Гул усиливался, и вскоре в небе появился небольшой темный объект, видимо, дрон.

И из него выпал предмет и глухо упал в траву.

— Это для меня? — спросил Женя.

— Не знаю, — тихо сказал Штерн. — Меня не предупредили. Может, просто проверяют, отключена ли сигнализация.

Женя сделал несколько шагов вперед, наклонился, и Олег увидел в его руках кожаную кобуру с ремнем. На Жене никакого ремня не было, в ПЦ они запрещены.

Женя как-то очень профессионально, не задумываясь, открыл ее, вынул пистолет, проверил магазин. Вернул обратно и надел ремень вместе с кобурой.

Криминальные навыки, подумал Штерн. Все это надо тереть во время нормальной коррекции.

Этот Пражский лагерь его, о котором Олег умолчал в ПЗ! Тоже не есть правильно, что эта мерзость ассоциируется с чем-то хорошим. Это же не пионерский лагерь с кострами, гитарой, друзьями и первой любовью. Там учили убивать!

Впрочем, почему криминальные умения? Скорее солдатские, или даже полицейские.

— Не смотрите на меня так, — сказал Женя. — Я не буду из него стрелять.

Дрон улетел, шум затих вдалеке.

— Что дальше? — спросил Женя. — Олег Николаевич, у вас есть инструкции.

Олег покачал головой и вынул телефон.

От Альбицкого было сообщение из одного слова: «Ждите!»

Минут через пять гул послышался снова и был ниже и громче. И на темно-синее небо выплыл огромный силуэт вертолета. Он завис совсем близко над зданием Центра. Дверь открылась, и оттуда выпала веревочная лестница.

Женя метнулся к ней и схватился за веревку левой рукой. Уже повернулся, чтобы взяться за лестницу правой и подтянуться к ступенькам.

И тогда раздался выстрел. Женя охнул и свободной рукой выхватил пистолет.

Разом включилась вся сигнализация и освещение центра. Взвыли сирены, замерцали лучи лазерной сетки. И Олег увидел, что запястье у Жени в крови, а лестница с вертолета медленно уползает вверх, и Женя не может удержать ее раненой рукой.

Штерн обернулся. У выхода в прогулочный дворик стоял Станислав Юдин и держал пистолет.

— Евгений Павлович, — почти ласково сказал он, — отдайте пистолет. Вся охрана Центра поднята по тревоге. Ваши друзья не смогут вас вытащить. Промедлят еще, и мы их просто собьем.

Женя уже отпустил лестницу, левая рука повисла безвольно, по пальцам сочилась кровь и каплями падала в траву.

Он поднял глаза вверх, и в них отразились огни Центра. Там, в вышине, все уменьшаясь в размерах, улетала его свобода.

И Штерн понял, что глаза у Жени полны слез.

— Евгений Павлович, — увещевал Юдин. — Вы не сможете выстрелить. Психолог из «Лефортова» Фотиев смотрел вашу нейронную карту. Ваш сообщник Штерн, как ни странно, сделал коррекцию, вы не способны выстрелить в человека.

Станислав шагнул прямо к Жене, под дуло пистолета. Потом резко ушел с линии огня, схватил его за руку, вывернул и отобрал пистолет.

Женя так и не нажал на спусковой крючок.

В прогулочный дворик вывалились охранники Центра, и на Женю надели наручники, прямо на раненую руку, он закусил губу от боли.

— Станислав Валерьевич! Что же вы делаете! — вмешался Штерн. — Ему нужен врач, рану перевязать хотя бы.

— Ничего, потерпит, — буркнул Юдин. — А вот к вам, Олег Николаевич, у меня отдельный разговор.

— Я задержан?

— Вы знаете, я могу не дать делу ход. Но вы сегодня же уволитесь из Центра, и чтобы я вас здесь больше не видел!

— Сегодня воскресенье, — сказал Штерн. — Понедельник — праздничный день.

— Нет проблем со вторника.

— Только при условии, что к Жене немедленно пустят врача.

— Не вам ставить условия, Олег Николаевич!

Женю уводили в здание, он был ужасно бледен и, похоже, с трудом держался на ногах.

Олег проигнорировал реплику Станислава и позвонил врачу Центра, тому самому, что когда-то выводил из голодовки Дамира и лечил его от воспаленья легких после карцера Лефортова.

— Игорь, извини, что бужу, ни свет, ни заря. У нас огнестрельное ранение.

— Вызовите скорую, — спросонья проговорил врач.

— Юдин не пустит скорую, — сказал Штерн. — Это же не я.

— Никаких скорых, — оборвал Станислав. — Он только что пытался бежать.

— Он может до утра умереть от потери крови!

— Да, ладно! — хмыкнул Юдин. — Рана ерундовая. Он крепкий.

— Давайте я сам его перевяжу.

— Нет, Олег Николаевич, я вас к нему на пушечный выстрел не подпущу. И выбор у вас такой: либо вас задерживает охрана Центра за пособничество попытке побега, либо вы немедленно покидаете Центр.

— Коля поднял тревогу? — спросил Олег.

— Нет. Камера вашего Жени прослушивается уже месяц. Вы были недостаточно осторожны.

Штерн вздохнул. Он ожидаемо выбрал покинуть Центр, оправдывая себя тем, что у него нет другого выхода, что от его ареста Жене лучше не будет, и тогда дело с неудачным побегом точно не удастся замять.

Перед апелляцией в Мосгорсуде афишировать побег совсем не хотелось. Наверное, даже больше, чем Юдину. С точки зрения закона Станислав был кругом прав, только правоприменение в этой стране такое, что не горел желанием связываться даже он.

С дороги Олег Еще раз позвонил Игорю, но телефон не отвечал.

Утром он обнаружил, что ему отрубили доступ к мониторингу Жениной карты.

И Олег тут же написал Жене в Центр. В принципе "ФСИН-письмо" работает и ночью, но писать ночью бессмысленно, потому что в ПЦ не работает цензор.

Скорее всего, из-за выходных, Женя получит письмо только во вторник, а то и в среду.

"Как у вас дела? — писал Штерн. — Врача пустили? Сделали перевязку?"

В общем-то, вопросы были обрядовыми, и так ясно, что Олега интересует. Главное, он оплатил три страницы ответа.

Ждать почти все воскресенье, понедельник, вторник — слишком долго!

И он снова позвонил Игорю.

— Да, в Центре я, Олег Николаевич. Юдин к нему не пускает.

— Что охранники говорят? Он жив?

— Жив. Но больше неизвестно ничего.

Письмо от Жени пришло во вторник вечером.

«Я в порядке, Олег Николаевич, — писал он. — Я разбираюсь в огнестрельных ранах, вы же знаете. Разорвал простыню и сделал себе перевязку. Ну, да! Выговор схлопотал, конечно, за порчу казенки. Но ШИЗО здесь нет, а запирают меня все время, так что последствий я не почувствовал. По-моему, Юдин был бы рад перетащить сюда Лефортовкую кичу или вырыть собственную похолоднее, но пока не успел.

Никакой врач, даже фельдшер, до меня не дошел. И никаких лекарств не дали.

Боль хрен с ней, терплю. Меня гораздо больше беспокоит отсутствие антисептиков и антибиотиков. Спирт нам грешным не положен, вы знаете, но йод и даже зеленка почему-то в том же ряду. Не допросился.

А в стерильности белья, которое меняют раз в две недели, я как-то далеко не уверен.

По моим ощущениям, задета кость. Но рентген — это мечта. Ладно не будем!

Срастется, наверное, неправильно. Так что, слава Богу, что левая рука, хоть писать могу.

Если вы найдете способ передать мне антибиотики, буду очень благодарен. А то я боюсь, что начнется нагноение. Нас учили, что для подобных ран — это распространенная штука.

Вот список», — и дальше шел список лекарств.

«Я уже знаю, что вас вынудили уволиться из Центра, — заканчивалось письмо. — О вас жалеют даже тюремщики. Это из-за меня. Простите».

Олег скинул Игорю список лекарств.

«Они есть в аптечке Центра?»

«Нет, конечно, — ответил тот. — Импортная дорогущая хрень».

«Если я сброшу тебе деньги на карту, сможешь купить?»

«Ты что за свой счет что ли?»

«Не бог весть, какие деньги».

«Ладно, куплю».

На следующий день Игорь явился на работу с полным набором «дорогущей импортной хрени». Но не помогло. К Жене опять не пустили, а охранники отказались передавать: запрет куратора от СБ.

И врач вернулся ни с чем.

И тогда Штерн позвонил Юдину.

— Станислав Валерьевич, выбор у вас такой: либо я сейчас поднимаю все оппозиционные издания, и они кричат на каждом углу о том, что садист Юдин, отныне возглавляющий ПЦ, не допускает врача с Евгению Соболеву, которому прострелил руку…

— А против вас, Олег Николаевич тут же возбуждают уголовное дело о пособничестве Лиге в организации побега особо опасного преступника.

— Да. И что? Вы так уверены, что буду спасать себя, а не другого?

— Это естественное человеческое поведение.

— Это естественное животное поведение. Ок, можете мне не верить. Так я поднимаю журналистов? Кстати, рекомендую заранее убрать все ваши аккаунты из соцсетей, если они у вас есть, если не хотите говна нажраться.

— У меня нет.

— Как вы живете! И хорошо, если говно жрать вы будете только от публикаций, а не от Лиги.

— Так какой второй вариант?

— Вы допускаете врача к Евгению Соболеву и позволяете передать ему лекарства.

— А! Да хорошо, пусть проходит.

— Когда?

— Завтра.

— Сегодня!

— Сегодня не успеем, хоть убейте.

— Завтра последний срок.

Врача пустили в четверг.

Игорь отчитался, что нагноение уже начиналось, но успели вовремя. «В принципе, это естественное очищение раны, через гной, — заметил Игорь. — Соболев действовал относительно грамотно, и пуля прошла навылет, так что все не так ужасно».

Правда, рентгена пришлось добиваться еще неделю. И тогда Игорь вынес свой вердикт: да, срастается не совсем правильно, но ломать бы он не советовал, ибо непонятно, когда еще пустят. Ну, ничего, рука левая, Женя правша, — ну, на гитаре играть не сможет.

Жене было явно не до гитары. Приближалась апелляция в Мосгорсуде.

Олег вернулся к работе в своем кабинете в Благовещенском, впрочем, он оттуда и не уходил совсем, продолжая работу в выходные. Слишком жалко было денег на аренду.

Старая клиентура подтянулась, вспомнила об отличном психологе, и с деньгами все было ок.

Примерно через пару недель после неудачного Жениного побега, когда война за антибиотики была временно выиграна, с Олегом связался Альбицкий.

"Олег Николаевич, Вам надо уезжать из России", — написал он.

"Юдин обещал не давать делу ход".

"Господи! Ну, кому Вы верите! СБшник Юдин что-то обещал!

У Криса есть вакансия в Лондонском ПЦ. Думаю, Вам подойдет. Зарплата английская, и никакого СБ".

Олег посмотрел на обстановку кабинета: диван, стойка, шкаф с медикаментами, оборудование. Во все вложены деньги и труд. Да и душа, пожалуй. А за окном — старая Москва с особнячками позапрошлого века.

А, если пройти чуть дальше вниз по кривым московским улочкам — Патриаршие пруды. Никогда не понимал, почему там памятник Крылову и скульптуры посвящены героям Крылова. Патриаршие прославил Булгаков. Значит, должны быть Мастер и Маргарита, Воланд, Коровьев и кот Бегемот, а не герои басен.

Сегодня работы больше не планировалось, и Олег вышел из офиса и догулял до Патриарших. Сел там на лавочку напротив пруда. Нет в тени уже не "чуть зеленеющих", а зацветающих лип.

Воздух полон тонкого липового аромата.

Только его не чувствует Женя, запертый в своей камере...

Уже полвека, если не больше, люди покидают Россию, самые инициативные, самые образованные и далеко не бедные. Со слезами на глазах, оставляя друзей, меняя культуру, забывая язык, продавая недвижимость за копейки.

Каждый год уезжает по несколько сотен тысяч человек.

Потому, что хочется жить спокойно в стране с рутинной сменяемостью власти, где тебя не посадят совершенно неожиданно хрен знает, за что, не ограбят, как только ты немного встанешь на ноги, и не убьют, если ты стал кому-то неугоден.

Потому что здесь с каждым годом все страшнее жить.

Ему тоже придется все продать: квартиру, машину, дачу. Тогда есть надежда купить в Лондоне что-то очень скромненькое, наверное, в ипотеку.

А на даче только что замостили парковку, поставили теплицу, и новые лавочки...

Господи! О, какой же ерунде мы думаем, когда надо спасать свободу и жизнь! Мебель, оборудование, вид из окна, лавочки...

И что для нас Родина? Парковка на даче, кривые улочки и Патриаршие пруды…

"Олег Николаевич, так как?" — написал Альбицкий.

"Андрей, у меня работает несколько человек: охранник Леша, мой помощник Дима. Мне тогда придется их увольнять, а я взял на себя ответственность, обещал платить зарплату..."

"Олег! О, чем Вы! Если Вас посадят, они все равно потеряют работу. Не беспокойтесь! Обойдутся без Вас".

"Мне надо поддержать Женю, кто будет ему передачи носить?"

"Ему есть, кому носить передачи. А проконсультировать можно и в чате".

"Я не уеду пока он жив".

"Вас могут арестовать раньше, и вы ему ничем не поможете".

"Я не могу иначе".

"Вакансия уйдет!"

"Ну, найду что-нибудь другое".

Апелляция в Мосгорсуде состоялась двадцать шестого июня.

Женю туда не повезли. Все дистанционно, по видеосвязи. Может, и слава Богу, он выглядел усталым, рука до сих пор перевязана. Даже не стал заявлять отводы судьям и встал, когда приказали.

Сломался? Или надеялся на нового Маркова? Олегу хотелось верить во второе. Да только Марков уникален, нет второго Маркова.

Судья была дама: Лариса Мизинцева. Ларису Алексеевну Штерн знал давно, и не ждал ничего хорошего. Такая же шлюха с кремлевской помойки, как прокурорша Бондарь. Никаких вам МГУ, как у Маркова, заочный юридический плюс многолетняя работа секретарем суда.

Даже бывших следователей в судьях Штерн ставил выше этих бумажных червей.

Следователь хоть в поле работал и понимает, что к чему. Эти умеют только подшивать бумаги.

Прокурор был тот же, что и в районном суде: Чекмарев Семен Григорьевич. Тот самый, что и там требовал смертной казни.

Здесь он повторил тоже самое.

Никаких свидетелей не вызывали и никого не допрашивали. Все решили за один день.

Приговор полностью копировал прокурорский апель. В убийствах Синепал и Беленького Женю признавали невиновным. Ну, да, самооговор с целью смягчения наказания.

Из причинения смерти по неосторожности Полине Бондарь сделали убийство с особой жестокостью, поскольку дочери на глазах у матери. Из 105-й ч.2 (убийство при отягчающих) по ее матери сделали 295 — убийство судьи за законную деятельность, а из 105 ч.1 (простое убийство) по Кабанову — 317 (убийство прокурора за законную деятельность).

И по итогу у госпожи Мизинцевой получилась смертная казнь. Женя был бледен, но усмехался. С него сняли два убийства и приговорили к смерти. Это казалось настолько абсурдным, что было трудно поверить в такой исход.

Как только стал известен приговор, Штерн получил письмо от Альбицкого.

— Олег Николаевич, я понял, почему они дали нам Маркова, — писал Андрей. — Они же хитрые, гады! Мы всех наших ребят учим тактике обратного суда. Когда их суд превращается в суд над судьями. И они это уже наблюдали на судах над нашими пропагандистами. Женя и начал уже обратный суд, когда заявил отвод всем судьям и прокурорам. И что же он увидел?

Интеллигентный, умный судья, который слушает то, что он говорит, не прерывает, не делает замечаний, допускает свидетелей защиты, удовлетворяет ходатайства, смотрит все видео, разрешает видеосъемку судебных заседаний, наконец, радикально смягчает статьи — и вообще, все в рамках закона.

Ну, и Женке становится стыдно, он-то ведет себя весьма нагло. И вот он частично признает вину, встает, когда надо, и даже говорит: «Ваша честь». Так что весь обратный суд идет насмарку. Ну, правильно же все!

Зато потом весь этот праздник правосудия без зазрения совести просто перечеркивают в Мосгорсуде.

— Если Маркова и использовали, то вслепую, — ответил Олег. — Он честный человек, честно пытался помочь и сделал все возможное. Надеюсь, вы не собираетесь включать его в свой список?

— Маркова? С какого перепою?

— Он вашего исполнителя судил.

— Так судил, что мы даже апеллировать не стали. А вот судье Мосгорсуда госпоже Мизинцевой Лариса Алексеевне недолго осталось жить. И прокурору Чекмареву — тоже.

— Андрей, не делайте этого!

— Увы, Олег Николаевич! Пить горькую на очередных похоронах — не наш выбор, есть напиток повкуснее — кровь палачей. Ни судья, ни прокурор не переживут Женю больше, чем на неделю.