Речь шла о психологическом заключении.

Точнее о заключениях о душевом состоянии Жени во время двух последних убийств: Бондарь и Кабанова. Штерн переслал свои выводы судье, а Александр Яковлевич приобщил к делу и объявил перерыв до среды.

После заседания они со Штерном как обычно пошли в теремок. Олег взял для Жени уже ставший традиционным борщ. Судья опустил в тот же пакет пару штруделей.

— Скажи, что от меня.

Сели за столик.

— Знаешь, Олежь, я все больше убеждаюсь, что эту страну погубят не дураки и дороги, а глупость и жестокость, — сказал Марков.

— Ну, глупость и дураки — это почти одно и то же.

— Глупость глобальнее. Вот скажи мне, зачем надо было убивать заведомо невиновного парня? Я уж не говорю о том, зачем нужно было его вообще сажать! В результате три трупа на их стороне и не факт, что это все. И большие проблемы у нашего Жени Соболева, который никогда бы на это не пошел, если бы не их непроходимая злобная тупость.

— Ну, кто-то хотел выслужиться, кто-то сохранить власть, — вздохнул Штерн.

— В том-то и дело, что не нужно им это для сохранения власти. Они могут царствовать, лежа на боку. Все эти эксцессы, вроде Лиги, возникают потому, что они давят там, где лучше ничего не делать. Ну пошел бы Женя учиться убивать, если бы не окружающая мерзость? Да никогда! И для этого было достаточно не творить мерзостей.

— Саш, они без этого не могут. Плоть от плоти.

— Да, не думаю. Я тоже в системе и как-то обхожусь. Значит, можно.

— И легко тебе быть в системе?

— Трудно. Особенно в этом деле. Понимаешь, оправдать его я не могу.

— Я это уже слышал, — заметил Штерн.

— Ну, не могу! Пять убийств! Коррекция необходима, как минимум. Но наказать по справедливости я тоже не могу, потому что, учитывая всю его веру, самоотверженность, честность и альтруизм, это будет слишком мягко, и не устоит ни черта. Вышестоящий суд отменит, и как бы не было хуже.

Половина седьмого вечера. Женя пришел в кабинет Штерна без сопровождения, поскольку камеры закрываются в восемь.

Олег выбил для него это право с некоторым трудом. Куратор от СБ Станислав Юдин был категорически против.

— Олег Николаевич, ну, был же уже прецедент! — возражал куратор.

— Никаких прецедентов не было, — говорил Штерн.

— Была оперативная информация о подготовке побега.

— Попытки не было.

— Ну, потому что сорвали!

— Парень во всем сознался, ведет себя прекрасно, никаких нареканий — а мы его будем круглые сутки взаперти держать? Или он среди бела дня побежит? На ночь все равно под замок.

— Ладно, — под вашу ответственность, — сдался Станислав.

— Конечно, под мою ответственность, — повторил Штерн уже набившую оскомину фразу.

Так что Женя явился сам.

— Можно, Олег Николаевич? Вы меня просили зайти.

— Да. Присаживайся. У нас борщ и штрудели от Маркова.

— Александр Яковлевич решил взять на себя часть расходов, — улыбнулся Женя. — Поблагодарите его от меня.

— Хорошо.

— Олег Николаевич, у меня такое впечатление, что я увязаю в болоте, причем чем дальше, тем глубже. И оно такое теплое это болото, что даже не хочется бороться, и при этом я прекрасно понимаю, чем все кончится: все равно захлебнусь.

— Марков протягивает руку, не отворачивайтесь.

— Я понял, но, когда человек внутри системы, всегда ждешь какого-то подвоха.

— Я тоже в системе.

— Вы не только в системе, — улыбнулся Женя.

Доел борщ, принялся за чай со штруделями.

— Женя, я вас должен ознакомить со своей экспертизой по поводу убийства прокурора. Завтра Левиев ознакомит под подпись, но я хочу кое-что объяснить.

И он дал Жене распечатку на двух листах.

Женя пробежал глазами.

— Состояние, близкое к состоянию аффекта, — прочитал он вслух. — Это не аффект?

— Ну, сразу видите главное, — вздохнул Штерн. — Я не могу написать «аффект», Женя, потому что аффекта не было. Даже то, что я написал, некоторая натяжка. Понимаете, там есть два момента, которые вообще исключают аффект. И еще два, которые свидетельствуют о том, что, скорее аффекта не было. Аффект, это когда над человеком долго систематически издевались, в один ужасный момент терпение у него кончилось, он взял первое, что попалось под руку, кухонный нож, сковородку, булыжник, и убил обидчика. А вы же, Женя оружием заранее запаслись, как я помню, да?

— Не очень заранее, в том же день утром. Попросил в Лиге для самообороны.

— Все равно не за минуту до выстрела.

— Да. Олег Николаевич, я не отпираюсь. И об аффекте никогда не говорил. Не знаю даже, откуда это взяли.

— Марков предположил. Но аффект — это кратковременное состояние. Копиться напряжение может долго, но взрывается за минуты. А вы, милый мой, еще в Лондоне собрали информацию. И время прошло с момента смерти Дамира. Недели три, да?

— Да.

— Это не исключает аффект, но говорит, скорее, против него. И пистолет выбросили в ближайший мусорный бак. Сокрытие доказательств. Это тоже против аффекта.

— Я брал его голыми руками, когда мне его выдали в Лиге, а потом голыми руками клал в бардачок машины. Потом я был в перчатках, но отпечатки стереть забыл. Они и остались.

— Это конечно за аффект. Но потом вы очень резво мчались к границе в полном соответствии с указаниями Лиги. В здравом уме и твердой памяти. Это против аффекта. Я конечно не акцентировал на этом внимание, но Марков, боюсь, и сам разберется. Он хороший человек, но не любит выносить решений, сомнительных с точки зрения закона.

— Олег Николаевич, вы словно оправдываетесь. Не стоит ради меня идти на сделку с совестью.

— В вашем деле, Женя, для меня везде сделка с совестью: шаг влево или шаг вправо. Либо я помогаю вас посадить очень надолго, либо я лгу и занимаюсь попустительством, что тоже не есть хорошо. Про побег уж вообще молчу, явное должностное преступление.

— Как я понимаю, сесть очень надолго — это для меня неплохой вариант. Все же лучше, чем встать на колени под дулом пистолета, направленным в затылок.

— Очень хорошо, что вы это понимаете.

В комнате для встреч с адвокатом Левиев сел за стол и открыл ноутбук. Женя расположился рядом.

— Перевести убийство прокурора на сто седьмую даже у меня наглости не хватило, — сказал Петр Михайлович.

— Штерн меня уже обломал, — заметил Женя.

— Ну, у него такое заключение… Он не то, чтобы отрицает аффект совсем, скорее, перекладывает решение на судью. Но там, конечно, с точки зрения юридической науки все не очень хорошо.

— Я понял, — сказал Женя, подписывая под заключением «ознакомлен».

«Я нужен завтра в суде? — написал Олег Маркову во вторник вечером. — А то у меня дел в ПЦ накопилось. Я всегда рад Женю поддержать, но все равно приходится сидеть под дверью как эксперту».

«Олежь, нужен, у меня как раз к тебе несколько вопросов по твоей экспертизе».

«Какого плана, примерно?»

«Олежь, я понимаю твое желание помочь Евгению Павловичу, честный парень, интеллигентный, вляпался из-за своих убеждений, но надо же в рамках закона».

«Насчет аффекта твоя идея».

«Я спросил, был ли аффект. И надо было ответить, как есть, а не пытаться натянуть сову на глобус. Понимаешь, вранье обесценивает другие твои экспертизы, а они для нас важны».

«Мне переписать?»

«Да, нет. Просто пояснишь в заседании, как было на самом деле. Объяснишься потом с Женей, ты же психолог».

«Я уже объяснился. Он сказал, что я не должен идти ради него на сделку с совестью».

«Ты знаешь, я нисколько не удивлен».

В среду суд, как обычно начался в десять. Женя заметил Олега Николаевича. Психолог сидел на лавочке напротив двери в зал. Он соединил руки, в рукопожатии и поднял к груди: «Держись!»

Женя улыбнулся.

— Евгений Павлович, расскажите нам, как вы достали оружие для убийства судьи Кабанова? — спросил судья после традиционного вступления. — Пистолет Макарова, ведь да?

— Да, Ваша Честь. Попросил в Лиге для самообороны.

— А оружие, из которого убили судью и ее дочь?

— Винтовка с оптическим прицелом, она ждала меня на съемной квартире, из которой я стрелял. Дочь неумышленно, — упрямо повторил Женя. — Я ее естественно выбросил. Оружие для казни — штука одноразовая. По-моему, даже не нашли.

— И стерли отпечатки пальцев?

— Я был в перчатках. В обоих случаях. И в случае судьи, и в случае прокурора. Александр Яковлевич, я понимаю, куда вы клоните. Давайте я сразу отвечу на тот вопрос, к которому вы меня так постепенно подводите. Аффекта не было. Я все-таки три курса отучился и примерно помню, что такое аффект. И Олег Николаевич мне вчера напомнил. Во время аффекта человек себя не контролирует. Да, ненависть переполняла меня, не оставляя места в душе ни для чего другого, но я прекрасно себя контролировал.

Да, пытался уйти, гнал к границе, надеялся воспользовался коридором Альбицкого. Да, после этого практически сдался, но не потому, что мне очень хотелось в расстрельный подвал, а потому что не было другого выхода.

— У вас уже не было оружия?

— Конечно, нет. Давно выбросил. Да и что бы я с ним сделал?

— Отстреливался.

— То есть стрелял в невиновных людей, которых нет ни в каких списках и которым не вынесены никакие приговоры? Очень жаль, если вы считаете меня на это способным.

— Хорошо, теперь послушаем господина Штерна, — сказал судья. — Пригласите, пожалуйста в зал Олега Николаевича.

Штерн встал к кафедре свидетеля.

— Олег Николаевич, опишите пожалуйста психологическое состояние Евгения Павловича в момент убийства прокурора.

— Ужасное состояние. Ваша Честь, Дамир Рашитов был моим пациентом, я видел его карту и прекрасно знал, что он невиновен. Я был готов выступить свидетелем защиты, но мне не дали слова. Я наблюдал за процессом и каждый день беседовал с Дамиром, пока был суд. И я видел, что дело разваливается.

Даже мой бывший коллега Медынцев нашел в себе силы выступить и сказать правду: подтвердить, что Дамир не виновен, а его психологическое заключение фальсифицировано под давлением следствия. Мы до последнего надеялись, что Дамира оправдают хотя бы по убийствам. Но не оправдали все равно. И мы не смогли спасти его, несмотря на все наши усилия. Я переживал это ужасно.

Я рассказываю о моих чувствах, но у Жени на карте почти тоже самое. Почти потому, что у меня была большая вовлеченность, ведь мы с Дамиром лично общались. До последнего, пока это было возможно, хотя бы в письмах.

Но мне за пятьдесят, а Евгению Павловичу — чуть больше двадцати, и у него все гораздо острее. Это было очень больно. Для нас обоих. Но для меня убийство слишком далеко за гранью допустимого, для Жени, к сожалению, нет. Это плохо, это нельзя оправдывать, но понять его мне очень легко. И это, конечно, во многом его извиняет.

— Олег Николаевич, был аффект?

— В строгом юридическом смысле нет. Женя, конечно, контролировал ситуацию. Но, если бы он попытался сопротивляться той ненависти, что вела его на место убийства прокурора, ему бы было очень трудно.

— Он пытался сопротивляться?

— Нет.

— Понятно. У сторон есть вопросы к свидетелю?

Прокурор с адвокатом промолчали. Женя энергично помотал головой.

— Вы свободны, Олег Николаевич, — сказал судья. — Спасибо, к вам пока больше нет вопросов.

— Я могу остаться?

— Нет, пока. Они могут еще появиться.

И Штерн вышел из зала.

— Евгений Павлович, вам есть, что добавить? — спросил судья.

— Почти нет. Все так. Только, Александр Яковлевич, зачем это было надо? Я же все уже сказал. Зачем ставить людей перед таким выбором? Олег Николаевич прекрасно понимает, что он либо лжет, либо меня топит.

— Евгений Павлович, прежде всего, не надо поступать так, чтобы люди, которые к вам хорошо относятся, оказывались перед таким выбором.

«Теремок» в этот день не сложился. Заседание было перенесено на завтра, и Штерн сразу поехал в Центр.

Было около шести вечера, когда в дверь его кабинета постучали.

Это был Женя.

— Извините, я только хотел сказать, что все нормально. Вы не могли поступить иначе.

— Женя, заходите. Я сегодня без борща, но есть чай с конфетами.

— Я, честно говоря, очень устал. Хотел лечь спать.

— Заходите, заходите. Очень хорошо, что пришли. Успеете отдохнуть.

Женя подчинился, сел за стол, налил чаю.

— Это не катастрофа, — сказал Штерн. — Марков очень доброжелательно настроен, он что-нибудь придумает.

По сравнению с судом над Дамиром все было очень лайтово. Ни разу Женю не привозили в Центр позже полуночи, и в автозаке он был один, а значит, никуда не заезжали и дорога занимала максимум полтора часа. Спецдоставка. Хотя и в наручниках, но только полтора часа, а не двадцать четыре.

Так что Женя высыпался и не оставался голодным. Там более, что вечером имели место булочки, а то и борщ от Штерна.

Судебное заседание было назначено на четверг. И Штерна в суде не было. Видимо, его не собирались допрашивать. Женя поискал его глазами у двери и не нашел.

После того, как заперли в аквариуме, наручники, правда, сняли, как обычно.

— Сегодня мы поговорим об убийстве судьи Эдуарда Васильевича Беленького, — почти мягко сказал Марков.

— Конечно, — кивнул Женя. — Здесь мне точно нечего стыдиться. Разве что кроме способа, но, надеюсь, мы не будем вдаваться в подробности.

— Здесь ваши показания полностью расходятся с показаниями Дамира Рашитова.

— Ну, естественно. Он никакого отношения к этому не имел, все выдумали господа так называемые следователи Маленький и Кивалин. А у них были не в курсе относительно мужского борделя и особых сексуальных предпочтений Эдуарда Васильевича, так что написали традиционное был отравлен «в неустановленном месте в неустановленное время», разве что не добавили «неустановленным способом».

— И как все было на самом деле?

— Что ж, извольте. Думаю, Лига заранее навела справки и изучила вопрос, так что мне сделали пластическую операцию, чтобы подогнать мою внешность под идеал Беленького, чтобы я ему точно понравился. После этого я устроился официантом в элитный мужской бордель «Уваров», коего Эдуард Васильевич был постоянным посетителем. Да, я ему понравился. К моей радости в однополом сексе господин судья предпочитал женскую роль. Перед визитом на работу я пил яд, а по возвращении — противоядие. Операция заняла несколько дней, пока Беленький не почувствовал себя неважно и не пропустил свидание. Собственно, после этого мне можно было увольняться.

Мне вернули изначальную внешность, и все пошло, как обычно. Даже не стали эвакуировать, потому что меня не искали. Лига отслеживала ситуацию, но наши оппоненты не заглянули в «Уварова». Может, не знали, может им запретили исследовать эту часть личности судьи, может хозяин борделя дал взятку.

— В чем обвинялся судья?

— Приговор есть на сайте Лиги с пометкой «исполнен». Там пробы было негде ставить. И бордель в список грехов не входил, хотя господин Беленький использовал там служебное положение на полную катушку и почти ни за что не платил. Ну, кроме меня.

Зотов не поленился допросить хозяина Аполлона Осиповича. У нас даже была очная ставка. Аполлон Осипович сначала не узнал меня по внешности, а потом узнал по голосу. Не хотел признаваться, что узнал, но мы с Зотовым прекрасно это поняли по его реакции. И я попросил его сказать правду. Уломал. На что он мне сказал большое человеческое спасибо за то, что я избавил мир от такой сволочи, как судья Беленький.

— Вам заплатил?

— О, да! Пятьсот евро. Прикольно получать плату от жертвы. Он, впрочем, думал, что платит не за это.

— Евгений Павлович, ваше отношение к этому эпизоду мне совершенно не нравится. Как бы ни был отвратителен Эдуард Васильевич — он человек и заслуживал человеческого отношения.

— Человек, говорите? Ну, что ж, тогда давайте вспомним приговор Лиги. Хотя бы часть. Набор полный. У Беленького было шестьсот с лишним обвинительных вердиктов и ни одного оправдательного. Приговоры с чистыми картами, приговоры политическим активистам на полную катушку с признаками явных фальсификаций, приговоры за так называемый «экстремизм» верующим не тех конфессий, гибель больных обвиняемых в СИЗО, хотя их вполне можно было выпустить хотя бы под домашний арест, заказные приговоры с целью отъема бизнеса или недвижимости. В общем, спецсудья по вызову. Там большой список, почитайте, все очень подробно с именами, фамилиями и датами смерти.

— Спецсудья по вызову? То есть все эти мерзости не по его инициативе?

— Возможно, часть не по его. Даже большая часть. Но это не оправдывает его ни в малейшей степени. Он всегда мог уйти в отставку и остаться с чистой совестью.

— Понимаете, Евгений Павлович, бывают случаи, когда уходом в отставку можно только навредить.

— Понимаю. Это видимо ваш случай. Но не его!

— И вы не испытываете к нему никакой жалости?

— Совершенно верно, никакой. Да и Лигу не в чем упрекнуть. По сравнению с тем, что делал он, в его отношении все было исключительно гуманно. Просто остановилось сердце. Как смертельная инъекция.

— То есть вы не раскаиваетесь?

— Нет, — улыбнулся Женя.

— Евгений Павлович, вы сделали за следователя практически всю работу, вы называли свидетелей, рассказывали, где их искать, и настаивали на их допросах. Зачем, если не раскаиваетесь?

— Это никак не связано с раскаянием. Затем, чтобы они не отвертелись. Те, кто сфабриковал дело против Дамира. Чтобы все было доказано как дважды два.

— Но это ухудшает ваше положение.

— Не радикально, Александр Яковлевич. У нас могут и за одно убийство расстрелять, тем более политического. У меня нет иллюзий относительно приговора. Никаких.

— Я не люблю создавать ситуацию безысходности.

— К сожалению, решаете не вы. Хотя меня бы очень порадовало, если бы решали вы.

— Из ваших уст это дорогого стоит. Но попустительства от меня не ждите.

— И не жду. Жду справедливости. И некоторые иллюзии относительно вас у меня есть. Жду частного определения в сторону фальсификаторов дела Дамира Рашитова и его посмертной реабилитации.

— Частное определение тоже посмертно.

— Именно так. Если бы это случилось раньше, возможно, и невиновный был бы жив.

— Хорошо. Перейдем к Анжелике Синепал. Признаете себя виновным в ее убийстве?