— Жень, все при встрече, — сказал Альбицкий.

Женя положил трубку.

До шести еще часа два.

Вернется ли он сегодня обратно? Где окажется после встречи?

Его обменяют на Дамира? Неужели это последний в его жизни июнь?

Было душно и тяжело дышать.

Он оделся, взял "Чезет", накинул не очень нужную в такую жару ветровку только для того, чтобы не демонстрировать оружие. Ибо незаконно.

И пошел гулять по городу. Забрел в парк с часами в виде клумбы, прудом с изогнутыми берегами и золотой статуей Штрауса.

Он почти не видел города, по домам сидели, опасаясь, что их узнают, прячась от камер видеонаблюдения, которых здесь не меньше, чем в Москве. Австрийцы не выдадут — да, но в любую систему можно залезть.

По пруду плавала пара белых лебедей и утки, их кормили мамочки с детьми. Цвели по берегам местные кусты белым и красным, ивы тянули тонкие ветви к воде.

Пахло розами и вербеной.

Женя сел на скамейку у пруда.

Вот так бы и сидеть здесь до скончания века, и больше ничего не надо. Зачем он во все это ввязался? Борец за справедливость! Зачем убивал? Зачем предложил свою жизнь взамен чужой. Кажется, только теперь он понял, насколько серьезное заявление сделал в том ролике с признанием.

Зазвонил телефон.

Альбицкий.

— Женя ты далеко? Не опаздывай!

— В парке. Да. Сейчас возьму такси.

Ресторан, где была назначена встреча располагался в шестнадцатом районе Вены, у последней станции метро.

Официантка в национальной одежде — платье с длинной зеленой юбкой и рукавами –фонариками — провела Женю в отдельный зал. За длинным деревянным столом уже сидел Альбицкий и напротив него Кирилл Иванович.

Женя сел рядом с Альбицким.

Рината Рашитова еще не было.

— Знаешь, кто владеет? — спросил Кир. — Одна моя старая знакомая из Харькова. Так что не побеспокоят. И камер здесь нет.

— Национальный австрийский ресторан! — хмыкнул Андрей.

Заказали по шницелю и местное красное вино.

— Не увлекайтесь, — разговор серьезный.

Жене есть не хотелось, хотя пах шницель великолепно.

Но ком горло не лез. Только чуть-чуть пригубил вино.

Играла негромкая музыка в стиле «Фолк».

Отец Дамира появился в пять минут седьмого. Сел рядом с Киром, напротив Андрея.

Гостю налили вина.

— Вот Женя Соболев, — представил Альбицкий.

Ринат кивнул.

— Я помню.

— Вы смогли договориться об обмене? — спросил Андрей.

— Не совсем. Но сдвинулось с мертвой точки.

Альбицкий посмотрел вопросительно.

Ринат поставил руки на локти, сцепил пальцы, оперся на них лбом.

— Дайте мне немного прийти в себя, — тихо сказал он.

— Конечно, — кивнул Андрей.

Кир не спускал с Рината глаз. Гость был как-то напряжен, так, что даже Женя заметил. Впрочем, что тут удивительного? Он же понимает, с кем разговаривает.

Рашитов потягивал вино, но ничего не ел.

— Переговоры ведет Стасов, — наконец, сказал он. — Мой старый партнер по бизнесу. Вместе работали когда-то. Сначала Главный вообще ничего не хотел слышать. Но Стасов предложил ему один вариант. Но это только для Андрея Аркадьевича.

Он взглянул на Альбицкого.

— Можем мы поговорить наедине?

— Жень, пойди погуляй, — сказал Андрей.

Женя встал.

— Совсем наедине, — сказал Ринат.

— Кирилл Иванович отвечает за мою жизнь, — сказал Альбицкий. — Так что не может совсем нас покинуть. Максимум отойти метров на пять, чтобы не слышать, о чем мы говорим.

— Это подойдет, — кивнул Ринат.

— Можно мне с Кириллом Ивановичем? — спросил Женя.

— Хорошо, — согласился Андрей.

Они отошли в деревянную галерею, шедшую по периметру зала и оперлись на балюстраду.

Из-за музыки действительно ничего не было слышно.

Майор достал пистолет, но взял его так, чтобы Ринат не мог его видеть за перилами.

Женя вопросительно посмотрел на Кира.

— Не мешай! — сказал майор. — Наш гость что-то очень напряжен…

Гость что-то писал на телефоне. Потом поднял голову, посмотрел на Альбицкого. И неслышный разговор продолжился.

У Андрея зазвонил телефон.

Он встал, отошел на пару метров.

Взял трубку. Музыка заглушила его ответ.

Он пожал плечами и направился обратно к столу.

Вдруг майор подпрыгнул и перескочил через балюстраду. За пару секунд оказался за спиной Рината и приставил ему к затылку пистолет.

— Только ничего не ешь и не пей! — бросил Альбицкому.

— Не учи ученого, — хмыкнул Андрей, вынимая пистолет и уходя в сторону.

Женя выхватил свой «Чезет» и направил на Рината.

— Оружие на стол, — скомандовал Кир дамирову отцу.

Тот вынул ПМ левой рукой и положил на стол. Пистолет тут же перекочевал к майору.

— А в правой что? — поинтересовался майор.

Ринат разжал правую руку, и на салфетку упала маленькая вскрытая пробирка с остатками металлического порошка серебристо-белого цвета.

— Угу! — сказал Альбицкий. — Отправим на экспертизу.

— Встаньте, Ринат Ильясович, — приказал Кир. — Пиджак снимите. А то жарко, право.

Рашитов подчинился, и майор его наскоро обыскал.

Другого оружия у Рината не оказалось.

— Ладно, садитесь, — разрешил Кир.

— А вот теперь откровенно поговорим, — сказал Альбицкий.

Женя вернулся с галереи и встал у колонны в полутора метрах от стола, не убирая пистолет.

— Кто тебе звонил? — спросил Андрея майор.

— Ошиблись номером, — усмехнулся Альбицкий.

— Слили уже номер СБ, Ринат Ильясович? — поинтересовался Кир.

— Вы меня убьете? — спросил Ринат.

— По результатам собеседования, — ответил Андрей, садясь напротив и отодвигая в сторону недопитое вино и недоеденный ужин. — Главный приказал меня убить?

— Мне передал приказ Стасов, — тихо сказал Ринат.

— Это детали, — отрезал Альбицкий. — Что обещал взамен?

— Пожизненное заключение для моего сына.

Андрей вздохнул.

— Да, отличная плата за убийство, ничего не скажешь.

— Андрей, ты ему веришь? — спросил майор.

— Да, я ему верю. На оправдание не расщедрился значит?

— Стасов сказал, что оправдание невозможно, — вздохнул Ринат. — Это дискредитирует суд.

— У нас суды не ошибаются, — хмыкнул Кир.

— Их можно чем-то дискредитировать? — спросил Андрей.

— Если будете стрелять — стреляйте, — сказал Ринат. — Мне все равно жизни нет.

— Мне очень жаль вашего сына, — сказал Альбицкий. — Он — заложник. И взяли его заложником не мы. Диктатор мог захватить любого другого и шантажировать нас, играя на нашем благородстве. Ваш главный переоценивает мою роль. Лига давно может функционировать без меня. Да, притормозит немного, но не более. Моя смерть почти ничего не изменит, но этот подарок я ему не сделаю.

Ринат был смертельно бледен и тяжело дышал.

— Не тяните, — сказал он.

— Не тяну, — кивнул Альбицкий. — Передайте вашему Главному, что у меня к нему другое предложение. Если смертная казнь вашему сыну не будет приведена в исполнение, мы обещаем, что он умрет своей смертью. И пока Дамир жив, мы не тронем никого из его мерзавцев. Но если с Дамиром что-то случится — пусть не ждет от нас пощады. Надеюсь, вы ему передадите.

— Ты его отпускаешь? — спросил Кирилл Иванович.

— Да, я его отпускаю. Идите домой, Ринат Ильясович.

— Что теперь? — спросил Женя, когда Ринат ушел.

— Меняем симки, собираем вещи и покидаем страну, — сказал Альбицкий.

— Куда? — спросил майор.

— В Лондон.

— Андрей, по-моему, ты неправ, — заметил Кир.

— По поводу моратория? По делу Дамира я давно его объявил. Теперь официально. Не сомневаюсь, что этой старой мрази передадут.

— Мы даем им форму во времени.

— Это не значит, что мы будем сидеть, сложа руки. Будем готовить группы на случай, если этот гад не примет наши условия. И если они убьют парня, задействуем все одновременно.

— Андрей, эти двое мои, — сказал Женя. — Судью и прокуроршу я имею в виду.

— По ним еще нет решения Присяжных Лиги. Там посмотрим.

Симки сменили еще по дороге, в ближайшем салоне связи. Там же переписали инфу на новые.

Взяли такси: одну машину на троих. Роботизированную без водителя. Просто загрузили адреса в систему, вел автопилот. Сначала вышли Кир с Андреем, Женя жил немного дальше.

Он не ел с утра. В ресторане сначала не хотелось, потом все было отравлено, так что хозяйка по совету Кирилла все выкинула на помойку и вылила вино.

Так что теперь Жене зверски хотелось есть, и он заказал себе пиццу прямо из машины. Понял, что не может расплатиться онлайн, ибо новая симка. И выбрал оплату по карте.

За такси тоже расплатился картой.

Вышел и понял, что к пицце нет ничего попить. Напротив его студии, на другой стороне улицы, был магазинчик, который Женя ценил за живых продавцов и теплую атмосферу.

У кассы сидела девушка, черненькая, с огромными глазами, высокой грудью и милой улыбкой, что придавало магазину дополнительное очарование. Он взял из холодильника две бутылки швепса «Лимон», поставил на прилавок и приготовил карту.

И тогда позвонили из пиццерии.

Говорили по-немецки, и он включил автопереводчик.

— Вы дома? — спросили его. — Нашему курьеру никто не открывает.

Заставлять ждать курьера, даже железного, было неудобно, он не одному ему пиццу развозит.

— Пусть оставит у двери, — ответил Женя по-английски. — Я сейчас расплачусь.

Там немного зависли, потом, видимо догадались включить автопереводчик и спросили:

— Что?

Женя повторил.

— И продублируйте мне номер для оплаты на телефон.

— Фройляйн, — обратился Женя к девушке за кассой и улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ.

И включила автопереводчик, Женя был здесь не впервые, а по-английски фройляйн понимала мягко говоря, не идеально.

— У меня к вам просьба, — продолжил Женя. — Я сменил симку и не могу расплачиваться с телефона. Можете заплатить за мою пиццу, а вы столько же спишете с моей карты?

— Ок, — сказала фройляйн и взяла у него карту и телефон.

Хрен ее знает, как она это собиралась через бухгалтерию провести…

— Минуту, — сказал Женя, ушел вглубь магазина и принес упаковку бельгийского шоколада.

— Это вам, — сказал он. — Спишите с моей карты.

Девушка улыбнулась.

— Данке.

И вернула карту и телефон. Он загудел и выдал сообщение от пиццерии: «Спасибо за оплату».

Женя прихватил бутылки швепса и вышел на улицу.

До дома было метров пятьдесят.

Ранние сумерки. Синий час. Прохладно. Пахнет шашлыком и шаурмой из арабской кафешки.

Зазвонил телефон.

Женя со вздохом поставил бутылки на подоконник витрины и взял трубку.

Альбицкий.

— Женя, Кирилл заметил слежку около нашего дома. Говорит, что, возможно, от ресторана следили. Так что будь осторожен, посмотри по сторонам прежде, чем в дом заходить, вспомни, чему тебя учили. За ручку двери берись только носовым платком или салфеткой в два-три слоя. С собой бери только самое необходимое. Если заметишь хотя бы минимальные следы проникновения в квартиру — ничего не бери. И поторопись! У нас самолет через два часа, мы должны успеть к концу регистрации.

Ни салфеток, ни носовых платков у Жени с собой не было. Так что он нырнул в ближайшую аптеку и купил бумажные и платки и, на всякий случай резиновые перчатки. Загрузил это все в бумажный пакет с ручками, ужасно жалея об остывающей у него под дверью пицце.

Вышел на улицу и, пошел к пешеходному переходу.

Раздался грохот и звон стекла. Он поднял голову: с верхнего этажа дома через улицу, из окон его студии вырвалось пламя и клубы дыма.

Женя отступил на шаг, к витринам. Высыпали на улицу арабы из кафе, аптекарь и милая девушка из магазина.

Пожар разгорался, огонь ревел и рвался вверх к крыше, обугливая стеклопакет. Запахло жженым пластиком.

Женя позвонил Альбицкому.

— Знаю, — сказал он. — Уже в новостях. Ты уверен, что это у тебя?

— Да. Мои окна. Видимо бомба была в коробке для пиццы. Я заказывал пиццу.

— Благодари бога, если веришь. И пулей в Хитроу. Мы будем тебя ждать.

Они остановились в гостинице недалеко от Кенсингтонских садов. Место не самое дорогое, но и не дешевое. А что в Лондоне дешево?

В субботу Крис пригласил к себе.

— С тобой хочет познакомиться один наш профессор, — сказал он Альбицкому. — Можно мне его пригласить?

— Наш — это из Оксфорда?

— Да.

— Что за профессор?

— Игорь Юрьевич Бутицкий. Никогда не слышал?

— Кажется, что-то знакомое. Просто читает у вас лекции или эмигрант?

— Политбеженец.

— В шпионаже обвинили?

— Нет, он историк.

— Дожили! Что за дела у СБ к историку?

— Он историк «Народной воли».

— А! Кажется я его читал. «Истоки и идеология русского терроризма»?

— Да.

— Объясни ему, что я не террорист.

— Вот и подискутируете. Или мне его послать?

— Нет. С удовольствием познакомлюсь. И подискутирую.

— Только я сейчас не в Лондоне. До Оксфорда доедете?

— С удовольствием. Давно мечтал побывать.

От Лондона до Оксфорда ехать чуть больше часа. Только микроскопические европейские масштабы мешают воспринимать его как дальний пригород.

Приехали как раз к обеду.

Трех-четырехэтажные средневековые домики, увитые плющом до крыш, здания факультетов, похожие на средневековые замки или готические храмы.

Любая магическая академия должна выглядеть именно так. С Оксфорда, похоже, и списаны все магические академии.

Женя явно наслаждался ситуацией и с любопытством смотрел по сторонам.

— Хотел бы здесь учиться? — спросил Альбицкий.

— Вряд ли это возможно.

— Почему нет? Здесь, конечно, подороже, чем в Праге или Вене, но Дубов оплатит, думаю. Только чтобы вырвать человека из Лиги.

— Если только Дамир останется жив, а наш мораторий станет бессрочным, — сказал Женя.

— Очень на это надеюсь, — кивнул Андрей.

— Зря надеешься, — подключился к беседе майор. — Они устроили перестрелку в Праге, потом тебя пытались отравить, Женьку чуть не взорвали, а у нас все мораторий?

— Они меня до этого пытались отравить, — заметил Альбицкий. — Когда взрывали студию Жени, думаю, еще не знали о моем предложении. Уж, не говоря о Праге. Так что мораторий.

— Сколько еще своих похороним? — спросил Кир. — Еще для десятка акций все готово, а мы сидим и ждем. Одни разговоры!

— Мы не может забывать о случайных людях, которые могут пострадать.

— Дамир там не по нашей вине, мы его не задели осколком, в него не попала наша пуля, и мы его не подставляли. Вина здесь полностью на них. А случайные люди всегда страдают, Андрей. Это война!

— Кир, тебя заносит, извини. Если так рассуждать, следующий этап — это тротил и гексоген. И плюнуть на то, сколько людей пострадает. Зато куда эффективнее пуль и ядов.

— Я этого не говорил, — сказал майор. — Я не призывал к взрывам. Я просто считаю, что нельзя прекращать борьбу.

— Не прекратим, не беспокойся.

Они подошли к высокой готической колонне, украшенной скульптурами.

— Памятник англиканским священникам, сожженным при Марии Кровавой, — сказал Андрей. — Все-таки приятно, что не только у нас ставят памятники жертвам репрессий.

— А когда Мария Кровавая умерла, народ танцевал на улицах, — блеснул эрудицией Женя.

— Надеюсь, и мы попляшем, — улыбнулся Альбицкий.

— Главное, чтобы не в петле, — мрачно заметил Кир.

Здесь была назначена встреча с Крисом. Он взялся сам проводить гостей, чтобы не заплутали в волшебных оксфордских переулках.

Вот и он в неизменных шортах и футболке.

Утром был дождь и холодный ветер, а теперь жара. В Лондоне не климат, в Лондоне — погода, как у нас где-нибудь на Урале, так что кутаться в свитер и раздеваться до футболки иногда приходится по нескольку раз в день.

Но местное население обычно не заморачивается и ходит в майках и шортах в любую погоду, независимо от показаний термометра.

— Ну, пойдемте, — сказал Крис. — Игорь у меня бывал и не заблудится.

— Да, конечно, спорить не буду, — сказал профессор Игорь Юрьевич Бутицкий, — вы ведете себя значительно приличнее и «Народной расправы», и «Народной воли» и, тем более Боевой организации эсеров.

Профессор имел обширную лысину в обрамлении седых волос, круглое лицо с крупным носом и квадратные очки.

На столе стоял чай, мясной пирог и даже традиционный английский пудинг. За столом, кроме Игоря Юрьевича, расположились Альбицкий, Соболев, майор и Крис. Андрею положительно нравились эти интеллигентские посиделки.

— Мы вообще не о том, Игорь Юрьевич, — сказал Альбицкий. — Ну, какая «Народная расправа»? Мы не убиваем по принципу: этот человек мешает революции. Мы вообще революцию не готовим. Даже не уверен, что расшатываем ситуацию. Мы казним только по приговорам, после расследования и суда, а не потому что нам так захотелось. И довольно мало. И ни один случайный человек не пострадал!

— Это вам везет.

— Просто мы не используем динамит.

— А Дамир?

— Не от нас. Не перекладывайте с больной головы на здоровую. Это полностью вина диктатора.

— Разборчивые убийцы, — хмыкнул Бутицкий. — Русский терроризм и начинался с таких «казней». Только после разборчивых убийц с револьверами и кинжалами пришли неразборчивые с бомбами и динамитом, которым было все равно, сколько человек погибнет. Что значат какие-то несколько сотен жизней по сравнению с грядущим счастьем человечества!

— Мы не занимаемся подобными расчетами. Да и о грядущем счастье не мечтаем, нам бы только немного свободы и немного справедливости.

— И тирания безразлична? Пусть правит диктатор?

— Не безразлична. Но мы бы и тирана пощадили, не будь он людоедом. И пусть десятки людей, убитых по его приказу, останутся не отмщены, в том числе моя жена и мой друг. Личная месть — не главное. Лучше бы вообще без нее. Вот, у Жени нет мотива личной мести, и он гораздо чище меня.

— Андрей, вы не представляете, насколько ваши слова похожи на слова ваших предшественников!

— Неужто Нечаев?

— Именно: «Катехизис революционера». Личная ненависть и мщение — это плохо. Должна быть одна цель — беспощадное разрушение.

— У нас нет этой цели. Ни разрушения, ни беспощадности. Щадим, знаете. Даже больше, чем следует.

— Вы — может быть. Но вами не кончится. Вы знаете, сколько во время терактов гибло случайных людей, «мелких сошек», судьба которых никого не интересовала?

— Подозреваю, что много, но мы очень аккуратны.

— Только с 1901 по 1917 год в терактах погибло 17 тысяч человек!

— А мы никак до дюжины не доберемся.

— Доберетесь, к сожалению. И, думаю, что скоро.

— Я мораторий объявил, — сказал Альбицкий. — Ни одной казни, пока Дамир жив. И слово держу. Вот и посмотрим, кто из нас террорист. Пойдет диктатор на то, чтобы сохранить жизнь ни в чем неповинному мальчишке, чтобы остановить насилие, или на все наплюет.

Профессор вздохнул и отпил чаю.

— Поймите, Игорь Юрьевич, — сказал Альбицкий. — Мы не приморские партизаны. Мы не убиваем, кого попало: ни полицейских, ни судейских, ни чиновников. Даже, если человек служит этой власти, нам нужны очень веские основания, чтобы его приговорить. И это всегда его личная вина в совершенно конкретных преступлениях, а не принадлежность к какой-то группе или абстрактная опасность для революции. Мы не строим свое революционное правосудие. Мы строим правосудие вообще. И не потому что правосудие тирана нам не нравится, а потому что его нет в принципе.

— Ну, есть… иногда, — возразил Бутицкий. — В уголовных делах.

— Угу! Изредка в уголовных делах, когда ни у кого нет ни политического, ни экономического интереса, и судья не поленился разобраться вместо того, чтобы переписать обвинительное заключение в приговор. Счастливое исключение из правил. Но в правосудии «иногда» не работает. Правосудие либо есть, либо нет.

— Вы слишком максималист, Андрей. Даже здесь, в Англии, суды не идеальны, несмотря на всю независимость и старые традиции.

— Я не об идеале, я о минимальном соответствии понятиям о справедливости. Вы, кстати, почему в эмиграции? Что вас заставило уехать?

— Ну, как? Статья об оправдании терроризма.

— Супер! Вы мне сейчас полчаса очень красноречиво оправдывали терроризм. За такое же?

— Примерно. В моей книге целая глава посвящена случайным жертвам и недопустимости насилия.

— И не спасло?

— Понимаете, я же историк, Андрей. Я не могу писать о террористах, как о патологических злодеях с непонятными мотивами. Я пишу о людях, а значит об их вере, убеждениях, целях и намерениях. Иногда благих. У нас считают: значит, оправдываю. А я просто пытаюсь разобраться и предостеречь. Понять причины. Указать власти на ошибки, посоветовать свернуть с того пути, который уже привел к большой крови.

— Слышат?

— Нет. Ну, вы же видите. Идут проторенной дорожкой по следам российских властей позапрошлого века, как по рельсам, никуда не сворачивая. Те сначала выгнали из университетов «неблагонадежных», чем создали целый класс профессиональных революционеров, ушедших агитировать «в народ», потом арестовали Чернышевского, сфабриковали против него улики и отправили на каторгу, потом начали арестовывать и отправлять туда же мирных агитаторов из бывших студентов. Эти, которые наши современники — ну вы знаете! Найдите десять отличий.

— Мы другие.

— Вы идете по стопам их оппонентов. И тоже след в след!

— Нам не оставили возможности для мирного сопротивления. Все запрещено: любая критика властей, даже на уровне эпитетов (ибо оскорбление власти), любая оппозиция, любые собрания, даже пикеты.

— Им тоже. Знаете, что сказал по этому поводу Милюков? Всякое революционное движение, не приводящее к цели, заканчивается террором. Они тоже разочаровались в мирном сопротивлении и решили подстегнуть неповоротливого осла истории. К чему привело — мы проходили.

— Понимаю, но у нас есть край, моральные ограничители и границы, за которые мы не заступим.

— Это сейчас. А, если придете к власти?

— Мы не придем к власти, потому что мы от нее откажемся. Для нас власть — табу, потому что у нас кровь на руках.

Бутицкий покачал головой.

— Вот тогда и посмотрим, хватит ли вас на то, чтобы отказаться.

— Посмотрим. Кстати, у меня к вам предложение, Игорь Юрьевич. Только не отказывайтесь с порога.

— Что за предложение?

— Я предлагаю вам войти в состав Суда Присяжных Лиги. Увидите все изнутри.

— Я не юрист.

— Присяжный и не должен быть юристом.

— Я принципиальный противник смертной казни.

— Вы не один такой. Часть присяжных — ваши единомышленники. Вы знаете, иногда голосуют «за». У нас такие подсудимые, что иногда трудно придерживаться принципов.

— Значит, слабые принципы.

— Человек с сильными принципами нам бы очень пригодился.

— А, кто еще в вашей коллегии присяжных?

— Я не могу разглашать их имена. Но вам будет не стыдно такого соседства.

— Хорошо, не буду отказываться с порога. Я подумаю.

На следующий день Альбицкий официально объявил о моратории. Ролик записывали прямо в гостиничном номере. В качестве фона повесили простыню для лучшей картинки, закамуфлировав интерьер, чтобы не идентифицировали отель.

— Мы приостанавливаем акции пока жив Дамир Рашитов, — объявил Андрей. — Очень надеемся, что диктатор оценит нашу инициативу и остановит насилие. Это вполне в его власти и должно быть легко, поскольку Дамир не имеет отношения к Лиге. Но если он будет расстрелян, акции возобновятся. Мы все ближе подбираемся к тирану. В конце концов доберемся.

Прошел месяц, акции активно готовились. К Жене то и дело обращались за консультациями. Но все общение шло через Альбицкого, прямых контактов не было, и Женя опасался, как бы такая помощь не превратилась в испорченный телефон.

— Не обижайся, — комментировал Альбицкий. — Я же вижу, как ты хочешь сорваться в Россию. Нам не надо, чтобы ты попался и всех выдал.

Женя не спорил. Да, хочет. Только до конца моратория в этом нет никакого смысла.

Апелляцию на приговор Дамиру рассматривал Апелляционный военный суд в закрытом городе Власиха. Ни посетителей, ни оппозиционных журналистов туда не пустили. Государственные суд не снимали, а кратко пересказывали, половину перевирая. Так что реальную картину было невозможно восстановить.

Апелляционный суд — не суд первой инстанции, он не будет заседать неделями и месяцами. Решения ждали в этот же день.