Вечером восьмого Штерн пришел к Жене в камеру.

— Жень, мы планировали на час ночи, — со вздохом сказал он.

Женя понял все по тону.

— Сорвалось, да? — спросил он.

— Не то, чтобы сорвалось. Решили отложить. Сейчас это очень опасно. Во-первых, ты был прав насчет Пасхи. Все трезвые, как стеклышки, думаю, просто не помнят про такой праздник. Во-вторых, на выходные в Центре остался не только я, но и куратор от СБ Станислав Юдин, прямо сейчас торчит в своем кабинете и не думает пьянствовать.

— Их предупредили, — вздохнул Женя. — Видимо, Платон.

— Возможно. Они еще включили над Центром дополнительный контур защиты из лазерной сетки. Знаешь, который включает сигнализацию при пересечении луча. В Лиге пока не понимают, как его отключить. Поэтому тормознули.

— А почему "над"?

— Вокруг он всегда был. Оставался единственный вариант подлететь с воздуха.

Женя откинулся на кровати, коснулся затылком холодной стены, закусил губу. Ему хотелось орать от отчаянья.

Штерн взял его руку, слегка пожал.

— Ничего, я в порядке, Олег Николаевич, — сказал Женя. — Это даже хорошо, что будет суд. Иначе зачем надо было признаваться, записывать ролик, продавливать очную ставку с Аполлоном, брать на себя убийство Синепал. Чтобы сбежать до суда? Пусть будет суд, Олег Николаевич, но он их не обрадует.

— Жень, это не последний шанс, — сказал Штерн. — В Лиге что-нибудь придумают

На оформление "Протокола ознакомления с материалами уголовного дела" Зотов приехал в Центр, так что Женю вызвали в кабинет следователя в ПЦ.

Он был здесь раньше, когда Зотов просил прекратить переписку со своей дочерью.

Левиев уже ждал его.

— Дальше обвинительное заключение? — спросил Женя, подписывая протокол.

— Да, дней через десять, — сказал Левиев. — Прокурор должен утвердить.

— Но вручать будет администрация Центра, то есть Штерн, — уточнил Зотов. — Может, вместе с Юдиным.

— Значит, мы с вами больше не увидимся, Платон Савельевич? — предположил Женя.

— Скорее всего.

— Тогда можно вам задать один вопрос?

— Да?

— Платон Савельевич, это вы предупредили охрану Центра о побеге?

— Я предупредил куратора, Жень, и это решение мне не так просто далось. Вы — не самый плохой человек. И Настя… сами понимаете. Но я не могу позволить убийце разгуливать на свободе.

— У него предварительная коррекция закончена, — заметил Левиев.

— Не опасен, да? Жень, не в этом дело. Того что вы натворили, это не отменяет. Надо ответить.

— Отвечу, не беспокойтесь, — сказал Женя.

— Ну, это вообще ни в какие ворота, Платон! — кричал прокурор в трубку. — Я не буду такое ОЗ утверждать!

— А что конкретно не так? — поинтересовался Зотов.

— На хрена ты написал про убийство Беленького? По нему уже осужден человек.

— Дело сфальсифицировано, человек невиновен… был.

— Это дискредитация следствия и суда! Ты это понимаешь?

— Его можно чем-то дискредитировать?

— Платон! Убери убийство Беленького!

— Как? Там опознание и очная ставка.

— А нахуя ты ее проводил, эту очную ставку?

— Было ходатайство.

— Ну, и послал бы ты их вместе с ходатайством!

— Ладно, Семен, не вопрос, уберу убийство Беленького, если ты меня прикроешь. А, что написать: самооговор?

— Пиши: самооговор.

— А про очную ставку?

— Да вообще не пиши!

— Понятно.

— Ну, написал же с Синепал про самооговор, и здесь напиши.

— Семен, честно говоря, Синепал — это Соболев. Сто процентов.

— Ну, кого это волнует? Осужден человек.

— Ладно, как скажешь. Я тогда отредактирую?

— Давай! И мне на подпись.

Платон положил трубку.

Он в общем-то и не надеялся, что хоть одно из двух первых убийств утвердят. Зато, кажется, Семен благополучно забыл про 109-ю. «Операция прикрытия», — хмыкнул Зотов.

Дальше события развивались с бешеной для российской бюрократии скоростью. 12 апреля Штерн в присутствии куратора от СБ Юдина и Левиева вручили Жене Обвинительное заключение. Станислав Юдин оказался прямой противоположностью Зотову — высоким и сухощавым мужиком лет сорока. Моложе Зотова: в черных волосах только начинает проглядывать седина. Но взгляд такой же пронзительный.

Женя внимательно разглядывал человека, который сыграл не последнюю роль в том, что он здесь, а не где-нибудь на Рижском взморье.

В ОЗ ни обвинения в убийстве судьи Беленького, ни Анжелики Синепал не было. Вместо них был пассаж о его признании, которое предлагалось считать самооговором, поскольку никаких других доказательств причастности Жени к этим преступлениям нет, а истинный виновник Дамир Рашитов уже приговорен военным судом на основе многочисленных и всесторонне исследованных доказательств.

Очная ставка с Аполлоном Осиповичем не упоминалась вообще. Тот факт, что оба убийства благополучно упоминаются в ПЗ — тоже.

Женя горько усмехнулся.

— Я думал о Зотове лучше, — сказал он.

— Да? А в чем дело? — спросил Юдин.

— С меня сняли два убийства, — сказал Женя. — Причем совершенно без оснований.

— Вы что там блаженные все? — поинтересовался СБшник. — «Спасибо», надо сказать.

— На него конечно надавили, — сказал Штерн. — Но, мне кажется, он рад был прогнуться.

Зато по дочке Бондарь была 109-я, что откровенно радовало. По самой прокурорше 317-я, по судье Кабанову — 295-я. И обвинение в участии в деятельности террористической организации никуда не делось. В общем, ничего нового. Вышка светила по-прежнему, хотя и с несколько меньшей вероятностью.

14 апреля, в пятницу, Жене дали встретиться с Левиевым наедине, в комнате для свиданий с адвокатами. Обставлена она была с учетом требований европейского гуманизма: офис как офис. Стол, стулья, ноутбук Левиева на столе. И довольно большое окно без решетки, выходящее во внутренний двор Центра.

Отсутствие решеток, впрочем, Женю давно не обманывало. Нет решеток — значит бронированное и с невидимой днем лазерной сеткой по ту сторону стекла.

Зато в комнату проникает солнце и ложится теплым квадратом на пол и на краешек стола.

— Все прям супер! — сказал адвокат. — Нам одобрили гражданский суд.

— С чего бы это? — спросил Женя.

— В общем, вероятность была не нулевой. Только две особо тяжких статьи, и обе не террористические.

— Присяжных не будет?

— Нет, конечно, — сказал Левиев. — Но у нас совершенно уникальный судья.

Женя посмотрел вопросительно.

— Марков Александр Яковлевич, — сказал Левиев. — Известная личность. Очень интеллигентный, вдумчивый, грамотный. Попал в судьи в период оттепели лет десять назад, когда стали зазывать университетских профессоров. Потом его дважды отправляли в отставку.

— За что? — спросил Женя.

— О! Это стоит того, чтобы рассказать. В первую отставку его отправили после разбора дела одной путаны, которая убила своего сутенера. Обвинение было: убийство с особой жестокостью. Сорок ножевых ранений, так что не так чтобы фальсификация. Фигурантка призналась. Знаешь, какой был приговор?

— Деталей не хватает, — заметил Женя.

— Смотришь в корень. Сутенер над ней издевался и избивал ее в течение трех лет.

— И какой?

— Уникальный: десять лет условно. Причем приговор устоял в Мосгорштампе. Даже не знаю, почему не стали отменять. Может, плюнули. Потом Александр Яковлевич очень любил упоминать, что его подопечная вышла замуж за полицейского, родила ему двоих детей, и живут они долго и счастливо. И что лучше бы было, если бы она платки шила в колонии?

— Феминист, — сказал Женя. — Но я не дама.

— Либерал, — уточнил Левиев. — Так что после этого роскошного приговора Марков пошел дальше преподавать в Вышку. Но что-то ему стало скучно на университетской кафедре, и он восстановил статус судьи через Верховный суд. И ведь восстановили!

— А за что его поперли во второй раз?

— Совсем за ерунду. Он дал интервью каналу «После дождя», где раскритиковал российскую судебную систему за низкий уровень судебного следствия и недостаточную объективность. Так что после этого Александр Яковлевич поехал преподавать историю европейского права в Венский университет. Но, конечно, заодно подал иск в Верховный суд о восстановлении статуса. Положительное решение было пару недель назад, и застало его сидящим на чемоданах, ибо он уже плюнул и собирался лететь читать очередные лекции, кажется, в Принстон.

— Петь, откуда ты все это знаешь?

— Они со Штерном знакомы. Причем лично, причем давно. От Олега Николаевича инфа.

— Маркову что сразу всучили мое дело?

— Видимо, да. И это единственное, что заставило его согласиться. Он о тебе наслышан, естественно. Кстати, до мантии судьи и профессорской кафедры он несколько лет работал следователем, потом адвокатом, что совсем хорошо. У него восемь процентов оправдательных приговоров, что вообще запредельно. И ни одного ни к смертной казни, ни к пожизненному.

— Как он попал в мое дело тогда?

— А хрен его знает! Может задумали таким образом легитимировать приговор: если уж Марков осудил, значит все правильно. Может системным либералам решили бросить кость. Кто ж их разберет!

— Он все равно работает на этих гадов. Так что «Ваша честь» от меня не услышит.

— Ну, от Александра Яковлевича можно ожидать, что не обратит внимания. Имя и отчество запомнил?

— Да.

— Тогда по имени-отчеству.

Первое заседание суда было назначено на понедельник 17 апреля.

Вечером в первый день суда Зотову позвонил прокурор.

— Платон, знаешь, давай-ка всё-таки пиши по собственному желанию, слишком много геморроя с тобой.

— Замену нашли?

— Найдем, не беспокойся.

— Ладно Семен, напишу. Честно говоря, я и сам устал.

"Сражаться с ветряными мельницами, — добавил он про себя. — В полтинник. Возраст не тот!"

Ничего, найдет работу. Можно уйти в угрозыск, ловить обычных бытовых убийц, можно к коммерсам в какую-нибудь внутреннюю безопасность, на худой конец — наняться в охранное агентство. Руки, ноги есть, голова на плечах — не пропадет.

Вечером он получил послание от Альбицкого. Давненько Андрей не выходил на связь.

"Ну, что, выперла вас система, Платон Савельевич? — писал Альбицкий. — А то я уж хотел Лигу распускать. Не дали сбежать хорошему парню и чего добились? Как вам спится после этого?"

"Нормально спится. У него будет хороший судья", — написал Зотов.

"Марков. Премного наслышан. Вот так вы и перекладываете ответственность. Над вами распрекрасный Марков, только над Марковым ужасный Мосгорштамп".

"Решение Маркова, может быть, и стоит просто проштамповать", — заметил Зотов.

"Поглядим что будет за решение".

"Это что последний разговор перед внесением в список?"

"Да нет вас в списке, Платон Савельевич, и не будет никогда. Формально придраться не к чему. Все же по закону. К ОЗ, конечно есть вопросы, но это не то, за что можно загреметь в наш список. Так что вопрос только к вашей совести, которая, судя по всему, есть. Вы ее спросите про Женю".

"А ваша совесть, как, Андрей Аркадьевич? Вы же его на смерть послали. Спите спокойно?"

"Его не посылал. Женя сам все решил. Не перекладывайте ответственность".

"Так других посылали!".

"Это их выбор, и я его, как минимум, уважаю".

"А вы не перекладываете ответственность?"

"Нет. Каждый вправе распоряжаться своей жизнью, своей свободой и своей судьбой. Своей! Не чужой!".

"А те, кого вы убили?"

"Они сначала не лучшим образом распорядились жизнями других".

"А вы — их жизнями".

"Ладно, Платон Савельевич, мы все равно не переубедим друг друга".

17-го в суде было закрытое предварительное слушание, куда Женю даже не повезли. Он участвовал по видеосвязи. Да и стадия эта скучная и чисто организационная: исключить доказательства, вернуть дело прокурору, объединить и разделить дела.

Здесь Женя впервые увидел Маркова, который произвел на него то впечатление, которое и складывалось из характеристики Левиева: вдумчивый, спокойный, внимательный. Действительно похож на университетского профессора, но не по внешности, а по поведению. Лицо простое: прямой нос, серые глаза, пара горизонтальных морщин поперек лба.

Настоящий суд начался на следующий день 18-го.

Женю завели в такой же душный стеклянный аквариум, в котором судили Дамира. Лучше уж клетка, там хоть воздух есть.

Наручники не сняли.

Всех попросили встать. Женя не отреагировал.

Вошел Марков, расположился на судейском месте, взглянул на Женю.

Бросил приставам:

— Наручники с него снимите!

— Три красных полосы, — возразил пристав. — И особо опасен.

— Он у вас что буянил, нападал на охрану, пытался бежать, покушался на свою жизнь?

— Есть сведения, что планировал побег.

— Евгений Павлович, вы собираетесь сегодня бежать из зала суда? — поинтересовался Марков.

Женя улыбнулся.

— Ответьте, пожалуйста, — попросил судья.

Женя вынужден был встать, чтобы подойти к микрофону.

— Спасибо за идею, Александр Яковлевич, — сказал он. — Но конкретно сегодня нет.

— Снимайте, — повторил судья для пристава. — Здесь я решаю.

И Женю, наконец, избавили от наручников.

— Спасибо, Александр Яковлевич, — сказал он. — Я бы хотел попросить слова.

— Говорите, — кивнул судья.

— Я заявляю отвод судье и всем будущим судьям, — начал он. — Потому что их назначил узурпатор, который, вопреки конституции, правит страной почти полвека, каждый раз меняя законы под себя. Я не признаю его власть, а значит не признаю и право его судей судить меня. Вы мне лично симпатичны, Александр Яковлевич, равно как и то, что я о вас знаю, но вас назначил тот же человек.

— Отвод отклонен, — сказал Марков и стукнул судейским молотком. — К сожалению, других судей в нашей стране нет, Евгений Павлович, а ответственность за убийства никто не отменял.

Женя усмехнулся.

— Так вы будете отвечать на вопросы? — спросил Марков.

— Да, потому что есть юрисдикция, которую я признаю. Это юрисдикция народа. Надеюсь, что мои слова до него дойдут. Рано или поздно.

— Дойдут, — сказал Марков. — Я разрешил видеозапись.

— Ок. Я бы хотел суда присяжных, но мне было отказано, поскольку в обвинении есть террористическая статья: участие в деятельности террористической организации. С этим обвинением я не согласен. Лига Свободы и Справедливости не является террористической организацией. Особенно смешно, что в моем обвинении это единственная террористическая статья. То есть организация террористическая, я как-то участвовал в ее деятельности, чего, кстати, не отрицаю, а террористических статей нет.

Лига, Александр Яковлевич, — это альтернативная система правосудия в стране, где правосудия нет. Мы не совершаем терактов, мы наказываем за преступления. То, что мы делаем, нельзя считать убийствами, потому что они не нарушают право, они восстанавливают его. Это не убийства, это казни.

Вообще в Обвинительное Заключение пара моментов к моему великому сожалению не вошла.

Например, уважаемый Платон Савельевич Зотов почему-то забыл написать, что именно я убил кремлевскую пропагандистку Анжелику Синепал, хотя я ему неоднократно об этом рассказывал, и Психологическое заключение это подтверждает. Дамиру Рашитову, который был осужден за это убийство, не имея к нему ни малейшего отношения, предъявляли 277-ю статью: «Посягательство на жизнь государственного и общественного деятеля», но эту насквозь лживую мразь никак нельзя считать ни политическим, ни общественным деятелем. Она — преступница, виновная в разжигании социальной розни, клевете, оскорблениях, призывах к убийствам инакомыслящих и пропаганде войны.

Ее преступления очень подробно изложены и описаны на нашем сайте — сайте Лиги Свободы и Справедливости, в которой я безусловно состою и отрицать этого не собираюсь. Платон Савельевич также забыл написать в ОЗ о казни судьи Беленького, а ведь даже очная ставка со свидетелем была, не говоря о психологическом заключении.

Исполнителем был я. Дамир Рашитов, которого за это осудили, был абсолютно непричастен.

Вместе с Дамиром по этим эпизодам были осуждены еще несколько невиновных: Ян Грановский, Валерий Рекин и Геннадий Дудко. Последний, правда, за убийство прокурора Земельченко, но, я знаю, что он такой же случайный человек, как двое предыдущих.

— Откуда знаете, Евгений Павлович?

— Со слов Альбицкого.

Марков смотрел на Женю, подперев голову рукой, очень внимательно и печально.

— Я надеюсь, что одним из результатов этого процесса будет освобождение невиновных, — продолжил Женя. — Дамира Рашитова уже не вернуть, власть успела его убить, но я надеюсь хотя бы на его посмертную реабилитацию.

— Вы сейчас говорили под запись, — заметил судья.

— Очень хорошо! — сказал Женя. — Вы готовы учитывать эту часть моих показаний, Александр Яковлевич, или все опять уйдет в песок, как с Зотовым?