Запись была очень тихой. Что-то говорил Штерн, но из-за гула двигателя совсем разобрать невозможно. Надо дома послушать.

«Помню, конечно, — ответил Женя. — Я следил за делом Дамира».

Тоже тихо, но понять можно.

Снова не дешифруемый шепот Олега.

И реплика Жени: «Мы встречались раньше?»

Потом едва слышно и неразборчиво Штерн.

И снова Женя: «Мне стирали память».

Опять очень тихий участок.

И Женя: «Лесной городок?..»

Интересно, что он делал в Лесном городке?

Не в первый раз попадается? Косяки были?

Да не может быть! Платон бы знал. Женя ни в каких уголовных базах не фигурировал и до Лиги, видимо, был чист, как стеклышко.

«Да, там», — очень тихо ответил Штерн, но понять было можно.

И снова невозможно разобрать. И дальше, Олег: «Но карту придется снимать заново и, боюсь, что стало хуже».

Женя: «Я не помню пароль от модов. Он есть у Альбицкого».

Большой кусок чуть слышно. Наконец, Женя: «Хорошо».

И дальше почти громко Штерн:

«Вот, читайте текст. Потом в право нижнем углу в рамочке: отпечаток большого пальца».

И до конца совершенно нормальная запись. Но не интересная. Женя спрашивает в курсе ли адвокат и подписывает согласие.

Потом Штерн дает Жене антибиотик. После, а не до! И не было о нем речи, иначе зачем бы Штерну переходить на шепот. Соврал Олег Николаевич, его доброе отношение и волшебная таблетка здесь совсем не при чем.

Дома Платон послушал запись еще раз. Ничего нового разобрать не смог, но, как говорится, «мудрому достаточно».

Итак, что мы имеем. Первое: Женя и Штерн давно знакомы, причем именно как пациент и психолог. Второе: это настолько значимая информация для Лиги, что ее стирали, хотя и не очень тщательно. Третье: Штерн снимал Жене нейронную карту.

И все три пункта вели к одному единственному выводу: Штерн связан с Лигой.

Его можно было вызывать на допрос, минимум, как свидетеля.

Или на разговор? Допрос — слишком официально.

Если сдать запись программистам, они наверняка смогут расшифровать тихие участки, но остро не хотелось никого вмешивать. Прослушивание было незаконным, все-таки адвокатская. И официально файл использовать нельзя. Но оперативная информация есть, и начальство в курсе, конечно, что адвокатов слушают.

Стоит ли пугать Штерна раньше времени? Лучше за ним пока понаблюдать. К нему подсадили куратора из СБ. Не доверяют? Очевидно. Связаться с куратором и действовать вместе?

И неизвестно, каких дров он наломает.

Нет! Этот козырь хотелось сохранить для себя. И на потом.

«Ладно, — сказал себе Зотов. — Пока буду иметь в виду, Олег Николаевич».

Женя сидел в своей камере и читал очередное письмо от Насти. На два предыдущие он заставил себя не отвечать.

Платон был кругом прав. Да, он смертник. А ее письма слишком радикально отличались от обычных писем поддержки, которые он получал сотнями. Не только длиной. Ему и длинно писали. Не только теплотой. Писали и тепло. И рассказывали биографии, и подбадривали, и присылали стихи, статьи, рассказы, рассуждения о политике, истории, литературе.

Он хранил все, и был уверен, что при любом переезде, на любой этап, он ни одно письмо не бросит. Но ее письма лежали в отдельном пакете — все в том же, одолженном профессором, из-под конфет. И уже плохо там помещались.

А с письмами лежал ее портрет.

Ее письма были, как от близкого друга. Так бывает: никогда не знал человека, а тут вдруг общаешься так, словно знакомы сто лет.

Женя не знал, насколько она увлечена, боялся гадать. И боялся увлечься сам и увлечь ее. Да, ничем хорошим это кончиться не могло.

Оставался, правда, один маленький шанс: побег. Женя прекрасно понимал, насколько он маленький. Это же не из сибирской ссылки сбежать, как революционеры позапрошлого века. Это из Московской тюрьмы.

Здесь за последние сто лет успешные побеги можно по пальцам пересчитать.

Психологический Центр выглядел, куда менее брутально, чем Лефортовский замок, но не факт, что сбежать отсюда легче, даже при помощи Штерна — слишком все напичкано электроникой и автоматическими системами защиты. Про успешные побеги из ПЦ Женя не слышал ни разу.

«Как же вы любите решать за нас! — писала Настя. — Мужчины за женщин, я имею в виду. Мой папа поговорил, да? Поэтому ты мне не отвечаешь? Да, я тоже хороша: не сказала тебе, кто мой отец. Боялась, что писать перестанешь.

Никогда, Женя, не решай за меня! Я сама разберусь с моим сердцем. Так ты делаешь мне больнее во сто крат, чем даже если умрешь».

Дверь камеры открылась и вошел Штерн. Женя все никак не мог привыкнуть к местным электронным замкам. После Лефортовского лязга они казались совсем бесшумными. Там в СИЗО-2 тюремщики ходят по коврам, так что тоже не слышно, зато уж старинные замки гремят, когда в них дважды, по правилам, поворачивается ключ.

Женя мгновенно перевернул письмо текстом вниз, хотя прятать его от Штерна, который мониторил нейронную карту, казалось смешным.

Дверь камеры закрылась с еле слышным щелчком, Олег сел на стул у стола, покосился на перевернутый лист.

— Жень, что с тобой творится? — спросил он.

Женя пожал плечами.

— Ничего.

— А почему у тебя уровень адреналина такой, словно тебя уже приговорили? И это после разговора с Платоном. Что он тебе сказал, когда вы общались наедине?

Женя молчал.

— Жень, давай рассказывай. Я могу, конечно, сделать дешифровку карты, но, мне кажется, мы должны друг другу доверять.

Женя вздохнул и рассказал.

— Платона можно понять, — проговорил Штерн. — У меня тоже дочь, и мне бы было тяжело на его месте, но решать только тебе и ей. Может быть, все еще сложится.

— Восьмое марта?

— Нет, Жень, никак. До восьмого марта не успеем.

— Подготовку или коррекцию?

— Коррекцию, Жень. Я уже сказал об этом и Левиеву и Альбицкому. Осталось чуть больше двух недель, а у тебя все очень плохо.

— А с тяжелыми препаратами?

— Ты уже согласен на тяжелые препараты?

— Да, если иначе никак.

— Нет, Женя. С тяжелыми препаратами восьмого будет как-раз самый пик, ты будешь не в форме для побега. Если сейчас начнем серьезный курс — к пасхе, может быть.

— Я смогу после этого нормально держаться на суде?

— Да, не беспокойся. Просто убить человека будет, куда сложнее.

— Я смогу осудить убийц Дамира на суде и говорить о фальсификациях?

— Ну, конечно. Мы же тебе моральные нормы не будем переписывать.

— Тогда ок, давайте начнем.

— Хорошо.

Когда он ушел, Женя перечитал письмо и понял, что не может не ответить. Да и как он будет писать на тяжелых препаратах? Для ответа Насте накопилось бланков штук пятьдесят, и он понял, что испишет все.

"Настя, привет! — начал Женя. — Прости меня! Ты очень точно все угадала. Твой отец тебя любит и боится за тебя. В какой-то момент я ему поверил.

Но теперь мне кажется, что он говорил ерунду. Ты ведь ничего не сделаешь с собой, если меня расстреляют? Кто же тогда будет помнить обо мне?

Сейчас много говорят о том, что народовольцы любили смерть и стремились к ней, что у них был некий культ смерти, судя по количеству самоубийств в их среде. Даже профессор Бутицкий, с которым мы встречались в Оксфорде, так считает. Но мне кажется, что совсем не в этом была их цель.

Они бы отказались от насилия, если бы была возможность мирной борьбы, мирной пропаганды своих идей и мирной организации сторонников.

И само убийство царя было нужно не для того, чтобы вызвать революцию. «Мы затеяли большое дело, — писала Софья Перовская. — Быть может, двум поколениям придётся лечь на нём, но сделать его надо».

Затеяли! Это было только начало.

Когда революции начинались с убийства монархов? Они всегда ими заканчивались. Народовольцам нужна была трибуна, они хотели быть услышанными. Химик Кибальчич, который делал бомбы для акции первого марта, уже после приговора писал царю и убеждал его разрешить свободную агитацию. Но его, конечно, никто не услышал, как теперь никто не слышит нас.

Сорок пять лет, год за годом на нашей шее сжимается эта петля. Год за годом медленно, но неотступно принимают новые законы, ограничивающие гражданские права, добавляют новые статьи в УК, меняют Конституцию.

С каждым годом все уже пространство нашей свободы.

Но если бы он был возможен, я бы тоже предпочел ненасильственный путь.

Знаешь, Альбицкий предлагал мне учиться в Оксфорде. Там такой средневековый сказочный город, магическая Академия. Очень классно.

Лондон, конечно, не самый теплый город, а Оксфорд от него в ста километрах, и пальмы растут в открытом грунте. Там, наверное, все цветет.

Но моя Родина здесь. Я не мог на нее наплевать, не мог закрыть глаза на произвол и несправедливость, не мог быть равнодушным. Я не мог не вернуться».

И Жене показалось, что все не так уж непоправимо. Он сбежит, его переправят куда-нибудь в Литву, потом в Англию, на этот зеленый остров эльфов. И Дубов оплатит ему Оксфорд, наверное, юрфак.

И он выпишет к себе Настю.

От тяжелых препаратов кружилась голова и подташнивало. Таблетками не ограничивались, начали колоть в вену. Штерн сказал, что все норм и хорошо переносится, но о побеге в таком состоянии не могло быть и речи. Так что восьмое марта накрылось.

Писалось тяжело и медленно, и он периодически извинялся перед Настей за перерывы. Но переписка продолжалась.

Платон больше не беспокоил весь февраль и предпраздничную часть марта. Вспомнили о Жене после праздников.

Восьмое марта приходилось на среду, в четверг и пятницу Зотов не проявился, так что все началось в понедельник тринадцатого.

Штерн милосердно предупредил еще в пятницу.

— Жень, тебя в понедельник повезут в Москву, на какие-то следственные действия, — сказал он. — Зотов просил тебе в выходные лекарств не давать.

— Оставят в Лефортово? — спросил Женя.

— Я пытался уговорить Зотова, чтобы тебя вернули обратно в тот же день, но он в общем не обещал. Сказал: как получится.

Возможность отдохнуть от препаратов радовала, но перспектива задержаться в Лефортово вызывала оторопь. СИЗО-2 — это место, откуда можно запросто не вернуться.

К понедельнику голова вернулась практически в нормальное состояние: без боли и головокружения. Никаких радикальных перемен он в себе не замечал. И вообще после трех недель в Центре чувствовал себя гораздо лучше, чем в СИЗО, даже несмотря на препараты.

Светило яркое мартовское солнце. Сначала он поймал его на пару минут, пока его вели от выхода из ПЦ до автозака. Потом в стене автозака обнаружилась маленькая щелочка, через которую проникал лучик, и можно было наслаждаться им всю дорогу, любуясь на ладони или ловя щекой. Наручники в дороге не сняли, и их тоже зажигало солнце, отражаясь в браслетах, как в зеркале.

Привезли всё-таки в Лефортово, а не на Лубянку, что было совсем нехорошо. В тот самый кабинет, где Зотов допрашивал его в прошлый раз, сразу после Лефортовской кичи.

Усадили на тот же стул и оставили в наручниках. Левиева пока не было.

Опять преамбула наедине?

— Не торгуешь, значит, девушками, Жень? — спросил Зотов.

— Платон Савельевич, я не буду перед вами оправдываться. Вы не вправе запрещать нашу переписку.

— Три письма все-таки продержался, — заметил Платон.

— Как она?

— Ну, как? Ревела, пока ты не отвечал, если тебе приятно об этом услышать.

— Мне сложно сказать, каково мне об этом услышать, я боюсь за нее.

— Я тоже, — сказал Платон.

— Я понял, — кивнул Женя. — Платон Савельевич, я постараюсь ее отговорить от непоправимых вещей, если станет ясно, что меня расстреляют. Но мне кажется, она сильная.

— Уже ясно, что тебя расстреляют, — беспощадно сказал Зотов.

— Я еще не в камере смертников, — заметил Женя.

— И полон надежд, — усмехнулся Платон. — Судя по письму про Оксфорд.

— Вы все-таки читаете переписку вашей дочери?

— Нет, Женя, только твою часть.

— Оксфорд — это просто мечта.

— Угу! Жень, Лига собирается побег организовывать?

Женя почувствовал, как кровь отливает у него от лица, холодеют руки, и сердце падает куда-то вниз. Попытался дышать глубже и облизал губы.

— Ну, можешь не отвечать, — усмехнулся Платон. — Все на физиономии.

Женя молчал.

— И какого числа? — спросил Зотов.

Женя опустил глаза и стал рассматривать наручники.

— Не сбежишь, Жень, — сказал Платон. — В лучшем случае до периметра: там тебя и пристрелят. Даже жаль. Такие письма начал писать про ненасильственный путь — читать приятно. Видно, коррекция действует.

— Это было до тяжелых препаратов. Я никогда и не считал насилие чем-то хорошим, это вынужденная мера.

— Кстати, Жень, а совесть-то как поживает? Пять человек убил и будешь после этого валяться на лужайках в Оксфорде?

— Вы прекрасно знаете, кого я убил и почему!

Дверь слегка приоткрылась. В кабинет заглянул охранник.

— Врач здесь, — сказал он.

— Пусть заходит, — бросил Зотов.

И кивнул в сторону Жени.

— Снимите с него наручники.

Тюремщик подчинился и освободил Жене руки.

В кабинет ввалилась толстая тетка с чемоданчиком явно медицинского назначения.

— Вот это да! — усмехнулся Женя. — Оказывается, здесь есть врач.

— Это к вам, Женя, — сказал Платон.

— С чего бы?

— Сейчас узнаете.

Женя вспомнил, что по закону перед заключением в карцер должен быть осмотр врача. Никакого осмотра перед прошлым ШИЗО естественно не было, но от Зотова можно было ожидать соблюдения процедуры.

— Женя, без повода бледнеете, — заметил Зотов.

— Руку на стол, — скомандовала врачиха.

— Зачем? — спросил Женя.

— Жить будете, — хмыкнул Платон. — Пока.

— Платон Савельевич, вы можете мне объяснить, в чем дело? — спросил Женя.

Тетка тем временем достала шприц и жгут.

— Сыворотка правды, — сказал Зотов. — Для выяснения плана побега.

— А нейронную карту нельзя посмотреть?

— Спасибо за совет, Жень, посмотрим.

Женя прикусил язык.

— Жень, ну, что мне охрану звать, связывать? — спросил Зотов.

— Нет, что вы, — сказал Женя.

И положил руку на стол.

Врачиха затянула жгут выше локтя и стала искать вену, надавливая на кожу грубо и бесцеремонно, словно он был манекеном.

Игла проколола кожу, в шприце заклубилась кровь.

— И что вы там проверять собираетесь? — спросил Женя. — Я наркотики не употребляю.

— Результат будет в медицинской карте, — сказала врачиха.

То, что здесь есть его медицинская карта, стало для Жени некоторой неожиданностью.

— Узнаете результат, Женя, — сказал Платон. — Особенно, если будет интересным.

Телефон Зотова завибрировал.

Он посмотрел сообщение, кивнул.

Врачиха удалилась вместе с ампулой Жениной крови.

— Будете с Левиевым наедине беседовать? — спросил Зотов.

— Да.

Беседа заняла минут десять.

— Петь, у меня зачем-то взяли анализ крови, — сказал Женя.

— Скорее всего, на коррекционные препараты.

Женя посмотрел вопросительно.

— Контроль коррекции, — пояснил Левиев. — Это штатная процедура.

— А чего бы мне не сказать?

— А, когда они говорят? Еще динамику нейронной карты будут смотреть, какой прогресс, что у тебя там изменилось.

— А ничего лишнего не увидят?

— Обычно формально смотрят: есть изменения, нет изменений. У Дамира вообще не смотрели, но там было всем ясно, что лажа, а у тебя все серьезно.

— Что сегодня от меня хочет Зотов?

— Какое-то опознание и очная ставка.

После того, как они вернулись в кабинет Зотова, на Женю снова надели наручники, увели в другую комнату и посадили между еще тремя молодыми людьми перед прямоугольным затемненным стеклом, отражающим обстановку комнаты и присутствующих. Окно с односторонней видимостью, вероятно. Двоих своих соседей Женя видел раньше — это были помощники Зотова — Глеб и еще один, имени которого он не помнил. И был незнакомый человек, видимо, охранник или оперативник.

Наручники сняли, и Зотов ушел из комнаты.

За стеклом послышались приглушенные голоса.

Наконец, дверь приоткрылась.