— Я готов учитывать все показания, — сказал Марков. — Продолжайте, Евгений Павлович.

— Я знаю, что многие люди, которых я очень уважаю, меня осуждают. Я хорошо их понимаю, но хочу объяснить свою позицию. Мы убивали не просто так, не по моему желанию и не по желанию Лиги, по приговору и после тщательного разбирательства. И очень малую часть из тех, кто этого заслуживал. И только тех, кто никак не хотел идти с нами на контакт.

А как бы еще мы могли их остановить? Ни полиции, ни тюрем, ни психологических центров у нас нет. Есть только суд, зато честный и справедливый — настоящий. Не тот балаган, который судил Дамира Рашитова.

А как бы мы еще остановили прокурора Елену Бондарь, которая поддержала заведомо ложное обвинение против Дамира Рашитова и требовала смертной казни для заведомо невиновного? Как? Если нашелся один невиновный, которого она отправила на смерть, нашлись бы еще.

Как бы мы остановили судью, который вынес неправосудный приговор заведомо невиновному? Если бы это была тюрьма, была бы надежда все исправить. Но это был смертный приговор! Как бы мы его остановили?

— А дочку прокурора вы зачем останавливали? Она-то что натворила? — спросил судья.

— Ничего. Это был несчастный случай. И если вы видели Психологическое Заключение, вы об этом прекрасно знаете. Было внутреннее расследование Лиги, которое доказало, что это так. Но это не значит, что мне от этого хорошо. Это моя большая боль. Огромная. И мне с этим жить, хотя, видимо, недолго.

— Евгений Павлович, как же приятно, когда вы говорите искренне, а не произносите речи.

— Александр Яковлевич, я всегда говорю искренне, в том числе, когда произношу речи.

Марков вздохнул.

— Вы раскаиваетесь в том, что совершили?

— Нет. В первых четырех случаях я действовал на благо общества, в случае дочки Бондарь от меня просто ничего не зависело.

Свидетелей обвинения было не так много: в основном люди, случайно оказавшиеся недалеко от мест событий. Ну, и диспетчер из скорой. Так что с этой стадией процесса управились за два дня.

Потом были результаты экспертиз: оружия, голоса, его лица.

В четверг 20-го в числе экспертов выступал Штерн.

— Олег Николаевич, что вы можете сказать о вашей работе с подсудимым, — спросил Марков.

— Женя… Евгений Павлович подписал добровольное согласие на коррекцию. Очень быстро подписал, буквально через две недели после ареста.

— Хотел улучшения условий содержания?

— Не в этом дело! Он же революционер, он фанатик, он аскет. Если для него это что-то и значило, то только где-то внизу списка мотиваций.

— Тогда почему?

— Понимаете то, что сейчас говорит, это во многом для того, чтобы достойно выглядеть. На самом деле все сложнее. Он не то, чтобы раскаивается, это было бы слишком радикальным утверждением, но он далеко не так уверен в своей правоте, как хочет показать. Мне кажется, ему нужен был человек, которого он уважает, но при этом не совсем единомышленник, скорее, оппонент, с которым бы можно было честно обсудить ситуацию. То есть ему нужен был судья, которого бы он признавал. Это довольно близко к раскаянию. Там два шага осталось, и я не сомневаюсь, что он пройдет этот путь. Прогноз по коррекции очень хороший. Динамика отличная.

— То есть не безнадежен?

— Вообще речи об этом нет! Совсем не безнадежен!

— Вы бы его отпустили?

— Сейчас нет, Ваша честь. Но как только закончим работу — да, безусловно.

— Без мониторинга карты?

— С мониторингом. Хотя это перестраховка. Думаю, через некоторое время можно было бы снять. Жаль, что закон такого пути не предусматривает в его случае.

Во время перерыва Марков со Штерном по старой дружбе пошли обедать в «Теремок» недалеко от Басманного суда.

Штерн взял на вынос борщ для Жени.

— А то ведь весь день на сухомятке, — сказал он.

— Сухпай-то выдаете? — спросил Марков.

— Обижаешь? У нас же ПЦ, а не СИЗО. Все как в Европе. Почти. Выдаем, конечно.

Сели за столик.

— Саш, парень очень хороший, — сказал Штерн. — Просто запутался. Считал, что творит благо.

— «Очень» здесь явно лишнее слово.

— Саш, не лишнее, я карту снимал.

— Оправдать его я не могу.

— Ну, какое оправдание! Вышки бы не было.

— Я его с ПЖ пытаюсь стащить. Правда, непонятно, как это совместить с реабилитацией невиновных. Можно попробовать с 295-й и 317-й на 105-ю перевести. Потому что тогда убийство Бондарь и Кабанова можно трактовать не как убийства за законную деятельность, а как за незаконную. И, уж, конечно никакой 277-й по Синепал. 105-я.

— Небольшая разница…

— Разница есть. Сто пятая — не террористическая. И минимальная санкция по двести семьдесят седьмой двенадцать, а по сто пятой — восемь. Перевести можно. Журналистку можно считать государственным деятелем только с большой натяжкой. Хотя в разных комментариях по-разному. Ну, как у нас всегда. Все размыто. Олег, у него два первых эпизода на карте есть?

— Есть, конечно. Я ПЗ не подделываю.

— Значит все-таки осудили невиновного. Гореть им в аду! До последнего сомневался. Я же не влезал глубоко в дело Рашитова, мне бы со своими делами разобраться.

— Адвокат видео заявит, где Женя признается в этих убийствах и просит об обмене. Посмотрим?

— Я его видел. Но посмотрим еще раз. Можно еще попробовать сменить категорию тяжести, учитывая личность подсудимого и это видео.

— На тяжкое? Ну, ты супер!

— Олег, я подумаю. Не гарантирую. Может не пройти. У нас же вторая часть 105-й. Фактические обстоятельства, к сожалению, не самые приятные. Так что от восьми. Или надо ниже низшего давать. Но оснований нет.

— А на первую часть перевести?

— В составе организованной группы, по предварительному сговору, общеопасным способом? Ну, я же не волшебник.

— Общеопасный способ не очевиден.

— И без этого никак первая часть не пройдет. А вот последний эпизод по судье Кабанову… Можно там об аффекте говорить?

— Да, однозначно. В общем-то даже в убийстве Елены Бондарь. Хотя с меньшей уверенностью.

— Там не получится. Группа. Ну. Какой аффект!

— Юридически да, но состояние было близкое.

— Заключение сделаешь?

— По обоим эпизодам?

— Да.

— Конечно.

— Преступная самонадеянность явная в предпоследнем эпизоде.

— Ну, да! А если он ее признает?

— Как смягчающее обстоятельство.

— Я с ним поговорю.

— Хорошо. Надеюсь, что искренне признает. «Ваша честь» он меня принципиально не называет, похоже.

— Дай ему время. Он не может сказать то, во что не верит. Он вежлив, в конце концов, не придирайся.

— Я и не придираюсь.

— Саш, ты не перестарайся. Нам же надо, чтобы приговор устоял в Мосгорсуде. Если не вышка — уже хорошо, не ПЖ — вообще замечательно. А там уже работа психологов. В ПЦ постараемся подольше продержать, тем более, что оно ему не лишне. А там и УДО.

— Через две трети срока, как минимум. А я меньше пятнашки дать не смогу. Ну, увы! У него еще террористическая статья, с которой ничего не сделаешь. Организация признана террористической по суду, я же не могу отменить это решение.

— Пятнашка не устоит.

— Не устоит, конечно. Но, чем меньше я дам, тем меньше вероятность того, что они влепят вышку.

— Они тебя снимут за это.

— Ну, уйду на пенсию с чистой совестью. Устал я, Олег, с ними бодаться.

— Лучше бы они вообще апелляцию не подавали.

— Олег, тогда минимум двадцать. И то может не пройти.

— Ну и ладно. Сам Знаешь Кто столько не проживет.

— Не забудь передать Евгению Павловичу, что убивать нехорошо.

— Он в курсе.

— Что-то не похоже.

— Он не считает свои действия противоправными. Казни же. По приговорам. А право у них свое, правильное. В отличие от нашего.

— Я понял. Надо нам что-то с этим делать.

— Саш, ну, нужно время. Он к этому придет.

— Точнее вы его к этому приведете.

— Да, надеюсь. С дочкой прокурора Бондарь все иначе — и масса переживаний по этому поводу.

— Чистая 109-я. Причинение смерти по неосторожности. С юридической точки зрения это вообще не убийство. Не было там умысла?

— Нет, конечно.

— С тебя экспертное заключение по этому эпизоду.

— Сделаю.

— И хотелось бы видеть хоть малейшее раскаяние. А не разговоры о том, что внутреннее расследование Лиги его оправдало, и от него ничего не зависело.

— Оно есть. По этому эпизоду. Саш, Женя предельно честен. Он врать не умеет. И если ты его будешь подробно расспрашивать, он где-нибудь проговорится. А потом не будет отказываться от своих слов. С вот с остальным трудно из-за наличия смертной казни. Гордость не позволит.

— Мне тоже с ней трудно.

Во второй половине дня допрашивали свидетелей защиты. Марков никому не отказал. Так что Женя с удовольствием слушал рассказы своих бывших профессоров, одногруппников и старых школьных друзей про то, какой он отличный парень, а Александр Яковлевич складывал у себя на столе подписанные поручительства.

Зал был переполнен. Собственно, он каждый день был переполнен, начиная с 18-го, первого открытого заседания. По словам Штерна, каждый день половина народу все равно остается на улице, потому что в суде не хватает мест.

Но сегодня в зале сидела Настя. Женя сразу узнал ее: темные глаза, задорный взгляд, короткая стрижка и белая роза в руках.

Он улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ.

Вечером допрашивали его мать. Он не видел ее больше года, с тех пор, как сбежал в Чехию. Зотов так и не разрешил свидание, и Женя был ему чуть ли не благодарен. Он слишком боялся этой встречи. Мама никогда не умела облегчать ношу, она ее удваивала. И сейчас он ждал упреков на тему: «Я тебя растила одна, ночей не спала, устроила в престижную школу, пихнула в лучший вуз страны — а ты что натворил?»

И он опустил глаза и уставился в пол.

— Софья Георгиевна, как вы можете охарактеризовать своего сына? — спросил Марков.

— Он всегда был очень умным и талантливым, — сказала мама. — И очень честным. Я никогда не проверяла его дневники, потому что бесполезно было проверять, он всегда говорил, как есть. Да там редко было что-то, кроме пятерок. Я никогда не думала, что мой сын станет террористом, это невозможно. Он всегда был очень добрым и всем помогал.

Голос ее дрожал.

— Вы глаза-то поднимите, Евгений Павлович, — сказал судья. — Стыдно, да?

Женя поднял взгляд. Вот ее светлые волосы, ее полные слез глаза. Он всегда знал, что похож на мать. Но только внешне, не внутренне.

Он встал, подошел к микрофону.

— Это не стыд, Александр Яковлевич, — сказал он. — Это другое. Это боль. Больно делать больно любимым людям. Но есть, что-то выше этого, понимаете?

— Да, понимаю, — кивнул Марков. — Хотите что-то маме сказать?

— Да, — кивнул Женя.

И повернулся к ней.

— Прости меня.

И увидел, как слеза сорвалась у нее из уголка глаза и потекла по щеке.

— Ваша честь, — сказала она судье, — я не прошу о справедливости. Но будьте к нему милосердны. Он хороший добрый мальчик, и со временем все поймет.

Маме позволили остаться в зале, и для нее освободили место в первом ряду, недалеко от Насти.

Женя вернулся на скамью, сжал руки в кулаки, откинулся к стене. Ему надо было прийти в себя.

— Пригласите свидетельницу, — сказал Марков.

И в зал вошла еще одна женщина, сыгравшая в жизни Жени чуть не большую роль, чем мать.

Это была грузная старуха с короткой стрижкой, седыми волосами, черными усиками над верхней губой и пронзительным взглядом черных глаз.

Женя вдруг понял, что Настя немного похожа на нее в молодости. Он видел бабушкино фото из конца восьмидесятых. Она там стоит рядом с каким-то парнем, который в вытянутой вверх руке держит трехцветный российский флаг, не доходит соратнику до плеча, но задорно смотрит в камеру.

— Что вы можете сказать о своем внуке, Татьяна Леонидовна, — спросил Марков.

— Если позволите, я начну издалека, — сказала она низким с хрипотцой голосом. — Я же человек девяностых. Еще баррикады застала, и успела на них сходить. За последние лет сорок пять, как только не оболгали, как только не облили грязью это время! Но для меня девяностые святые, без всякого сарказма, без скепсиса и без кавычек. Время было трудное, но свободное и полное надежд. И мы были сильными и свободными и чувствовали ответственность за судьбу страны. Мы уважали своих врагов, тех, кто оказался по другую сторону баррикад в 1993-м, мы презирали только тех, кто оставался дома.

И для нас было совершенно естественно бороться за то, что нам казалось правильным, и никто не смеялся над нами, бросая: «политота».

Для нас величайшей геополитической катастрофой двадцатого века был не распад СССР, а большевистский октябрьский переворот. Знаете, как мы относились ко всем этим террористам-революционерам? Да мы их ненавидели! И думали, что тогда в 19-м веке Россию стоило подморозить.

А потом Россию подморозили. И мы их поняли.

Спрашиваете, что я хочу сказать о моем внуке? Я горжусь им. Он такой же, как мы. И можете влепить мне за это «Оправдание терроризма». Бабушка старая, знаете ли, ей все равно.

Тут дочка моя, говорят, просила о милосердии. Я не буду о милосердии просить. Потому что по тому, что я про вас читала, Александр Яковлевич, вы понимаете, что такое справедливость. Справедливость меня вполне устроит.

В камере ПЦ Женю ждал борщ, еще довольно теплый. Это было очень кстати, потому что ужин давно кончился.

На следующий день, в пятницу, заседание началось, как обычно, в десять.

Настя в зале была. И до того, как вошел Марков они успели улыбнуться друг другу.

— Евгений Павлович, давайте начнем с убийства Полины Бондарь, расскажите, пожалуйста, как все случилось, — начал судья.

— Причинение смерти по неосторожности, — поправил Женя.

— Я рад, что о несчастном случае речь уже не идет, — заметил судья.

— Я просто цитирую Обвинительное Заключение.

— Тем не менее.

— У меня был приказ на приведение в исполнение приговора прокурору Бондарь Елене Сергеевне. К сожалению, она была не одна. С ней была девочка-подросток. Я не знал тогда ни того, что это ее дочь, ни сколько ей точно лет, ни как ее зовут. И она держалась очень близко от матери и буквально крутилась вокруг нее. Я боялся ее задеть. А там всего метров тридцать идти до подъезда. Мне надо было быстро принять решение.

— Евгений Павлович, вы боялись промахнуться?

— Нет. Александр Яковлевич, я КМС. А в Праге, когда мы с Альбицким тренировались, я под конец выбивал 95 из 100 с пятидесяти метров. И с левой и с правой руки. С двух: сто. Я не мог промахнуться. С такого расстояния? По крупной цели? Да вы что! Я боялся неожиданного изменения обстановки, что не успею среагировать. Как оказалось, правильно боялся.

Выстрелил в последний момент, когда девочка уже взялась за ручку двери, а прокурор слегка отстала. Решил, что не задену. Ну, никак я не мог ее задеть.

И в этот момент увидел, что Елена Бондарь резко покачнулась. Поскользнулась, наверное. В тот день было очень скользко. Девочка обернулась, и я увидел, что она падает. Я не сразу понял, почему.

— И что вы сделали дальше?

— Выстрелил еще раз. Не в нее естественно. Прокурорше в голову.

— Контрольный выстрел, — вздохнул судья.

— Ну, что вы, Александр Яковлевич! Какой контрольный выстрел? Я в нее не попал сначала. После того, как девочка упала у меня первая мысль была: ну, все, теперь совсем безопасно, точно не задену. Только после второго выстрела я понял, что она ранена.

— Увидели?

— Я не мог ее сначала видеть за телом прокурорши. Потом услышал стон. Она, наверное, начала приходить в себя.

— И что вы сделали?

— Вызвал скорую. Меня потом по этой записи и нашли. Сравнили голос с моим роликом, который я записывал в Чехии.

— Вы понимали, что можно идентифицировать голос?

— Предполагал.

Марков посмотрел на него в упор.

— И тем не менее позвонили? — переспросил он.

— Ну, конечно. А, что еще делают в таких случаях?

— Бегут, куда глаза глядят.

— Не все, — заметил Женя.

— Евгений Павлович, садитесь пока. Я бы сейчас хотел с Олегом Николаевичем поговорить, а то он там у нас засиделся за дверью, на лавочке. Не возражаете?