, наоборот, в отличие от Ладоги, похож на реально существующий. Но это же полный абсурд…

— Значит, Ладога — ложь, — медленно произнес он. — Но не твоя.

Я промолчала. Иногда молчание — единственное честное, что у тебя остается.

— И кожа на руках… — продолжил он уже себе. — И отсутствие адреса.

— Похоже на то, — согласилась я.

— Но зачем?

— Теперь спросить не у кого.

— Зато дубайский проект, хоть и родился в твоей голове, обрастает все более реальными деталями.

— И людьми. С финиками, — добавила я, вспомнив про арабов.

— А еще накануне смерти Верещагина «Аврора» получила огромные деньги по кредиту. И ты отправила их в Грузию.

— Я сама узнала об этом из газет. И сперва не поверила. Но потом увидела договор со своей подписью. И платежку.

— То есть ты ничего не знаешь про этого чудо-дизайнера, которому твой шеф решил щедрой рукою отсыпать денег на дизайн проекта, которого нет?

— Верно.

— А билеты в Дубай ему кто бронировал?

— Я, конечно, — не стала спорить я.

— Вот.

— Но реально я никогда их не выкупала и просто следила, чтобы в этот день был туда рейс. Ну, чтобы не было подозрения ни у кого в офисе, понимаешь?

— Нет, не понимаю, — снова встал Тифлисов. — Не понимаю, потому что Верещагин реально летал в Дубай и регистрировался на рейсах.

— Как?! — представляю, какое жалкое зрелище мое лицо представляло сейчас перед глазами Тифлисова.

— Вот так, — Вадик взял графин и подошел с ним к цветам на подоконнике. Я вспомнила про свой фикус и мысленно застонала от невозможности спокойно вернуться в свою прежнюю понятную жизнь. — Вот так, — повторил он, не оборачиваясь. — Рейсы. Регистрация. Паспортный контроль. Камеры. Он реально летал в Дубай.

Тифлисов аккуратно полил цветы, как если бы это был самый обычный вечер, а не момент, когда у меня под ногами окончательно поехала земля.

— Но… — я сглотнула. — Я же видела эти билеты. Они были фиктивными. Я сама их рисовала в редакторе и оставляла на виду в приемной, чтобы все видели.

Он повернулся ко мне, опершись бедром о подоконник.

— Дарина, — сказал он уже без нажима, — если ты не выкупала билеты, но он улетал, значит, кто-то делал это параллельно вместо тебя. И делал так аккуратно, что никто не замечал.

— Зачем? — выдохнула я. — Зачем летать в место, которого не существует?

— Вот это правильный вопрос, — кивнул он и щелкнул пальцами.

И после паузы добавил:

— Или наоборот. Зачем делать вид, что места не существует, если ты туда регулярно летаешь?

Мне вдруг стало холодно. И открытое окно было ни при чем.

— Ты хочешь сказать, — медленно начала я, — что Дубай был реально… и арабы настоящие? И что это все — прикрытие для чего-то другого?

— Я хочу сказать, что Верещагин жил сразу в двух реальностях, — ответил он. — В той, которую ты придумывала. И в той, о которой ты не знала.

Я сжала стакан. Пластик тихо хрустнул под моим пальцами.

— Я пятнадцать лет работаю, Вадик. И три года из них в «Авроре». У меня никогда, слышишь? Никогда не было таких проколов.

— Все бывает в первый раз, Дарина.

— Я знала про шефа все. Когда он врет, когда устал, когда злится. Я знала, как он пьет кофе и кого терпеть не может. Я помогала ему прятать бывших жен от нынешней и самому ему прятаться от всех пятерых. Я записывала его к врачам и договаривалась о деловых встречах.

Так ужасно я давно себя не чувствовала. Я подняла глаза на Вадика.

— Как он смог все это провернуть, чтобы я ничего не заметила? Чтобы ни разу не заподозрила, что он живет еще одной жизнью? Я же имела доступ в любой кабинет нашего офиса.

— Ты была частью системы, — мягко сказал он. — Не жертвой. И не соучастником. А именно частью системы. Но кто-то очень хочет, чтобы мы думали по-другому.

Я сглотнула и обняла себя руками, словно это могло помочь согреться.

— Самое сложное для меня в этой истории сейчас — придумать как не дать арестовать тебя, если ты пока наша единственная настоящая подозреваемая.

Вадик обернулся и посмотрел на меня в упор. Я понимал, что он точно сейчас не шутит и не пытается меня запугать.