Зотов смотрел на Женю и молчал.

Правильные черты лица, прямой нос. Русые волосы чуть длиннее, чем это кажется приличным военному, но короче богемной моды. Он убирает их назад, за уши, так что получается аккуратная прическа. Глаза голубые, очень яркие, синие почти, и в них спокойная сила и решимость.

Стал гораздо взрослее, чем в ролике. Сейчас ему двадцать два. Раздался в плечах, и черты сделались жестче, появилась скорбная складка возле рта. Такая вечная полу-усмешка. Портит она его с бабской точки зрения или украшает, как старый шрам?

Платон пытался увидеть его глазами дочери. Насколько внешность вообще важна? Или, как жена говорит: «Мужчина должен быть немного получше обезьяны».

Насколько это входит в формулировку «в подметки не годится никто»?

На Жене приличная футболка защитного цвета без всяких надписей и джинсы. Значит, дали переодеться — гуманисты!

— Платон Савельевич, — проговорил Женя, — если вы меня собираетесь допрашивать, я бы хотел, чтобы присутствовал мой адвокат.

— Будет Левиев, будет, — сказал Платон. — Немного позже.

И кивнул охраннику.

— Подождите за дверью. Я хочу наедине с Евгением Павловичем поговорить.

Расхлябанная здесь все-таки охрана, испарилась вообще без возражений.

И они остались вдвоем.

— Жень, можно на «ты»? Вопрос очень личный.

— Да, конечно.

— Ты давно с Настей переписываешься?

— У меня были подозрения, что она ваша дочь. Недели две. Ну, минус карцер.

— Жень, у меня к тебе просьба: будь человеком, не морочь ей голову.

— Переписка совершенно невинная, Платон Савельевич. Она, наверное, сохраняется у цензоров, вы можете ее посмотреть, если конечно для вас приемлемо читать переписку вашей дочери.

— Невинная да…

— Честь вашей дочери не пострадает, — усмехнулся Женя. — При всем желании. Хотя у вас очень красивая дочь.

Платон слабо понимал, что очень красивого Соболев нашел в этом пацаненке. Но слышать было приятно.

— Да при чем тут честь, Женя! А ты подумал, что она делать будет, когда тебя расстреляют? В пруду пойдет топиться?

— «Когда»! — процитировал Женя. — Чувство такта не является вашей сильной стороной, Платон Савельевич.

— Ты не ответил.

— Мне кажется вы переоцениваете эмоциональность современных девушек.

«Да, что ты знаешь о современных девушках!» — подумал Платон, но не произнес этого вслух. Перед ним так и стояли ее заплаканные глаза, когда она в очередной раз перечитывала с монитора его письмо.

— Угу! Есть еще вариант, что тебе повезет и дадут пожизненное. Что тогда? Одно трехдневное свидание в год за очень хорошее поведение, в качестве особого поощрения, если заработаешь.

— Платон Савельевич, вы очень забегаете вперед. Мне кажется она начала писать мне для того, чтобы извиниться за вас, не более.

«Ну, начала, может быть», — подумал Платон.

— Я ей даже ответить не могу, если она не оплатила ответ, — добавил Женя.

— Да, знаю я, — сказал Зотов.

— Платон Савельевич, девушки пишут политзаключенным не за этим. Вы думаете, у меня в каждом письме «Я люблю вас»? Нет, у меня в каждом письме: «Держитесь!»

Платон встал подошел к нему, дотронулся до его плеча.

— Ну, какой ты политзаключенный, Жень? Ты — убийца!

— Мой адрес есть на сайте ПКК.

— Да, есть там твой адрес, в отдельном загончике. Вот тут у нас узники совести, вопросов нет, только языком трепали. А вот тут Женя и еще человек десять с насильственными статьями, но тоже, вроде, по политике.

— Для «политзэков» есть разные определения.

— Посрать мне на их определения. А ты, Жень, подумай еще вот о чем. Я все жду со дня на день, когда меня выгонят с этой должности взашей, потому что у меня дочь переписывается с человеком, против которого я веду следствие. Как бы, конфликт интересов. И поставят на мое место какого-нибудь нового «Маленького». Как вам это понравится?

— Знаете, что Альбицкий о вас говорил, Платон Савельевич?

— И что?

— Что вы нас понимаете, и это очень дерьмово для Лиги. И, похоже, был прав, судя по тому, что я сижу здесь в наручниках, и вы меня допрашиваете. Так что, может быть, лучше Маленький.

— Не факт, что лучше Маленький. Есть такой психологический эффект: когда ты кого-то понимаешь, ты начинаешь ему сочувствовать. Не в плане того, что вы творите, конечно, а в том, как вы за это расплачиваетесь. Жень, у меня лежит заявление от твоей мамы: она просит о свидании. Я, как следователь, могу разрешить.

Женя побледнел.

— Если я прекращу переписку с Настей? — спросил он.

— Да.

— Платон Савельевич, я девушками не торгую, даже если они только мои корреспондентки.

— Понятно. Ну, тогда я просто прошу тебя: давай ты ей больше не будешь отвечать.

— Платон Савельевич, мне кажется Настя — взрослый человек, и сама может решить, с кем ей переписываться.

— Речь не о ней. А о тебе и твоей знаменитой совести, которая якобы есть. Ты у нее и спроси, у совести, стоит ли тебе отвечать или нет.

У Платона зазвонил телефон.

— Да, — сказал он в трубку. — Заходите, Петр Михайлович.

И кивнул Жене.

— Левиев твой пришел.

— Можно мне с моим подзащитным наедине поговорить? — спросил адвокат, войдя.

Зотов кивнул в сторону переговорной.

— Общайтесь.

— Я не буду говорить с клиентом, пока он в наручниках, — сказал Петр Михайлович.

— Сейчас.

Платон позвал охрану, и наручники, наконец, сняли.

— Женя, я в курсе планов Андрея относительно твоего освобождения, — очень тихо сказал Левиев, когда они остались вдвоем. — И знаю, что Штерн в деле. Связь будет в том числе через меня.

Женя кивнул.

— Мы приурочим это к какому-нибудь празднику, — сказал адвокат. — Чтобы охрана порядком напилась. Штерн тебя выведет. К двадцать третьему февраля уже не успеем. Может быть к восьмому марта, если только Олег не упрется рогом. Он горит желанием хотя бы по минимуму вправить тебе мозги.

— Я знаю.

— Если не пройдет восьмое марта, есть пасха. Она в этом году девятого апреля. В крайнем случае, на пасху.

— Да, кто сейчас пасху отмечает!

— Этим неважно, что отмечать, главное, чтобы был повод напиться.

— Будем надеяться.

— Пока делай все, что говорит Штерн, и принимай всю дрянь, которую он в тебя пихает. Сейчас для тебя главное вырваться. Отстреливаться все равно не придется. Нам чем тише, тем лучше, а то мы тебя до границы не довезем. Да и стрелять в тех, кто не приговорен — сам знаешь — чистая уголовщина, до сих пор мы до этого не опускались.

— Петь, а почему меня вообще решили вытаскивать? Всегда же считали, что если исполнитель попался — то он мертвец.

— Потому что ты очень много сделал для Лиги. Потому что Альбицкий считает, что у тебя отличные мозги, и ты еще пригодишься. И, наконец, потому, Женя, что ты уже стал лицом организации. Ты, а не Альбицкий. Ты же не знаешь, что на воле творится! Студенты ставят твой портрет в качестве заставки на компы, распечатывают в формате А3 и вешают в общагах. Распечатывают в формате А6 и клеят на телефоны, а кто повзрослее и побогаче — в формате А5 — на авто.

— А как же 205.2?

— Им нельзя предъявить «Оправдание терроризма», они же не пишут ничего. Просто портрет может означать, что угодно: может, за красивые глаза, может за попытку спасения Волосова, может, за мучения в лефортовском карцере.

— У нас что-то кому-то нельзя предъявить?

— Жень, это слишком массово.

— Несмотря на Полину?

— Из-за Полины, ты, похоже, мучаешься больше всех, и это очень импонирует. Герой не идеальный и умеет признавать ошибки.

— Мне кажется, наше общество больно.

— Еще бы ему не быть больным! Если бы оно было здоровым, мы бы сейчас здесь с тобой не разговаривали, потому что ты бы скучно учился в Универе на своем юрфаке и входил бы в какой-нибудь студсовет, а я бы защищал бытовых убийц, за неимением политических, и, куда с меньшим энтузиазмом, чем тебя.

Женя печально улыбнулся.

— Что тебя так расстроило? — спросил Левиев. — Какой-то ты, как в воду опущенный после разговора с Платоном, несмотря ни на что.

— Ты видел мою статью про Лефортово?

— Конечно. Потрясающая статья, хотя я давно знаю про их ледяной склеп.

— Спасибо, конечно, но дело не в статье. Знаешь, кто такая Зотова А.П.?

— Дочка?

— Да. И Платон просит меня не отвечать на ее письма.

— Плюнь, он не может тебе запретить.

— Он не может… Ладно сам разберусь.

— Про Беленького и Синепал в ПЗ ты настоял, или это Штерн такой честный?

— Я. Зотов ПЗ приобщил?

— Приобщил, куда он денется. Но отсюда еще не следует, что это перекочует в обвинительное заключение.

— Понятно. А очную ставку с хозяином «Уварова» можно устроить?

— Могу ходатайствовать, если ты хочешь.

— Хочу.

— Но не факт, что Платон на это пойдет.

— Попробуем.

— Ну, что, Жень, настроены беседовать? — спросил Зотов, в присутствии адвоката тут же перейдя на «вы».

— Более чем, — улыбнулся Женя.

— Ну, вы меня прямо радуете.

— Запись включите?

— Да.

И Зотов включил запись на ноуте.

— Просто мои ответы не подходили к вашим вопросам, — сказал Женя. — Но, если вы готовы слушать, думаю, мы найдем пересечения.

— Хорошо, говорите, но я буду задавать вопросы.

— Ок, я хотел бы начать с казни судьи Беленького, — сказал Женя.

— Это не то, что я хотел услышать.

— Закончим разговор?

— Ладно, слушаю, если вам так хочется утопить себя окончательно.

Женя начал рассказывать очень подробно, как когда-то Штерну. Дошел до приказа Лиги.

— Приказы приходили на телефон? — спросил Платон.

— Да, но у меня естественно давно нет того телефона.

— С какого номера?

— Разумеется я его не помню.

Платон усмехнулся.

— Ну, продолжайте.

Женя рассказал о пластической операции, об изменении папиллярных узоров, о том, как нанимался в «Уварова».

— Адрес пластического хирурга не помните? — спросил Платон.

— Нет, конечно, — сказал Женя. — А вот адресом борделя могу поделиться.

— Ок. Пригодится, — кивнул Платон. — Давайте!

Женя продиктовал адрес.

— За точность не ручаюсь, но вообще у меня довольно приличная память, если ее не стирать.

— Адрес проверим, — кивнул Платон.

— Думаю, я там на камерах остался, — предположил Женя.

— Спустя полтора года? — спросил Зотов. — Вообще без шансов.

— Тогда можно хозяина допросить. Аполлон Осипович. Он меня наверняка помнит.

— У нас есть ходатайство, — вмешался Левиев. — Я вам сейчас перешлю.

— А вас, Петр Михайлович, вообще могут лишить статуса, вы явно вредите своему клиенту, — сказал Платон.

— Ходатайство составлено по просьбе моего подзащитного, — пояснил адвокат.

— Жень, это так?

— Конечно, Платон Савельевич.

— Женя, оружие и яды вас всегда ждали на конспиративных квартирах? — спросил следователь.

— Нет, в случае казни Синепал было немного по-другому организовано. Я расскажу. Но уж точно никакой Рекин закладки под деревьями не делал и никакой Грановский ничего никому не передавал.

— В показаниях Дамира вообще ничего не соответствует действительности? — спросил Платон.

— А были показания Дамира? За него их следователи писали. И после пыток заставляли подписывать.

— Ладно, дальше, — сказал Платон.

Женя с усмешкой рассказал о способе убийства судьи, своем гонораре и увольнении.

— Брать деньги у приговоренного за казнь было прикольно, прямо скажем, — заметил Женя.

— Совсем не раскаиваетесь? — спросил Зотов.

— Совсем.

Платон вздохнул.

— Кстати, какой там способ убийства судьи в приговоре у Дамира? — поинтересовался Женя. — Что-то я не помню.

— Я тоже, — отрезал Зотов.

— Я помню, — сказал Левиев. — В неустановленное время в неустановленном месте Ян Грановский передал яд для судьи Беленького Дамиру Рашитову, который дал этот яд судье в неустановленное время в неустановленном месте.

— Да, — вздохнул Платон. — Уровень следствия там, конечно…

— Надеюсь, с Яна после моих показаний снимут обвинения в соучастии в убийстве? — спросил Женя. — И с Рекина? Хотя он этого и не заслуживает.

— Это новое обстоятельство, — сказал Левиев. — Обязаны возобновить следствие.

— Обязаны, — кивнул Платон.

— Не устали, Платон Савельевич? — поинтересовался Женя. — Могу я еще о казни Синепал рассказать?

— Нет, что вы! — сказал Платон. — Говорите.

Женя рассказал. Тоже весьма подробно, начиная с заброшенной стройки, где нашел «реквизит».

— Значит вы были в гриме? — спросил Платон.

— Конечно, я, по-моему, об этом уже говорил в ролике.

— Да, — кивнул Платон, — говорили. Специально такой грим подобрали?

— Для чего специально? Не думаю, что аналитическому отделу было что-то известно о Дамире. Просто подобрали грим, который делал меня максимально непохожим на оригинал. Но если сохранились записи с камер, думаю, программа идентификации способна меня опознать.

— Больше года прошло, — сказал Зотов. — Ничего там не сохранилось.

— Ну, билетерши опознают.

— Тоже вряд ли, — вздохнул Платон.

— Ну, как мне вам еще помочь? — усмехнулся Женя.

— Очень просто. Жень, вы работали в аналитическом отделе?

Вопрос был как снег на голову.

— А Штерн не написал? — медленно проговорил Женя.

— Я у него не спрашивал. Теперь спрашиваю.

Женя молчал.

— Ладно, — сказал Платон. — Можете не отвечать. Давайте сразу, когда вы там работали и кого из ваших аналитиков знаете лично?

— Никого. Все через Альбицкого.

— Понятно. В России было?

— Нет, конечно. Исполнитель не может работать аналитиком.

— В Праге? В Вене? В Лондоне?

— Неважно! — сказал Женя.

— Значит, в основном, в Лондоне, — кивнул Платон. — Какие акции готовили?

— Я не помню конкретики.

— Наверняка что-то помните. Ладно, теперь я понимаю, как ставить вопросы перед Штерном.

Женя пожал плечами.

— А как так получилось, Женя, что исполнитель не может работать аналитиком, а аналитик исполнителем может? — спросил Зотов.

— Я сам уехал в Россию, — сказал Женя. — Без приказа.

— Надоела кабинетная работа?

— Надоело быть в стороне.

Платон был в общем доволен допросом. Рассказал Женя много и явно больше, чем собирался. Прямо бесценный свод знаний о работе Лиги. Без конкретики конечно, но и общие сведения можно использовать на полную катушку. Как поддерживают связь друг с другом, как передают орудия убийств, деньги, карточки и поддельные документы.

Лига, правда, не любила повторяться. И, например, заброшенная стройка, вряд ли появится где-то еще. С другой стороны конспиративных квартир Платон насчитал уже три: та, где Женя жил, когда готовили убийство Беленького, та, в которой остановился после возвращения в Москву и та, откуда стреляли в прокурора Бондарь.

Интересно, насколько этот поток сознания согласован с Лигой. В общем-то совершенно понятно, кто такой Левиев. Женя — не первый член Лиги, которого он защищает. Так что наверняка в контакте с Альбицким. Связной на зарплате и под прикрытием. Как бы адвокат.

Совершенно понятно, зачем Соболев так упорно берет на себя убийства Беленького и Синепал. Одна из тактик политической борьбы, если легальных способов не осталось или почти не осталось, называется «обратный суд». Это, когда подсудимый берет на себя роль судьи на собственном процессе и начинает судить власть. А обратный суд начинается с обратного следствия. Надо же гадов-фальсификаторов вывести на чистую воду.

Действительно фальсификаторов, кстати.

Как он сказал? Альбицкий говорит, что вы, Платон Савельевич, нас понимаете, и это очень плохо для нас.

Платон понимал не все. И самым темным местом оставались причины, заставившие Женю согласиться на коррекцию. Ключ был понятно в разговоре Жени со Штерном после лефортовского карцера. Запись Платон нашел и сохранил в отдельной папочке, но все пока не собрался послушать.

Штерн ему не нравился последнее время. На запросы следствия он, конечно, отвечал и оставлял справки по психологическому заключению, но они не всегда отличались достаточной конкретикой и были сделаны на отъебись, формально и только по вопросам. Что было странно для психолога с таким опытом и репутацией.

При этом два первых эпизода, по которым уже был осужден Дамир, Олег в ПЗ включил, что тоже было странновато для доброго Штерна. Очевидно же, что можно было не включать.

Прямо из машины, Платон зашел с паролем на служебный компьютер и скачал ту самую запись себе на телефон.

И включил проигрывание.