Вошел Зотов и с ним Аполлон Осипович — хозяин «Уварова», Женя сразу узнал его и улыбнулся.

— А так? — спросил Платон своего спутника. — Узнаете?

Он покачал головой.

— Нет.

— Аполлон Осипович, — сказал Женя. — А я вас прекрасно помню.

И Аполлон резко повернулся к нему.

— Я, возможно, выглядел чуть иначе, мне делали пластическую операцию, — добавил Женя.

— Жень, ты сейчас все испортишь, — сказал Зотов. — И нам придется все выкидывать на помойку.

— Почему? Очевидно, что меня гораздо легче узнать по голосу, чем по лицу, мне изменяли внешность.

— Голос вам знаком, Аполлон Осипович? — спросил Зотов.

— Нет, — очень быстро ответил тот.

— Ну, я же вижу, что знаком, — вздохнул следователь.

— Аполлон Осипович, вы мне не повредите, — сказал Женя. — Мне уже ничего не повредит.

— Ваня…?

— Иван Петров, — улыбнулся Женя. — Лига Свободы и Справедливости.

— Спасибо, — тихо проговорил Аполлон.

На этом опознание и закончилось, и они вернулись в кабинет следователя.

— Билетерша, которая опознала Рашитова, на вас, Женя, даже взглянуть отказалась, — сказал Зотов.

— Я был в гриме, — пожал плечами Женя. — Наверное, сложно опознать.

— Не в этом дело, просто после того, как она указала Дамира, ее внучка подсунула ей ваше видео, Женя, и она поняла, что оговорила невиновного. Так что теперь утверждает, что ничего не помнит, никого опознавать не будет, грех на душу брать не хочет, и чтобы мы отвязались. Ну, мы, Женя и отвязались, не приводить же ее насильно.

— Ну, что поделаешь, — хмыкнул Женя.

— Так что расклады такие, — продолжил Зотов. — Убийство Беленького я еще могу вам предъявить, если вы так этого хотите, хотя опознание, скажем так, под вопросом. Ну, ладно, очная ставка. А вот с Синепал все совсем плохо. Кроме вашего признания на вас больше вообще ничего нет.

— Ну, и что? — поинтересовался Женя. — Вашим предшественникам это нисколько не мешало.

— Я — не мои предшественники. "Царица доказательств", да? Ни в одной стране ни один нормальный судья не сочтет это достаточным.

— Мы, вроде, о России говорим, — усмехнулся Женя.

Зотов вздохнул.

— Где вы здесь видели нормальных судей? — поинтересовался Левиев.

— Бывают, — сказал Зотов.

— Не в нашем деле, — заметил Левиев.

— Тем более, — сказал Зотов. — Зачем вам 277-я?

— 105-я, — возразил Левиев. — Чистое убийство за профессиональную деятельность. Официального статуса общественного и политического деятеля у Синепал не было. Так что никакой террористической 277-й тут нет даже близко.

— Ну, это вы так считаете, а ненормальный судья может решить иначе. Тем более, что 105-я с отягчающими обстоятельствами — тоже не сахар. А у вас получится полный набор: и в связи со служебной деятельностью, и организованной группой, и по мотивам политической ненависти. Все равно вплоть до смертной казни.

— Это наша принципиальная позиция, — сказал Женя. — 277-ю признавать не буду.

— А, ну, да! Вы же не террористы.

— Именно так, — кивнул Женя.

— Вам суд присяжных все равно не светит, Жень, — сказал Зотов. — Одна террористическая статья есть, и я ее никуда не дену.

— Она не самая тяжелая, — сказал Левиев. — Участие в деятельности террористической организации: до 20 лет.

— Все равно без права на суд присяжных.

— Зато попробуем претендовать на разбор дела гражданским судом, — сказал Левиев. — Тем более, что военные перегружены.

— Ну, попробуйте, — сказал Зотов. — Что-то мне не верится. Сейчас нужно будет еще один документ подписать.

И он выложил на стол бумагу под названием «Протокол уведомления об окончании следственных действий».

— Уже? — спросил Женя. — А когда суд?

— Еще ознакомление с делом, — сказал Левиев. — По крайней мере, месяц.

— За две недели управитесь, — сказал Зотов. — Нечего кота за хвост тянуть! Там не так много.

Женя прикинул, что две недели закончатся в самом конце марта. То есть где-то за неделю до пасхи, которая девятого апреля и на которую назначен побег.

И тут он совершенно четко понял, как сглупил. Зачем-то испугался безобидного анализа крови и забыл сказать Левиеву, что Зотов знает про планы побега.

— Я хотел бы поговорить с моим адвокатом, — сказал Женя.

Зотов посмотрел на него как-то очень внимательно.

— Хорошо, — сказал он.

И они закрылись с Левиевым в адвокатской.

— Зотов все знает, — очень тихо сказал Женя.

Левиев отрыл «Заметки» на смартфоне и написал: «Про побег?»

Женя кивнул.

«Число знает?» — написал адвокат.

Женя пожал плечами.

«Тогда все норм, — написал Левиев. — Не беспокойся. Просто, будем осторожнее».

— Надо выбить побольше времени на ознакомление с делом? — вслух спросил Женя.

— Да, хотя бы недели три, — сказал адвокат.

— А потом?

— Потом обвинительное заключение, и дело передадут в суд. Но он будет не раньше, чем через неделю. Обычно, позже.

— Какие у нас шансы на гражданский суд и чем он лучше военного?

— Давай я немного издалека начну? Хочешь историю вопроса?

— Ну, если нас Зотов отсюда не выгонит, тогда давай.

— Ну, выгонит, потом договорю. Началось это в 2015 году, когда все дела по террористическим статьям передали в военные суды. Сначала их могли рассматривать только два окружных военных суда: Московский и Северо-Кавказский. Но они быстро захлебнулись, тем более, что каждое дело должны были рассматривать трое профессиональных судей. Так что категорически не хватало людей в мантиях и погонах под ними.

Не прошло и полутора лет, как к ним добавили Приволжский окружной военный суд. А еще через год: Дальневосточный военный суд. Но и это не спасло ситуацию: несчастным военным судьям приходилось летать через Москву в другие регионы, поскольку дела о терроризме уже рассматривались по всей России, а вот прямого сообщения с регионами не было. И на командировочные судьям государству приходилось тратить серьезные деньги. А ведь злобные террористы дошли уже до городов с населением меньше пятнадцати тысяч человек, вроде Медвежьегорска. Где тут для Медвежьегорска окружных военных судов напастись?

Так что вскоре право рассматривать дела о терроризме передали всем двенадцати окружным военным судам.

Здесь я немного отступлю от темы и расскажу о том, что же это были за террористы такие и почему их оказалось так много, несмотря на исключительную редкость терактов в России второй половины десятых годов двадцать первого века.

Нет, настоящие террористы, связанные с исламскими группами, еще попадались, но крайне мало. С ними вполне могли справиться два окружных военных суда, даже, если учесть дела о выкладывании в интернет роликов запрещенных мусульманских движений.

Но не они были в тренде. Появились новые террористы, отличительными особенностями которых было, во-первых, индифферентное, а то и негативное отношение к исламу, и, во-вторых, общее количество их жертв было строго равно нулю. Не считая конечно самих террористов. В те времена, насколько я помню, случился один самоподрыв, от которого никто не погиб, кроме самого террориста, и несколько самоубийств в СИЗО и колониях.

Основным орудием преступления новых террористов был интернет. Их судили за видеоролики, посты и комменты по статье об оправдании терроризма. Романтических девочек, увлекшихся революционными идеями, подростков, писавших о революции, и строивших здание СБ в «Майнкрафте» с целью подрыва оного или, не дай бог, мастеривших петарды у себя на кухне, и журналистов, рискнувших разобраться в проблеме.

Но вначале все было нежно и ласково: за треп в интернете уезжали в колонию максимум года на три, а то и отделывались штрафом.

Но закон быстренько изменили, и за оправдание терроризма в интернете стали давать от пяти до семи лет. А если уж взрывалась петарда — тянуло на десятку.

К концу десятилетия появился новый универсальный метод производства террористов, который кратно увеличил их количество. Собственно, схема проста. Берется какой-нибудь радикальный эко-активист, протестующий, скажем, против вырубки леса. Или просто оппозиционер, рискнувший где-нибудь в Телеграме или ВК запостить какую-нибудь глупость, например, что он анархист, антифа, ну, или сторонник майдана. Активист арестовывается, и в его отсутствие ему подбрасывают оружие.

— Ну, как Дамиру, — вздохнул Женя. — Это так давно началось?

— Да, это давно началось. Но сейчас другая стадия того же процесса. Вначале господа из СБ касались рукоятками пистолетов и оболочками взрывных устройств рук активистов, скованных наручниками за спиной, но потом заленились. Дело и так сшивалось без проблем. Да, на оружии биологических следов подозреваемого никаких, но кого это волнует? Активист становится террористом и уезжает в колонию лет на двадцать, а доблестное СБ отчитывается о предотвращении очередного теракта.

Вскоре постить глупости уже не являлось необходимым, достаточно было выйти с плакатиком в защиту кого-нибудь и уже ждать, когда у тебя найдут пару калашей, которых ты в глаза не видел.

А оправдывать таких липовых террористов нельзя, потому что пять-семь лет. А критиковать СБ — тем более. И несчастные военные суды не справляются с потоком обвиняемых в терроризме.

Но история не стояла на месте, точнее с крейсерской скоростью откатывалась назад куда-то на рельсы советского бронепоезда. Не прошло и десяти лет, как военным судам вернули историческое советское название: военные трибуналы. Казалось бы, мелочь, но слова много значат.

Если оппозиционного активиста назвать террористом, он тоже так и поплывет. Наиболее радикальные противники власти быстро смекнули, что чем ждать, когда им подбросят оружие и упекут на двадцать лет, лучше самостоятельно этим оружием закупиться и использовать по назначению с тем же результатом.

И появились неисламские теракты с жертвами.

Это, на самом деле, очень плохо, Жень. Это очень плохой путь. И на этот путь даже не то, что толкнули, а просто всеми силами выперли вполне мирных оппозиционеров, перекрыв им все пути для цивилизованного протеста.

Это было еще до Лиги. Лига — другое.

— А что они не понимали, что они делают? — спросил Женя. — Что сами готовят террористов?

— Знаешь, не факт. Интеллектуальные уровень людей во власти уже тогда, по понятным причинам, был не лучше, чем сейчас. Ну, или личная карьера и деньги были для них много важнее судьбы страны. Или очень хотелось зачистить все до состояния выжженной земли.

Лет пятнадцать назад от рассмотрения дел о терроризме только военными окружными судами пришлось окончательно отказаться из-за распространенности явления и специфического понимания террористических преступлений, которое и не думали смягчить.

Сначала размышляли, а не передать ли террористов гарнизонным судам, но передумали. Во-первых, гарнизонные суды все-таки на земле, в гарнизонах, а основная мысль передачи дел военным судам была в том, чтобы увести дела против исламистов из исламских регионов. И, во-вторых, многие гарнизонные суды в закрытых военных городках и военных частях, куда не очень-то разумно и беспроблемно ввозить террористов, даже мнимых.

Сейчас ситуация такова. По факту военные трибуналы рассматривают только террористические преступления с реальными жертвами. Все остальные, по ходатайству обвиняемого, могут быть рассмотрены обычными районными судами. В случае трепа в интернете обычно так и происходит.

— Но у нас реальные жертвы.

— Жертвы-то реальные, но статьи не террористические. У Дамира, как это не смешно, все было гораздо хуже. Дело было сшито на живую, не то, что белыми, а прямо-таки фосфоресцирующими нитками, зато несколько террористических статей. А у тебя одна без реальных жертв.

— Членство в организации? — спросил Женя.

— Угу! Организация якобы террористическая и ни одной террористической статьи. Убийство прокурора 317-я: «Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа», убийство судей — 295-я, она тоже не террористическая, а о 109-й и говорить нечего: «Причинение смерти по неосторожности». Теперь, если только Платон с 277-й не удружит: «Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля». По поводу Синепал. Но не похоже.

— По-моему, он вообще не настроен это предъявлять.

— Похоже на то.

— И?

— Ходатайство о рассмотрении дела районным судом подается в окружной суд, который всегда рад избавиться от лишнего геморроя, да и сбросить лишнюю нагрузку, конечно. Так что шанс есть.

— Подаем ходатайство о гражданском суде?

— Подаем, конечно. Потому что военный суд, честно говоря, Жень, — это пиздец.

— Наблюдал. В случае с Дамиром.

Анализы Жени Зотов скинул штатному психологу СБ Алексею Фотиеву, но неофициально, по дружбе.

— Ну, что, делают твоему подопечному коррекцию, — сказал психолог. — Прям когти рвут. Весь техасский коктейль в крови. Полный набор.

— Я просил ему перед допросом препараты не давать.

— Угу! Послушались. Только от них следы остаются в течение месяца.

— Карту смотрел?

— Да. Ну, что хорошо идет. Причем клиент не сопротивляется от слова "совсем", даже на подсознательном уровне. Кто у него психолог?

— Штерн.

— А! Знаменитый Штерн, — усмехнулся Фотиев. — Ну, он умеет убедить!

— Они торопятся с коррекцией, я правильно понял?

— Очень торопятся. Даже парня жалко. Пичкают по максимуму.

— С чего пожар?

— К суду очевидно, хотят показать результат. Когда у него суд?

— Где-то в конце апреля, — сказал Зотов.

— Раньше успеют. Числу к десятому.

— За полтора месяца вся коррекция?

— Это предварительная, Платон. Только чтобы отчитаться, что человек больше не опасен. Тараканов в голове после этого еще морить и морить.

— Действительно не опасен?

— В человека не выстрелит. Не сможет.

— У нас суды не очень на это смотрят.

— Да, но преступники всегда стараются использовать этот шанс, особенно, если светит "вышка". На Западе-то смотрят, надеются, что у нас начнут смотреть.

— То есть ситуация штатная? — спросил Платон.

— Почти.

— Что не так?

— Есть два момента. Во-первых, слишком торопятся. А, во-вторых, твой подопечный очень мечтает о побеге. Прям только об этом и думает.

— Неудивительно, если учесть обвинение.

— Но странно в сочетании с положительным отношением к коррекции. И это у него как-то очень конкретно. Такое впечатление, что ему обещали все организовать.

— Лига, естественно, — сказал Платон. — Дата известна?

— Я так глубоко не лез в эту тему. Могу посмотреть.

— Не надо пока. И так ясно, что до суда.

Служебный долг велел Платону предупредить охрану Центра о готовящемся побеге. И, если бы Жене не грозила смертная казнь, он бы сделал это не задумываясь. Чего уж! Посидеть Соболеву надо. И хорошо так, далеко не пару лет.

Но Женя произвел на Платона впечатление, в чем-то даже восхитил, и Зотов не хотел его смерти.

Ознакомление с делом проходило в ПЦ. Платон вел себя более чем прилично, переслал Левиеву все материалы одним архивом, а, если тот хотел полистать папки живьем и что-то сфотографировать, не мешал.

Дал лишнюю неделю, до пасхи.

Некоторым косяком со стороны Зотова был тот факт, что он не познакомил сразу с результатом экспертиз по оружию, из которого был убит судья Кабанов, и с экспертизой голоса Жени на записи из скорой. Но Женя фактов не отрицал, так что косяк довольно формальный. Обе экспертизы вину подтверждали.

Винтовку, из которой была убита прокурорша Бондарь и ее дочь, не нашли, так что обвинение было обосновано слабее, но Женя не собирался ни от чего отказываться.

Наступил апрель.

Вечером в пятницу 7-го Штерн пришел к Соболеву в камеру.

— Мне собираться? — спросил Женя.

— Жень, по минимуму. Как я понял, сумку взять не получится, будет очень мешать.

— Значит, придется оставить письма?

— В основном, да.

Женя подумал, что тот самый пакет из-под конфет возьмет все равно, хотя пихнет в карман куртки.

— И никаких книг, — добавил Штерн. — Книги тяжелые. Только то, что можно унести на себе. Обязательно надень теплую одежду. На выходные я останусь в Центре.

Женя кивнул.