Оно появилось на сайте суда около семи вечера: «Определением судебной коллегии по уголовным делам Апелляционного военного суда приговор в отношении Рашитова Д.Р. оставлен без изменения, а апелляционные жалобы его защитников адвокатов — без удовлетворения».

В СМИ просочился только минутный эпизод, где Дамир прислоняется лбом к стеклу «авкариума», слушая приговор, а потом его уводят полицейские.

Женя смотрел на это и кусал губы.

Позвонил Альбицкому.

— Андрей, мы снимаем мораторий?

— Нет. Я сказал, пока Дамир жив. Дамир жив.

— Теперь приговор вступит в законную силу, и парня переведут из Психологического Центра. В Лефортово. В камеру смертников!

— К сожалению, да.

— Андрей! Ну, все же ясно. Этот гад не принял наши условия!

— Ничего не ясно. Возможно, просто играет с Дамиром, как кошка с мышкой. Парень же нехорошие слова написал. Таковы понятия диктатора о справедливости.

Спустя неделю Андрей получил письмо от Штерна: «Сегодня Дамира от нас увезли. Мы обнялись на прощание».

Письмо содержало невысказанный упрек.

«У нас мораторий, Олег Николаевич, — ответил Альбицкий. — Мне кажется, вы должны быть довольны».

«Я знаю про мораторий», — коротко ответил Штерн.

Андрей поручил Жене заниматься разборами жалоб из глубинки. Не ему одному: были еще сотрудники в юридическом отделе. Одному справиться невозможно: жалоб море.

В провинции действительно царила полная жесть.

Власть на законы даже не оглядывалась, даже те писаные и зачастую идиотские законы, которые так раздражали в столицах. Здесь глупость российских законов не компенсировалась, а только усугублялась произволом.

Осенью была кассация. В Новосибирске, поскольку там кассационный военный суд.

Дамира туда не повезли, даже видеоконференции не было. Все заочно, в отсутствии подсудимого. И решение то же: все оставить без изменения.

Женя позвонил Андрею и напросился в гости.

Был вечер, они пили неизменный чай с мясным пирогом.

Кирилла не было, и Женя чувствовал себя спокойнее.

— Андрей, я не хотел по телефону, включи меня в группу, которая готовит казни прокурорши Бондарь и судьи Кабанова.

— Это две разные группы.

— Ну, хоть в одну!

— Нет.

— Ну, почему?

— Крис дал отрицательное заключение. Ты плохо держишь себя в руках.

— Я отлично держу себя в руках!

— Психологу виднее. Уж, не говоря об опасности провала. Жень, пойми, ты не вернешься.

— И что? Как прикажешь с этим жить?

— Нормально жить. Ответственность, необходимость отдать свою жизнь, если взял жизнь другого — все это хрень полная. А концепция искупления имеет смысл только в рамках религии. Ты — атеист, я надеюсь.

— Я не о судье и Сипепал, я о Дамире.

— Я понял. Тут ты вообще не при чем. Сделал все, что мог. И утешься.

— Мы что его уже похоронили? Вовсю готовим акции, хотя он еще жив.

— Я не верю в благородство этого мерзавца на троне. И поэтому мы готовим акции. Не пригодится — буду только рад.

— Я не усижу в Лондоне.

— Жень, ты прекрасно работаешь в аналитике и юридическом отделе, я очень доволен. Ей-богу, от тебя здесь больше пользы, чем в расстрельном подвале на Лубянке.

— А я не доволен, — сказал Женя.

— Ты клялся подчиняться.

Адвокаты Дамира использовали все возможности. Подали жалобу в Верховный Суд: отказ. В Президиум Верховного Суда: отказ. К началу зимы осталась одна неиспользованная возможность: президентское помилование. И Дамир подал прошение.

Крис и Бутицкий организовали петицию ученых за помилование Дамира: «Ученые против произвола и политического террора». Подписало несколько нобелевских лауреатов. Потом петицию сделали открытой и собрали еще полмиллиона подписей.

Подали в Администрацию Президента. Ответа не последовало.

Зато Дамиру передали через отца, что, если он признает вину, у него будет шанс.

Левиев встретился с ним в Лефортово. Дамир страшно похудел и выглядел смирившимся со своей судьбой.

— Я не буду признаваться в том, чего не делал, — сказал Дамир. — За комментарий я извинился.

Канун Рождества: двадцать четвертое декабря. Не так давно в Европе именно Рождество и праздновали, в отличие от России, где празднуют Новый Год. Но времена менялись, общество становилось все более секулярным, и от рождественских традиций осталась только традиция сидеть дома и праздновать в кругу семьи.

Так что на улицах было довольно пустынно. Зато в Новый год здесь, как и в России будет грохот фейерверков и веселые толпы на улицах.

Женя не усидел дома и пошел гулять по городу, украшенному к празднику, мимо деревьев, увитых гирляндами, под ангелами и рождественскими звездами из мелких лампочек, с елками на площадях и в торговых галереях.

После венского взрыва Женя стал крайне осторожным: каждый раз, выходя из дома, оставлял несколько ловушек для незваных гостей.

Сегодня он заметил двух накаченных парней у выхода из дома. Стояли и курили поодаль, у поворота в переулок. Увидев его, быстренько затушили сигареты и скрылись за углом.

Женя кинул сообщение Альбицкому: «За мной кажется слежка».

«Будь осторожен, — ответил тот. — Обращай внимание на тех, кто идет за тобой».

Вестминстерское аббатство подсвечено голубым и желтым, рядом возвышается наряженная живая ель, сияет золотой подсветкой Парламент.

Прохладно и влажно.

Преследователей, вроде нет.

Зато звонит телефон.

— Уже знаешь новость? — спрашивает Альбицкий.

— Что-то случилось?

— Дамир умер.

— Как? А помилование? Еще же не было отказа! Его расстреляли?

— Нашли в петле.

— Значит, сам…

— Ничего не значит. Мне уже Штерн написал. Ни на грош не верит. Они переписывались почти до конца. Не было никаких признаков суицидального поведения. Дамир надеялся на помилование. Хотел жить.

— Гады, — говорит Женя.

— Так как его не расстреляли, тело выдадут родственникам. Может быть, что-то прояснится.

— Точнее гад. Теперь будет делать вид, что он не при чем, а мы, сволочи, без оснований сняли мораторий. Мы ведь снимаем мораторий?

— Не по телефону, на всякий случай. Приезжай ко мне!

Звонил Крис. Прилично, по мессенджеру, с оконечным шифрованием.

Альбицкий взял трубку.

— Анджей, ты уже отдал приказ? Прошу тебя: не делай этого!

— Знаешь, что меня возмущает в этой ситуации больше всего? — спросил Андрей.

— Предполагаю. То, что они не решились на официальную казнь?

— Именно. Лицемерие Крис! Какое-то запредельное лицемерие. Это даже не публичное омовение рук Пилатом. Он не умыл руки, он сделал вид, что он их умыл. И считает, что кого-то обманул.

— И, чтобы продемонстрировать всему миру, что вас не обманешь, ты готов убивать?

— Извини, Крис, ты научился здорово болтать по-русски, ты вызубрил наши поговорки и с десяток жаргонных слов, но ты так ничего и не понял в России. Ничего!

— Анджей, честно говоря, я не думаю, что русские так уж принципиально отличаются от англичан. Ты знаешь, что такое английское четвертование?

— Да знаю, конечно. И что?

— То, что сейчас все несколько иначе. И вы до этого дойдете. Пусть и позже нас.

— Угу! Лет через пятьсот!

— Ну, почему же? В Норвегии в начале прошлого века еще головы рубили топором. А теперь их психологические центры — образец гуманности и эффективности. Лучше наших. А тюремное заключение они отменили вообще. Молодцы! Дикость и бессмыслица после курса коррекции отправлять человека помучиться, а потом опять на психокоррекцию, потому что от издевательств портится карта. Пусть лучше расплачивается, отрабатывает, приносит пользу людям. А если не доверяете — ок, браслет на ногу, карту под мониторинг.

— Наслышан.

— Так что можно быстрее, чем за пятьсот лет. И не такие уж вы пропащие.

— Да мы не пропащие…

— А кто?

— Дураки! И если бы виной тому был только кремлевский старец, который покрывает всю эту дикость, подлость и идиотизм, тогда бы я давно подослал к нему смертника. Лучше одним человеком пожертвовать, чтобы спасти сотни и тысячи. Но дело не только в нем. Ну, убью я его — они найдут себе другого гада, который будет сосать их кровь. Мы все такие брутальные сволочи, и сажаем себе на шею того, кто нам близок и понятен. И нам все похуй, кроме своей драгоценной рубашки, которая ближе к телу и родной хаты, которая всегда с краю. Здесь народ надо воспитывать прежде, чем мстить тирану.

— Убийствами воспитывать?

— В том числе! Пусть хоть под страхом смерти ведут себя прилично. Русский человек только на краю пропасти задумывается о смысле бытия. И у него даже иногда прорезывается совесть. Так что убить этих пешек, Крис, куда важнее, чем солнцеликого. Чтобы остальные задумались прежде, чем брать с них пример. А чтобы через тысячу лет страна стала образцом справедливости, кто-то должен дать выпустить себе кишки на рыночной площади. Как ваш Вильям Уоллес.

— Ты тоже не первый, Анджей, из ваших Уоллесов.

— Даже не сотый. Но надеюсь стать последним. Так что, извини, Крис. Они умрут.

Позвонили в дверь.

Альбицкий открыл. На пороге стоял Женя.

— Заходи! — сказал Андрей. — Мы снимаем мораторий, Жень. Я сейчас буду выступать.

Пока они с Женей вешали простыню и подключали камеру, пришел Кирилл Иванович.

— Только время потеряли, — сказал он. — Глупо было надеяться на их милосердие.

— Мы его не потеряли, — возразил Альбицкий.

Женя включил запись.

— Привет, это Альбицкий, — сказал Андрей, — и Лига Свободы и Справедливости. Вы все, конечно, уже знаете, что Дамир Рашитов мертв. Условием для возобновления наших акций был его расстрел. Тиран лицемерно приказал убить его в тюрьме. У нас есть основания считать, что это не самоубийство. Мы не собираемся играть по правилам диктатора и делать вид, что расстрел, убийство и доведение до самоубийства (даже, если это так), чем-то отличаются друг от друга. Ему не удастся спрятаться за свою ложь. Завтра мы возобновляем акции.

Андрей снял микрофон с рубашки, отключил камеру.

— Бондарь и Кабанова убьют завтра? — спросил Женя.

— Нет. Эти господа улетели на Новый год отдыхать к теплому морю. Так что по возвращении.

— Я не смогу отсидеться в Лондоне! — воскликнул Женя. — Я не могу быть в стороне.

Альбицкий посмотрел на него, перевел взгляд на майора.

— Кирилл, посмотри за Женей. Он неадекватен.

— Хорошо, — сказал Кирилл Иванович.

— Женя, там уже все спланировано, — пояснил Альбицкий. — Ты только помешаешь.

Майор проводил Женю до дома, поднялся с ним на этаж.

Перед уходом Женя покрыл ручку двери бесцветной краской, и теперь включил ультрафиолетовый фонарик и искал чужие отпечатки пальцев. Вроде, чисто.

— Жень, это кустарщина и прошлый век, — сказал майор. — Еще скажи, что у тебя крекер под ковриком возле двери.

Женя вздохнул. Крекер был.

— Видеосъемка тоже есть, — попытался оправдаться он. — Кустарщина для подстраховки, вдруг залезут в систему и подменят записи.

— Ладно. Разумно в общем. А где камера?

Женя кивнул на угол на потолке, где сходились вместе две стены коридора. Там висела едва заметная стеклянная бусина.

— Ок, — сказал майор. — А изображение куда? На монитор в номере?

— Ну, почему? Переадресация есть.

И он загрузил на телефон изображение с камеры.

— Дай посмотреть, — попросил Кирилл.

Женя включил запись с того момента, как он пошел гулять по городу.

Парней, которых он засек утром возле дома, на ней не было. По крайней мере, первые пятнадцать минут.

— Жень, я хочу все записи просмотреть, — сказал Кирилл. — Для твоей безопасности. Можешь скинуть мне пароли от камеры.

— Хорошо.

И он нашел в памяти телефона и переслал майору пароли.

— Ок, — кивнул тот. — Я Андрею перешлю, если не возражаешь?

— Мои возражения что-то значат?

— Нет, — хмыкнул майор. — И не вздумай сбежать. Картинка с камеры пойдет мне и Альбицкому, а у входа будут дежурить мои люди.

— Утром тоже были твои люди?

— Кто такие?

— Двое накаченных парней в черных куртках и с сигаретами.

— Жень, не мои. Моих бы ты не заметил.

— Лучше бы за ними последили, чем за мной.

— У тебя еще карта под мониторингом, если ты не знал.

— Крис смотрит?

— Естественно. И будет смотреть ни за страх, а за совесть, потому что понимает, куда ты рвешься, что собираешься там делать и что тебя там ждет.

Оставшись один, Женя залез в интернет и собрал всю информацию о прокуроре Бондарь и судье Кабанове, прикупив пару закрытых баз. Мысленно сказал «спасибо» тренировочному лагерю и занятиям для аналитиков, на которые его загнал Альбицкий.

Теперь у Жени были их адреса и номера рейсов, на которых они возвращались из Египта (прокурорша) и Дубая (судья).

Приговоры тому и другой были вынесены Лигой еще в начале осени.

Крис, конечно, видит, чем я занимаюсь, подумал Женя. Впрочем, а что ему прямо сейчас смотреть мою карту? Рождество же.

Позвонил Альбицкий.

— Жень, ты дома?

— Я что под домашним арестом?

— Ты под английским арестом. Если хочешь, можешь хоть Стоунхендж съездить посмотреть, если тебя согласится проводить Кирилл Иванович. Но из страны никуда. И это приказ.

И Женя совершенно четко понял, что у него есть только два дня для побега в Россию: канун Рождества, то есть сегодня, и Новый год.

На сегодня билетов уже не было. И он купил билет на четыре утра первого января. Даже удивился, что есть такой рейс. Желающих мало. Праздник, специфическое время и, возможны пьяные в стельку пилоты. Впрочем, самолет был "British airways". Может у них порядка больше, а пьянства в Новый год меньше.

Интересно, как быстро Крис об этом узнает.

Мониторинг карты, очевидно, через телефон. Можно, конечно, его выключить и вынуть симку, но Крис удивится. И Альбицкий тоже.

И рвать с Лигой окончательно не хотелось совсем. Должен же Андрей понять, что Женя не может иначе.

Перед Альбицким надо будет извиниться, и Женя сел сочинять письмо.

Первые выстрелы прозвучали 25 декабря.

Следователи Маленький и Кивалин не имели права на выезд за границу как сотрудники СБ и поэтому уехали на свои подмосковные дачи.

В то утро Кивалин пошел в лес с тележкой за дровами для камина. Там его и нашли, когда его жена забеспокоилась из-за его долгого отсутствия.

Он лежал прямо на дорожке рядом с тележкой, полной поленьев, и во лбу зияла окровавленная и обожженная по краям дыра. А слева направо по всему лбу было написано багровой нитрокраской: "Убийца!"

Государственные СМИ бесновались на тему "Новые преступления Лиги": "Террористы из так называемой "Лиги свободы и справедливости" (Организация запрещена в России) возобновили убийства честных патриотов. Сегодня недалеко от дачного кооператива "Заводь" был убит один из лучших сотрудников СБ Василий Иванович Кивалин, накануне награжденный орденом "За заслуги перед отечеством". Убийство стало местью террористов за расследования дела члена Лиги Дамира Рашитова, который повесился в тюрьме, не выдержав груза вины за шесть убийств, совершенных им по приказу Лиги (Организация запрещена в России)".

Альбицкий хмыкал: "Даже страшное слово "повесился" написали прямым текстом. Какая откровенность! Еще немного, и "суицид" будут писать открытым текстом. Будем теперь знать, если открытым текстом, значит не суицид".

Надпись "убийца" государственные СМИ заретушировали, зато оппозиционные показали крупным планом.

Александр Филиппович Маленький пережил своего коллегу на несколько часов.

Его тоже нашли в подмосковном лесу, но он висел в петле на толстом еловом суке в нескольких метрах над землей. На груди у него висела деревянная табличка с такой же багровой надписью нитрокраской: "Убийца и палач". Картину дополнял мешок на голове и кляп во рту, который обнаружили, когда мешок сняли. Судя по вони и мокрым штанам, о которых не забыли написать оппозиционные журналисты, следователя повесили живым.

На следующий день стало известно, что глава Лесногородского Психологического Центра Волков Сергей Юрьевич подал в отставку и рекомендовал на свое место Штерна.

— Андрей, ты его помилуешь? — спросил Женя.

— Конечно. Я же не нацлидер. Его роль была не очень велика, мы даже не планировали его казнь в ближайшее время. И он уже с нами связался. Молодец!

— Он причастен, он подписывал втрое ПЗ.

— Медынцев тоже подписывал, но он выполнил наши условия и помилован. Жень, ну, на них надавили, в этом они совершенно правы. Человек слаб.

— А, если Бондарь с Кабановым уволятся, ты их тоже помилуешь?

— Да, я их помилую. Более того, если наш солнцеликий нацлидер отречется от власти, реально отречется, не для вида, я помилую и его. И пусть бежит в свою Патагонию. Знаю, что сейчас многие со мной не согласятся. Народ зол. Еще пару десятилетий назад его бы отпустили с легким сердцем. Засиделся старик.

— Волкову значит больше ничего? Уволился — и мы довольны?

— Ему выплатили госпремию за успешное руководство Центром. Три месяца руководил — да! Со всеми долгами расплатился с государственных щедрот. Так вот неправедные деньги придется отдать.

— А, если не отдаст?

— Уговорим, не беспокойся. Жить-то хочется! Пусть квартиру продает.

Двадцать седьмого отцу выдали тело Дамира для похорон. Ринат, однако решил иначе и заказал независимую экспертизу, результаты которой были опубликованы за три дня до Нового года и только в оппозиционной прессе. Эксперты утверждали, что Дамира повесили уже мертвым, хотя умер он от удушья. Женя предположил полиэтиленовый пакет.

Кроме того, на теле обнаружили следы побоев и отметины от электрошокера, а на пальцах у не хватало ногтей.

Похоронили тридцатого в закрытом гробу. Народу было немного: отец Дамира, какие-то его знакомые, сестра отца, несколько правозащитников и журналисты.

Гроб опустили в мерзлую землю и засыпали комьями песка со льдом и снегом.

Тридцать первого Женя собирал сумку. Несколько футболок без надписей, запасные джинсы и свитер уместились прекрасно. В паспорте на имя Эстонского гражданина Калле Тераса лежала каточка банка Швеции. И телефон был все тот же, который Лига выдала ему в Москве, хотя и с новой симкой, точнее сверхновой. В Лондоне симку сменили еще раз, из чисто экономических соображений.

Женя подумал, что все это барахло засвечено, что именно с ним он улетал из России, и что, если бы его отправляла обратно Лига, ему бы наверняка сменили и паспорт, и банковскую карту, и телефон.

В десять вечера все, то есть Женя и Кирилл, собрались у Альбицкого.

Можно ли их считать руководством Лиги? Альбицкого — да. А они, кто такие? Кирилл, понятно, телохранитель. А Женя? Секретарь? Ассистент? Адъютант его превосходительства? Видимо, всего понемногу. В любом случае, сегодня ночью все это кончится.

На столе стоял ужин явно только что из ресторана, судя по пластиковым и бумажным упаковкам и бутылка шампанского «Вдова Клико».

— На чьи деньги гуляем? — спросил Кир.

— Успокойся не на народные, — ответил Альбицкий.

Женя тоже посмотрел вопросительно.

— Остатки прежней роскоши, — сказал Андрей. — То, что я смог вывести из России два года назад. Все что осталось от моего бизнеса, но на одну бутылку «Клико» в год хватает.

— Почем она? — спросил Женя.

— Пятьдесят евро. Не смотри на меня так. Это дорого только для России.

— Такая ситуация, что впору водку пить, а не Шампанское, — заметил Женя.

— Ты про Дамира?

— Да. Это я должен был быть на его месте.

— На его месте никто быть не должен, — сказал Андрей. — За это и боремся.

— Как там, кстати, с народными деньгами? — поинтересовался Кирилл. — А то нас как-то хвалить в инете перестали.

— Боятся после Дамира. Теперь «спасибо» говорят только эмигранты, зато свои радуют донейтами. Так что битки звенят, эфиры конденсируются, и уровень их растет, даже Monero накидали те, кто потрусливее. Кроме шуток, столько биткойнов и этериумов нам еще не жертвовали.

— Это после казней следователей?

— Да! Очень четко после них.

— А что за «Монеро»? — спросил Женя.

— Валюта с кольцевой подписью, — пояснил Андрей. — Концов вообще не найдешь, все цепочки перемешаны. Старенькая уже, почти как эфир, запрещенная на части бирж по законам о противодействии терроризму, но надежная. Конечно, и для биткойнов есть миксеры, но у Монеро свои фанаты.

И он открыл на своем телефоне кошелек с Монеро.

Его явно что-то шокировало, так что он резко прервал свою лекцию.

— Нас, что ограбили? — спросил Кир.