Рабочая суббота началась с войны за наручники.

Женю завели в аквариум, и браслеты никак не хотели снимать.

— У него сегодня приговор, — сказал пристав. — Должен выслушать в наручниках.

— Он, что раб, чтобы слушать приговор в наручниках? — поинтересовался Марков. — Снимите немедленно! Пока не снимите, я вообще не начну!

Пристав нехотя подчинился.

— Евгений Павлович, встаньте, пожалуйста, — попросил судья.

— Да, Ваша честь, — сказал Женя и поднялся на ноги.

— Суд приговорил, окончательно назначить наказание по совокупности преступлений путем частичного сложения в виде лишения свободы сроком на 22 года с отбыванием наказания в колонии строгого режима после психокоррекции в Лесногородском Психологическом Центре, согласно рекомендациям психологов, но не более трех лет, — зачитал Марков.

Левиев встал и подошел к аквариуму.

— Я ок, — сказал Женя. — Психокоррекция плюс еще 22 года?

— Нет, что ты! Срок всегда считают с момента задержания.

И Женя вспомнил железнодорожные пути у латышской границы, холод, снег и свой первый день несвободы.

— Женя, давайте ужинать, — сказал Олег, наливая чай.

Женя был бледен, хотя уже не так, как в суде.

— О! Булочки не отменяются с приговором? — спросил он. — Я же теперь осужден.

— Ну, и что. Вы же пока у нас, это еще не наказание. Но коррекция теперь будет всерьез, а не та мягенькая психотерапия, которой мы занимались до сих пор.

— Ничего себе «мягенькая психотерапия»!

— По сравнению с тем, что действительно надо, — да. Мы и не стирали ничего почти.

Женя молчал, медленно пил чай мелкими глотками, булочку не взял вовсе.

— Женя, вы на Маркова зла не держите, хорошо?

— Да я понял. Он сделал все, что мог, в рамках своих представлений о справедливости.

— Дело не в справедливости, а в вашей жизни. Главный наш с Марковым страх — это апелляция прокуратуры на чрезмерно мягкий приговор. Александр Яковлевич дал 22 года только потому, что надеется, что у прокурора язык не повернется назвать это решение слишком мягким и подать апелляцию.

— А Мосгорсуд может пересмотреть дело и все-таки приговорить к расстрелу. Да?

— В принципе, да. Хотя вряд ли будет серьезно дело пересматривать. Но санкцию изменить может.

— Значит, еще не все. А я пал духом от каких-то несчастных двадцати лет! — слабо улыбнулся Женя.

— Левиев собирается подавать апелляцию?

— Мы с ним еще не виделись после этого. В аквариум шепнул, что все норм, и чтобы я успокоился. Так что вряд ли.

— Если эта дурацкая идея все-таки придет ему в голову, буду отговаривать.

— Я думаю, что он с Альбицким будет советоваться.

— Ах, да! Есть же еще одна инстанция. Жень, успокоительное точно не нужно?

— Нет.

Он взял булочку, тут же положил обратно. Отпил чай.

— Понимаете, Олег Николаевич, как все это началось? Вы видели карту, я вам ничего нового не скажу, но выслушайте, ладно?

Олег кивнул.

— Да, конечно.

— Тогда они начали как-то очень активно сажать по политике. Года три назад была очередная волна. Я смотрел на это и твердил: ни за что, ни за что, ни за что! Митинги, пикеты, статьи, видеоролики, посты в интернете, чаты в мессенджерах, треп в кафешках про восстания и революцию. Четыре, пять, а то и семь лет за слова. Я тогда вписался их защищать. На суды ходил, подписывал петиции, писал письма, помогал составлять ходатайства как недоучившийся юрист. Был в чате, где девчонки обсуждали передачки для политзэков, работал для них тягловой силой, пару раз сумки в СИЗО таскал. Ведь на девяносто процентов женский чат. Ну, теперь они мне таскают. И пишут письма. Сто писем от девушек и в каждом «держитесь!» Можно больше вообще ничего не читать.

— И разочаровались? — вздохнул Олег Николаевич.

— Если одним словом, то да. Я реально ничем не мог помочь. Вся правозащита — это такая паллиативная медицина — лечение симптомов. Или латание старого кафтана: в одном месте зашили, в другом разорвалось. Мы вытаскивали одного человека из тюрьмы, а они сажали еще десять. Было очевидно, что решение проблемы не здесь: не в области милосердия, надо менять власть.

— И вы ушли к Альбицкому.

— Да. Он, кстати, не сразу взял. Долго проверял, не слишком ли я засветился. Писал: «Вы человек убежденный, это хорошо, но мы должны проверить, не осталось ли где фото на митинге или с плакатом. И все потереть, иначе вы спалитесь на первой акции». Но я был тогда, скорее наблюдателем. И светился по минимуму. Но я видел все. И это было слишком больно.

— Женя, ну я же тоже все это вижу, мне тоже тяжело. И я переживаю, поверьте. Но ведь не хватаюсь за пистолет!

— Значит, мало переживаете! Ок, убивать нехорошо. А смотреть на то, как убивают, и ничем не помочь?

— Женя, все, что делает Альбицкий, это тоже лечение симптомов, только более травматичными методами.

— Хирургия вместо терапии, да. Но, что, если последняя не помогает?

— А ваша кровавая хирургия помогает?

— Олег Николаевич, вы недавно возглавили Центр. И вы добрый честный человек, куда лучше вашего предшественника. Кто вам помог занять эту должность?

Штерн молчал.

— Да не отвечайте, — улыбнулся Женя. — Вы прекрасно знаете. Да, мы не меняем систему. Но мы меняем людей во власти. И неизвестно еще, что важнее.

— Мой предшественник, слава Богу, жив, — сказал Штерн. — А значит, можно без этого.

— Не всегда, — упрямо возразил Женя.

— Ладно, Жень, мы к этому обязательно вернемся, пока сменим тему. Давайте поговорим о вашем будущем.

— Оно темно, — усмехнулся Женя.

— Есть несколько вариантов. Первый вариант, самый хороший: прокуратура не подает апелляцию.

— И у меня остается двадцать два года.

— Да, тогда у нас много времени. И мы спокойно делаем коррекцию.

— Вы мне обещали нечто иное.

— После коррекции. Я прекрасно помню.

— То есть через три года.

— Три года — оценка сверху. Я написал столько в ПЗ, чтобы иметь фору во времени. Скорее всего, меньше. Что касается побега — это не самый лучший путь. Во-первых, незаконный. Во-вторых, очень рискованный. Я же не могу вас просто за ручку отсюда вывести, есть конвой. Побег — это сложная операция. Рискую я, рискуете вы, причем гораздо больше, чем я. Если сейчас приговор устоит, после попытки побега, если что-то не сложится, будет новое разбирательство, и вероятность слететь на вышку будет очень велика. Я помню о своем обещании и слово не нарушу, помогать буду, но выбор останется за вами. Если вы с Альбицким выберете этот путь — буду настоятельно отговаривать.

— Я не знаю, что я буду думать об этом после коррекции.

— Поглядим. Но, даже, если мы вместе решим отказаться от этих планов, это не значит, что придется сидеть весь срок. Тот человек, что создает нам проблемы последние сорок с лишним лет, уже весьма стар. Власть смениться. Через три года, раньше, позже, но он не вечен. Со многими людьми, которые возможно будут у власти спустя несколько лет, я неплохо знаком, и, думаю, мое слово будет гораздо весомее, чем сейчас. Я буду выступать за то, чтобы все политзаключенные, в чьих делах нет насилия, были немедленно освобождены. А там, где насилие, к сожалению, есть, судебные решения пересмотрены. Возможно, судом присяжных. Возможно, просто независимым судом. Так что в этом случае наказание будет, конечно, но не такое суровое. Единственный случай, когда я сам буду рекомендовать бежать — это реальная угроза смертной казни.

— То есть, если прокуратура подаст апелляцию.

— Да.

— Сколько у них времени?

— Десять рабочих дней. 23 мая последний срок. После этого заседание в Мосгорсуде назначают обычно в течение месяца. Апелляции прокуратуры удовлетворяют в девяноста процентов случаев. Не факт, что это будет расстрел. Есть еще два варианта. Первый: увеличение срока до максимума: двадцать пять лет. Этот вариант вообще не отличается от предыдущего. Второй: пожизненное. Это тоже мало отличается от предыдущего. Если осужденный находится в ПЦ, ему обязаны дать закончить лечение, если психологи не против. Потом посмотрим по обстановке.

А вот если будет смертный приговор, в течение десяти дней вас должны от нас забрать и перевести в камеру смертников. Можно конечно писать кассационные жалобы, но результата, боюсь, вам придется ждать не у нас. Я могу написать прошение на имя начальника ФСИН о том, чтобы оставить вас в центре, но, скорее всего, откажут. Могу написать протест на приговор, в связи с тем, что суд не учел мнение психологов. Но, если уж не учел, то вряд ли учтет. Так что это пожар. В этом случае, увы, придется готовить побег. И лучше заранее, до заседания Мосгорсуда.

Седьмого мая Женя обнаружил, что заперт.

Позвал тюремщика.

— Что случилось? — спросил он. — У меня же свободное перемещение по блоку.

— Станислав Валерьевич запретил, — ответили ему.

Станислав Юдин — СБшный куратор. Штерн предупреждал, что это может случится, но все равно, как снег на голову.

— А могу я видеть Олега Николаевича?

— Он не в Центре, сегодня же воскресенье.

Штерн должен был понять, что что-что не так, ибо карта под мониторингом. То, что казалось ужасно неприятным и обременительным вдруг стало восприниматься, как защита.

Впрочем, что может сделать Штерн?

На прогулку повели, но тоже в наручниках. После месяца относительной свободы было откровенно дерьмово.

Олег Николаевич появился в Центре только восьмого вечером.

«Девятого мая — столетие победы, — писал Альбицкий. — Это очень хороший вариант, Олег Николаевич, они все будут в стельку. Мы поняли, как отключить систему, дело только за Вами».

«Станислав Юдин достаточно циничен, чтобы не быть в стельку, Андрей. Он все-таки закрыл Женю в камере, и я ничего не смог сделать. Он просто поставил меня перед фактом. Я увидел эмоциональный пик на нейронной карте Жени, спросил у Юдина, что случилось. Он мне и сказал, что Женю теперь закрывают днем. Не его инициатива даже, приказ спущен сверху. А он притащил с собой своих людей из СБ, они теперь дублируют нашу охрану.

Так что нет, Андрей. Очень опасно. А если все провалится, мы только спровоцируем прокуратуру на апель. Пока есть надежда, что не подадут.

Вы не собираетесь подавать?»

«Мы нет. Учитывая возраст диктатора, и 3 года в Центре, нас все устраивает. В Центре Женя будет в относительной безопасности».

«Для меня идеальный вариант за эти три года сделать ему нормальную коррекцию, так, чтобы я был за него совершенно спокоен, а потом я в вашем распоряжении. Если только, что-то не изменится раньше».

«Ну, хорошо, — нехотя согласился Альбицкий, — подождем десять рабочих дней».

Вечером восьмого Штерн сказал, что побег в очередной раз откладывается. Женя в общем согласился: да, очень рискованно, и надо подождать результата. А вдруг прокуратура не будет оспаривать приговор. Тогда свобода будет отложена еще на три года. Да, неприятно, но в ПЦ. И куда спокойнее, чем бежать.

До 23 мая Олег Николаевич практически приостановил коррекцию, точнее не стал возобновлять. Накануне суда ее уже не делали.

И теперь препаратами не кормили, голова была светлая, не кружилась и не хотелось спать.

Камеру днем по-прежнему запирали, по Центру водили в наручниках, но Женя жил надеждой.

Прокуратура пока молчала. Неделю после девятого. Вторую…

Двадцать третьего мая Марков позвонил Олегу.

— Представляешь, эти гады все-таки подали апелляцию, — сказал он. — В последний момент! На необоснованную мягкость приговора. Мягкий приговор, блин! Мальчишке в двадцать два года! Я ему влепил столько же, сколько он прожил. Он в шоке был! Ему пятнашка за глаза. И то много. Но надо мной же Мосгорштамп. Мне надо было, чтобы устояло. Если бы он был только Мосгорштампом! Как бы ни что-нибудь похуже.

И Штерн понял, что Саша не совсем трезв. Никогда в жизни Олег Николаевич не видел Маркова пьяным.

— Олежь, мне надо было его оправдать. Его бы тогда освободили в зале суда, и он бы успел свалить. Ничего страшного, он бы без нас разобрался со своей совестью. Под конец все было уже почти хорошо.

— Саш, ну ты же судил по совести. Строго, но честно. Ты же не считаешь его невиновным. Все было справедливо.

— Милосердие выше справедливости, Олежь.

— Все бы было нормально. Три года в центре. А потом обстановка могла бы измениться, сам знаешь: либо шах, либо ишак. Может быть, ему бы пришлось уехать в колонию на пару лет. Что плохо, но не смертельно. Я никогда не был согласен с тем, что эта стадия не нужна. Просто она у нас неправильно организована. Как был Гулаг, так и остался! Азиатская степь с островками страданий на бескрайних просторах.

— А я все больше склоняюсь к мысли, что не нужна, — сказал Марков. — Никакой пользы ни для осужденного, ни для общества, к сожалению. Нужны реабилитационные центры и помощь после освобождения. Но ни при этой власти!

— Саш, ну посмотрим. Решения еще нет. Может быть, не отменят.

— Может быть!

«Ну, что, Вы с нами, Олег Николаевич? — писал Альбицкий. — Или посоветуете нам подождать решения Мосгорсуда?»

«Да, я с вами», — ответил Штерн.

«Одиннадцатого июня в воскресенье, в три часа ночи, Женя должен быть в прогулочном дворике. Сможете провести?»

«Постараюсь. Двенадцатого день России, но его никто не празднует».

«Корпоратив-то будет?»

«Десятого вечером, в субботу. Она опять рабочая».

«Вот и отлично! Три часа ночи в воскресенье. Как раз после корпоратива. Прогулочный дворик. А вы держите нас в курсе относительно степени бодрости сотрудников».

Двадцать пятого Штерн предупредил Женю.

Основным мотором корпоратива десятого июня был Олег Николаевич, хотя обычно ненавидел подобные мероприятия. «Ну, как же! — говорил он. — Все-таки День России». Станислав слегка кривился, но от водочки под икорку решил не отказываться. Хотя пил очень мало.

«За рулем! — объяснял он. — Я сегодня домой собираюсь».

«Ну, есть же автопилот!» — успокаивал Штерн.

«Автопилот автопилотом, а лучше не переборщить», — возражал Юдин.

Часов в десять вечера он совсем засобирался, и, наконец, покинул мероприятие. Штерн вздохнул с облегчением.

К половине одиннадцатого все разошлись, и Олег Николаевич навестил Женю.

Вообще положено лежать после отбоя, который в десять, но Центре к этим правилам относились либерально, даже после прихода Юдина.

Женя сидел на кровати и разбирал письма. Верхний свет в десять выключили, но закат отгорел не так давно, и небо еще сияло бирюзой на западе. Читать, впрочем, уже невозможно: слишком густые сумерки.

— Женя по минимуму. И одежду тоже. Сейчас тепло, ночью будет градусов шестнадцать. Ветровка у вас есть?

Женя кивнул в сторону стены, где действительно на крючке висела легкая куртка.

— Да, мама передала еще в апреле.

Женя выбрал несколько писем, сложил их вчетверо, встал, пихнул в карман куртки и застегнул его на молнию.

— Олег Николаевич, если все получится, вы сможете сохранить остальные?

— Да, постараюсь.

— Я потом сам вас найду.

— Женя вы поспите, — сказал Штерн. — Я вас разбужу где-то в половине третьего.

— Не засну, — вздохнул Женя. — Без шансов.

Тем не менее в половине третьего, когда Олег пришел его будить, Женя мирно посапывал, уткнувшись носом в подушку. Так что пришлось слегка потрясти его за плечо.

— Уже? — спросонья спросил Женя и сел на кровати.

Спал он, не раздеваясь, в джинсах и футболке.

— Да, берите куртку, надевайте кроссовки и пойдемте. Готовы?

— Конечно.

Женя влез в кроссовки на липучках и без супинатора, скорее мягкие спортивные туфли, ибо на шнурках и с супинатором в тюрьме нельзя. Накинул куртку.

И они с Олегом вышли из камеры.

До прогулочного дворика надо было миновать два поста.

Первый прошли без приключений. Тюремщик дремал прямо на столе, возле зажженной настольной лампы, положив голову на руки, и от него изрядно пахло спиртным.

Второй пост был внизу, у выхода в прогулочные дворики.

Тюремщик не спал и удивленно посмотрел на Штерна.

— Олег Николаевич?

— Да.

Перевел взгляд на Женю.

— Почему с вами заключенный?

— Пациент, Коля. Все в порядке, у нас важное коррекционное мероприятие.

— В три часа ночи?

— Коль, я знаю, что делаю.

— Он без наручников!

— Он здесь месяц ходил без наручников, и это никого не беспокоило, пока Юдин не начал тут устанавливать свои порядки. В результате некоторые коррекционные мероприятия приходится проводить без него.

— Ладно, под вашу ответственность, Олег Николаевич, — кивнул тюремщик.

— Конечно, под мою.

Они дошли до конца коридора, и Штерн открыл железную дверь на улицу.

В легкие ворвался прохладный ночной воздух, несущий слабый запах скошенной травы и жасмина. Центр был полностью погружен во тьму, ни одно окно не горело, однако граница между зданием и небом была хорошо различима, и небо еще хранило остатки вечерней синевы. Кажется, это называется «навигационные сумерки».

Откуда-то издалека и сверху донесся приглушенный гул.