Штерна пригласили в зал, и он встал у кафедры свидетеля.

— Олег Николаевич, вы обсуждали с подсудимым убийство дочери прокурора Полины Бондарь? — спросил судья.

— Да, конечно. И по нейронной карте, разумеется, изучал этот эпизод.

— Что вы можете об этом рассказать?

— Его это очень тяготит.

— Это было неумышленное убийство?

— Разумеется! Никакого умысла там не было даже близко. Для него был шок, когда это произошло. Более того, он хотел бежать помогать. У него есть навыки первой помощи. Остановило только то, что он услышал сирену скорой.

— Это все картой подтверждается?

— Конечно.

— Хорошо. Олег Николаевич, вас не затруднит еще подождать в коридоре? Мы с Евгением Павловичем продолжим разговор.

— Да, конечно.

Штерн вышел, и судья снова обратился к Жене.

— Евгений Павлович, встаньте, пожалуйста.

Женя подчинился. На что Марков мысленно поставил ему «плюс». Бунт отменен или временно приостановлен?

— Евгений Павлович, это правда, насчет первой помощи?

— Да, меня учили этому в Чехии. В том числе в случае огнестрельных ранений. Хотя я, конечно, не врач.

— И вы собирались ее оказать Полине Бондарь?

— Александр Яковлевич, ну я же этого не сделал. Не думаю, что этот порыв меня как-то оправдывает. Я мог помочь и не помог.

— Почему?

— Ну, потому что я бы тогда оказался под камерами со своей замечательной физиономией, с которой рассказывал по ютубчику про то, как убил судью Беленького и Анжелику Синепал. И это бы была моя последняя акция.

— То есть вы спасали себя?

— Да, я спасал себя.

— Раскаиваетесь?

— Да, Александр Яковлевич.

— Наконец-то я это от вас услышал!

— Здесь, да.

— А что насчет скорой, которую вы услышали?

— Да, услышал и успокоил себя. Хотя это могла быть не скорая, а полиция. Мне приказали немедленно уходить. И я ушел, хотя надо было дождаться.

— Евгений Павлович, как вы сами оцениваете свой поступок? Смерть Полины Бондарь, это что: умышленное убийство, причинение смерти по неосторожности или несчастный случай?

— Причинение смерти по неосторожности плюс оставление в опасности.

— Так, понятно. Объясните, почему вы так считаете?

— Я должен был остановить операцию, как только понял, что могут пострадать невиновные. Я не остановил. Ну, преступная самонадеянность.

— Приятно говорить с юристом. Вы, сколько курсов окончили?

— Три. Немного недоучился до бакалавра.

— Ладно, вернемся к нашим печальным делам. Почему вы не остановили операцию? Что вам помешало?

— Ненависть. Я ее слишком ненавидел, эту так называемую «прокуроршу», которая послала на смерь невиновного. Вы ведь очень хотите услышать от меня, что я раскаиваюсь в том, что из-за меня погиб случайный человек. Конечно, раскаиваюсь. Мне надо было остановить операцию и прийти снова, когда прокурор будет одна. И исполнить приговор. Но если вы хотите знать, раскаиваюсь ли я в том, что я его исполнил: нет! Ни в малейшей степени!

— Я вас услышал. Евгений Павлович, а не было ли у вас мысли остановить операцию потому, что вы должны были убить мать на глазах дочери?

— Нет. Я не знал, что она ее дочь. Хотя, конечно, предполагал, что какая-то родственница. И был слишком озабочен тем, чтобы она в живых осталась. Было не до эмоций.

— Тогда еще один вопрос. Может быть, стоило на этом закончить?

— Нет. Не факт, что я бы смог спасти девочку, а позволить ходить по земле судье, который приговорил заведомо невиновного я не мог. Его вина была не меньше, чем у прокурора.

— Ладно, вернемся немного назад от судьи. Расскажите, что произошло после того, как вы покинули место преступления.

— Место казни.

— Евгений Павлович, вы прекрасно поняли, о чем я.

— Как только я оказался в безопасном месте, я отчитался перед Альбицким. Он мне сказал, что будет следствие, разберутся, насколько я виноват, и чтобы я сидел и ждал, пока мне не скажут, куда ехать.

— Следствие Лиги?

— Ну, да, конечно.

— И как вы отчитались?

— Я сказал, что приговор исполнен, но я жутко накосячил, ранив спутницу прокурорши, что вызвал скорую, но не знаю, жива ли она.

— Он не удивился?

— Чему?

— Тому, что вы вызвали скорою.

— Александр Яковлевич, вы какие-то странные вопросы задаете. Он сказал, что это было крайне рискованно, но упрекнуть меня не в чем. И я на сто процентов уверен, что он поступил бы также.

— Ладно, а потом?

— Потом стало известно, что дочка прокурорши жива и в больнице. Значит, скорая все-таки доехала. Я, было, выдохнул, но упоминали тяжелое состояние и что она потеряла много крови. Я корил себя, что не остался ей помочь.

Буквально через час мне скинули адрес, куда ехать к следователю Лиги. Я его, естественно, не помню, у меня стирали значимую информацию. Но кажется я долго ехал куда-то на электричке и сошел на какой-то платформе. Там меня встретил человек, ни имени, ни лица которого я тоже не помню и проводил на одну из дач. Там мне выделили маленькую комнатку на втором этаже и запретили уходить.

Приходил следователь, просил меня все рассказать, у меня снимали карту через телефон с помощью нейросканнера. Дня через три позвонил Альбицкий, сказал, что Полина умерла, но меня признали невиновным. Что это была трагическая случайность.

— Но вы ему не поверили?

— Ну, в какой-то степени меня это успокоило, конечно. Но от операций меня отстранили. Альбицкий сказал: «Не воспринимай как наказание, это рекомендация психологов. У тебя комплекс вины, так что на следующей акции может рука дрогнуть». Но рука у меня не дрогнула.

— Евгений Павлович, давайте не будем забегать вперед. Что было потом?

— Мне объявили, что я должен покинуть Россию. Предоставили машину, выдали деньги, документы…

— Но вы не послушались?

— Да, я остался.

— Ради убийства судьи?

— Да, чтобы казнить этого выродка.

— Евгений Павлович, давайте вы немного последите за словами. Это несложно. Вот, например, сейчас стоит передо мной человек, совершивший пять убийств. Ладно, одно из них по неосторожности. И я не называю его ни выродок, ни тварь, ни мразь. Я называю его «Евгений Павлович». И ни разу в этом аквариуме, будь он неладен, в котором вы сейчас стоите, не было ни одного выродка, твари или недочеловека. А были исключительно люди, которые поступили не очень хорошо, ну, или совсем не хорошо или даже совершенно ужасно. Но люди, не твари, не недочеловеки и не выродки.

— Вы предлагаете мне ненавидеть грех и любить грешников? — усмехнулся Женя.

— Да, именно это. Понимаю, что трудно. Но вы попробуйте. Это и есть правильный путь.

— Хорошо, я попробую, Ваша честь.

— Ну, время уже позднее, — вздохнул судья, словно не заметив обращения. — Заседание откладывается. Следующее в понедельник, в десять утра.

И стукнул судейским молотком.

После заедания Штерну удалось перекинуться с Марковым парой слов.

— Саш, спасибо, ты нам очень помогаешь, — сказал Олег Николаевич.

— А чем еще должен заниматься судья, помимо судебного разбирательства? Я вам его наставлю на правильную дорогу, а дальше уж вы его за ручку поведете. Да, действительно не безнадежен. Но я совсем безнадежных и не видел почти. Но мы начали с эпизода, где у него уязвимая моральная позиция. Дальше будет сложнее.

— С Кабановым тоже не все гладко. Женя действовал без приказа.

— Ну, пообщаемся в понедельник.

— Да, я сейчас в Лесной. Мне надо его морально поддержать после такой головомойки.

— Только не сведи на нет мою работу.

— Ну, нет, что ты.

В Лесном городке Штерн приказал привести Женю к себе в кабинет, как только его привезут.

Было около девяти вечера. Олег Николаевич успел вскипятить чайник и подогреть в микроволновке очередной борщ из «Теремка».

— Булочки с чаем? — улыбнулся Женя, когда с него сняли наручники и заперли за ним дверь.

— Да. И борщ. Берите в микроволновке. Только осторожно, горячий. Сметана на столе. Присаживайтесь.

— Даже со сметаной? Супер!

Женя сел. Штерн подождал, пока он расправится с борщом.

— Спасибо, Олег Николаевич! Борщ не местный, второй раз уже, — наконец, сказал он, положил ложку и принялся за чай.

— Борщ из «Теремка» рядом с судом.

— Вы что его на свои деньги купили?

— Жень, ну и что! Он недорогой. Как вам сегодняшнее заседание?

— Круто! Я не ожидал такого. Он дает мне сказать, и он меня слышит. С Дамиром было совсем не так. И мы с Марковым вполне друг друга понимаем, хотя он и осуждает меня на полную катушку.

Женя отпил чая, взял еще одну булочку.

— И по совокупности, похоже, влепит мне «вышку», — заметил он.

— В таком случае это будет первая «вышка» в его жизни.

— Да, мне Левиев говорил, что у него нет смертных приговоров. Но такие, как я, тоже, наверное, не каждый день попадаются.

— Марков всю жизнь судил только за тяжкие и особо тяжкие преступления. Думаю, бывало и похуже.

Они проговорили около часа. Потом Штерн вызвал конвой.

— Все, два дня отсыпайтесь, — напутствовал он Женю. — В понедельник еще один трудный день.

В субботу Жене принесли очередную порцию писем, было там и письмо от Насти.

"Мне, наконец, удалось к тебе пробиться. Толпа огромная, Люди стоят у входа, время от времени начинают скандировать «Свободу!», и тогда полиция прорывается к тем, кто кричит, и задерживает инициаторов.

Внутрь пускают только родственников и самых наглых. Меня один такой пронырливый знакомый провел, он выступал свидетелем.

У меня была в руках белая роза. Ты ведь узнал меня?

Во время гражданской казни Чернышевского девушки бросали ему цветы на эшафот.

Но стекло аквариума непрозрачно для роз. Так что попыталась передать через Левиева. Он улыбнулся, но отказался: все равно не разрешат.

И я сама не знала, как ты к этому отнесешься. У нас общество стереотипов. Это парень должен дарить девушке цветы, а не наоборот.

И тогда я подарила ее твоей бабушке. Я в нее просто влюбилась. У тебя суперская бабушка, Женя!"

«Конечно, я узнал тебя, — писал Женя. — Спасибо тебе, что пришла. Если соберешься еще, звони Левиеву, он тебя проведет», — и он вписал телефон адвоката.

В суд его привозили с заднего хода, так что он не мог видеть собравшейся в его поддержку толпы. Да и «Свободу» было почти не слышно. Впрочем, стоит прислушаться.

В понедельник судебное заседание начиналось в десять. В гуманном ПЦ подняли в половине восьмого и выдали сухпай. В СИЗО обычно поднимали в шесть, хотя от Лефортова до суда значительно ближе, и про сухпай вполне могли забыть.

В девять его уже привезли в суд, и заседание действительно началось ровно в десять, что было совершенно не характерно для Басманного суда, зато типично для судьи Маркова. Женя поискал глазами Настю. На этот раз ей не удалось попасть в первый ряд, и она села на третий.

— Евгений Павлович, вы не возражаете против видеосъемки заседания журналистами? — спросил судья.

— Смотря какими, Александр Яковлевич. Шлюхами из кремлевских помоек возражаю. Нормальными — нет.

— Ок, — кивнул Марков. — Пустите всех журналистов, кроме сотрудников госканалов.

Так что спустя минуту Женя уже любовался камерами и микрофонами с разноцветными логотипами «После дождя», «Нового портала» и «ПДМ», то есть «Павел Дубов — медиа».

— Все, думаю, достаточно, — сказал Марков минут через пять. — Остаются только пишущие журналисты. Если, кто хочет телефоном снимать — снимайте.

И операторы с грохотом и шумом покинули зал вместе со своей техникой.

— Евгений Павлович, встаньте, пожалуйста, — начал Александр Яковлевич. — Вы признаете свою вину в убийстве судьи Георгия Ивановича Кабанова?

Женя встал.

— Я признаю, что я в него стрелял.

— Сколько было выстрелов?

— Обычно я попадаю с одного раза. За редким исключением. Так что один.

— Так как насчет вины? Вы не ответили.

— Вина предполагает преступление. Преступление — общественно опасное деяние. Казнь судьи, который приговорил невиновного, общественно опасной быть не может, поскольку общественно полезна. А общественно опасен такой судья. Так что понятие вины тут вообще ни при чем. Ее нет и быть не может.

— Хорошо. Мне понятна ваша позиция. Тогда давайте начнем немного издалека. Что произошло после того, как вы решили нарушить приказ Альбицкого? Он ведь запретил вам участие в акциях? Так?

— Да. И рекомендовал как можно скорее покинуть Россию, поскольку оставаться было уже крайне рискованно. Но я не мог оставить в живых подлеца Кабанова и не хотел уступать его никому другому. Я считал, что мой нравственный долг исполнить приговор Лиги в его отношении. Поскольку он был причастен к смерти невиновного человека, которого замучили в тюрьме за то, что сделал я. И судья об этом знал прекрасно, и отказался приобщать к делу видео с моим признанием, даже смотреть отказался, поскольку прокурор возражал. Сказал, что оно не имеет отношения к делу. Вы тоже так считаете, Александр Яковлевич?

— Нет я так не считаю. Посмотрим обязательно. Евгений Павлович, вы не возражаете против просмотра видео, где вы признаетесь в убийстве судьи Беленького и Анжелики Синепал?

— Казни. Не возражаю. Я и сейчас готов подписаться там под каждым словом.

— Защита не возражает? — Марков посмотрел на Левиева.

— Нет, мы не возражаем, — сказал Петр Михайлович.

— Сторона обвинения не возражает? — спросил судья.

— Нет, — вздохнул прокурор.

— Хорошо, пока нам готовят запись, Евгений Павлович, еще один вопрос. Какое впечатление на вас произвел суд над Рашитовым?

— Ужасное! Ничего общего с тем, что происходит сейчас. Все ходатайства адвокатов отклонялись, из всех свидетелей защиты суд согласился слушать только его отца. Когда обвиняемые пытались говорить о пытках, им затыкали рты. И все равно дело разваливалось. Даже свидетели обвинения выступали в пользу Дамира. А потом они просто все проигнорировали и вынесли смертный приговор.

— Вы тяжело это переживали?

— А какой нормальный человек может легко это переживать?

— Евгений Павлович, Дамир Рашитов вам не родственник, не друг, даже не знакомый. Вы никогда о нем не слышали до его ареста. Так ведь?

— Да, именно так.

— Почему тогда такая истерика?

— Потому что все это было слишком мерзко, цинично, подло и несправедливо. Неважно в отношении кого.

— Евгений Павлович, а ведь вам был выгоден тот процесс. Ваши преступления приписывали другому человеку, вас бы после этого никто не обвинил.

— Александр Яковлевич, ну, как вы можете так говорить! Я, наверное, затем записывал видео, с моим признанием, чтобы отвести обвинения? Я хотел спасти невиновного! Мне тогда казалось, что это возможно. Разве они посмеют его судить, думал я, если другой человек на весь мир признается в том, в чем его обвиняют.

Но ничего, посмели. Слышали бы вы как Альбицкий меня отговаривал от этого выступления! Как он твердил, что Дамира это не спасет! Прав оказался, к сожалению.

Как Зотов не хотел это приобщать! Ну, конечно, его же коллеги обрекли на смерть человека, который был ни при чем от слова «совсем».

Я ему сказал: «Платон Савельевич, пока не приобщите мои показания о казнях Беленького и Синепал, больше ни слова от меня не услышите. Хотите пытать — пытайте. Я выдержу. Мне даже интересно, сколько, меня же этому учили». Он говорил: «Зачем вы навешиваете на себя лишнее?» Я не навешиваю лишнее, говорю, я снимаю лишнее с невиновного. Усмехнулся и приобщил. Все-таки у него было немножко поприличнее с совестью, чем у следователей Дамира. Мне, прям, везет. Но в ОЗ он все равно это не написал.

— Вы тогда задумали убить судью и прокурора, когда следили за процессом?

— Нет, только когда услышал смертный приговор Дамиру. Это было за пределами моего понимания. Ну, как так можно! Я хотел убить их всех: и судью, и прокурора, и следователей. Лига внесла их в списки. Приговор Кабанову был, так же, как и Бондарь.

— Приговор был, а приказ?

— Приказа не было, Александр Яковлевич. Да, моя самодеятельность. Да, Альбицкий мне сказал все, что об этом думает.

— И что сказал Альбицкий?

— Что казнь без приказа — это убийство. И что я иду под суд. И чтобы я вещички собирал. Что меня эвакуируют и судить будут не в России.

— Страшно было?

— Нет, почти. Справедливость не то, чего следует бояться, Ваша честь. Страшен произвол, ложь и жестокость. Думаю, Альбицкий бы понял, он всю эту мерзость ненавидит не меньше меня.

— Ну, что ж, — вздохнул судья. — Давайте смотреть видео.

Жене было странно смотреть на себя со стороны и казалось, что сейчас он мог бы сказать гораздо лучше.

— Заключение готово? — спросил Марков Штерна, когда ролик закончился.