— Женя, коррекция будет, и без дураков, — сказал Штерн. — Это условие моего сотрудничества с Андреем в деле вашего освобождения. Я не хочу делить с вами ответственность за будущие жертвы, как уже делю за обеих Бондарь и судью Кабанова, поскольку отпустил вас в прошлый раз. Прежде, чем освободить вас теперь, я должен быть на сто процентов уверен, что вы больше никого не убьете. И это не две недели. Это минимум несколько месяцев.

— Олег Николаевич, это не совсем честно, вы меня не предупредили.

— Теперь предупреждаю. А вам еще не поздно подписать отказ и вернуться в Лефортово.

Женя молчал. Налил себе чаю, положил сахар.

— Жень, Альбицкий в курсе и не возражает. Пароль от ваших модов у меня.

— Вводили уже?

— Да. Все работает. Жень, Андрей сказал, что все равно собирался вас «отправить Крису», как он выразился. Не было же приказа по Кабанову. Это даже с его точки зрения не есть хорошо.

— Я не отказываюсь от своего слова, — сказал Женя. — Даже, если мой собеседник был не совсем честен.

— Ну, вот и прекрасно. Вам надо будет принимать лекарства. Если что-то утром проигнорируете, вечером вернетесь в Лефортово.

— Жестко, — поморщился Женя. — А если я что-то забуду?

— Это не преступление, все мы люди. Забудете — напомним. Я имею в виду не забывчивость, а умышленный саботаж. Скрыть не сможете. У вас карта под мониторингом.

— Я ждал, что вы будете ее снимать.

— Уже сняли, пока вы обедали и переписывались с девушкой. Здесь везде ретрансляторы, так что ваше присутствие в кабинете психолога для этого не нужно. Пароль мне Андрей прислал еще вчера.

— И как?

— Ну как, Женя? Пять убийств. Откуда у вас быть хорошей карте?

— Что касается дочки прокурора, я не хотел. И если вы видели карту, вы это знаете.

— Конечно, знаю. Но, к сожалению, плюсуется к остальному, потому что вы пытаетесь себя оправдывать. И давайте не будем про внутреннее расследование Лиги и несчастный случай. Если бы вы туда не пошли, не было бы несчастного случая.

— Ее мать запросила смертный приговор для невиновного, заведомо зная, что он невиновен.

— Женя, все те приговоренные Лигой, которых вы считаете монстрами, и которых вы убили, просто дети по сравнению с некоторыми обитателями этих стен. Они просто грешные слабые люди под грузом обстоятельств. Да эгоистичные, бесчестные, подлые. И коррекция им бы очень не помешала, но не смертная казнь. Так же, как и вам, Женя. Поэтому я хочу, чтобы вы вышли на свободу. Не сейчас, но обязательно.

Утром Олег Николаевич сам пришел в камеру к Жене. Гораздо приличнее Лефортова, конечно. Даже есть телевизор, хотя Женя, конечно, не включал. Надо закачать для него на флешку книги и новости, пусть читает с экрана.

Бумажные книги — это для эстетов ради иллюстраций, мелованной бумаги и особого типографского запаха. И стоят они дай боже. Ему соберут, конечно, хоть на золотой обрез, но можно и сэкономить.

На столике у кровати — маленький электрический чайник и открытая книга, старая, видимо из библиотеки, или кто-то успел передать с воли.

— Доброе утро, Женя, — сказал Олег Николаевич, садясь на стул. — Как завтрак?

— Не шоколадки с булочками, кашка с чаем, но тоже вполне съедобно.

— Булочки будут вечером, а сейчас надо принять лекарства.

И Штерн поставил на стол пластиковую баночку с таблетками.

— Понятно, — кивнул Женя. — Олег Николаевич, у меня к вам одна просьба.

— Да?

— Я хочу прилично выглядеть на суде. Без истерик и слез покаяния.

— Ок, без истерик. Глубоко лезть не буду, но я хочу, чтобы вы мне обещали две вещи. Первая: вы больше никогда не будете принимать участие в деятельности Лиги. И вторая: вы пройдете полный курс коррекции у того психолога, которого рекомендую вам я, Женя, а не Альбицкий. Вы сможете мне это обещать?

— Да.

— Вот и хорошо. За месяц можно пройти курс интенсивной коррекции, и я буду на этом настаивать, чтобы я мог вас спокойно отпустить хотя бы из пункта А в пункт В и быть уверенным, что по дороге не случится ничего плохого.

— Олег Николаевич! Ну, что может случиться! Неужели вы думаете, что я убью кого-нибудь во время побега?

— Очень может быть. Ситуация стрессовая. Карта у вас плохая. Если бы я хоть был уверен, что вы никого не убьете без приказа Лиги! Но это не так. Случай с прокурором — это очень плохо. Просто совсем. Ну, еще и планка падает. Так что даже до иностранного психолога только после интенсивного курса и мне отзвониться и трубочку ему передать, чтобы подтвердил, что вы рядом.

— Хорошо, обещаю, — кивнул Женя.

Достал из шкафа желтую пластмассовую кружку, поставил на стол и налил воды из чайника. Для этого ему пришлось закрыть и положить на кровать книгу.

Старомодно: «Диалоги Платона».

— Женя, читаете «Апологию Сократа»?

— Как вы догадались?

— Ну, чего тут догадываться! Только у вас немного другая ситуация.

— Немного! Относительно будущего приговора у меня иллюзий нет.

— Будем надеяться, что не дойдет до приговора.

Женя вздохнул и взял коробочку с таблетками.

— Я что-нибудь почувствую?

— Нет. Считайте, что витамины. Да так оно и есть почти.

— Неужели?

— Пока да. Женя, да нет в этом ничего страшного. Принимаете, как яд, ей богу!

— Немного не по себе, когда знаешь, что тебя будут радикально переделывать.

— Вас не радикально, Женя. Так, небольшая уборка на слегка замусоренном чердаке.

Женя усмехнулся и выпил таблетки.

— А теперь, Олег Николаевич, объясните мне, что у меня мусор? Вы честный, умный, добрый, образованный человек, скажите мне, в чем я не прав?

Штерн вздохнул.

— Я очень наглый вопрос задал? — спросил Женя.

— Вы очень правильный вопрос задали. И, видимо, мне еще много раз придется вам объяснять одно и то же. Женя, вы убили пять человек. Кого умышленно, кого нет, уже детали. Четверых точно умышленно. Да, не самых лучших из людей. Да, их вина не меньше, а, может быть, и больше вашей. Да, девяносто процентов населения России считают, что убить можно и за меньшее. И мне вас будет очень тяжело вытягивать на фоне этих девяносто процентов. Но преступления ваших жертв не отменяют вашего, понимаете?

— Олег Николаевич, если наши планы сорвутся, меня ведь тоже убьют. Чем они лучше меня?

— Ничем. Вы же знаете, что я противник смертной казни. Это к слову о девяноста процентах населения. Закон идет на поводу у народа. Да и власть, конечно, всегда рада расправиться с инакомыслящими под шумок.

— Разве преступление не должно быть наказано?

— Женя, ну не так! Большинство людей, даже преступников, не безнадежны.

— А были случаи, когда вы поддержали бы смертную казнь?

— Да, пару раз. В обоих случаях я не был уверен в том, что поможет коррекция. Но, слава богу, мне никого посылать на смерть не пришлось, тогда у нас еще не было смертной казни, и я с чистым сердцем дал плохое заключение. Но это совсем не про вас. И не про тех, кого вы убили, Женя.

— Им дали пожизненное, этим людям?

— Одному да. Но он убил сокамерника, и его казнили. Второму дали семнадцать лет, и он должен скоро выйти. К сожалению. Там было только одно убийство, поэтому пожизненное дать не могли. Одно, но такое, что здесь можно только поздравить сограждан с тем, что он сразу попался. Парень захватил девушку, которая ему отказала, и сутки медленно убивал ее, буквально живьем разрезая на части ножом.

— Жаль, что не было смертной казни, — сказал Женя.

Олег Николаевич вздохнул.

Когда Женя вернулся в камеру, его ждало письмо от Насти, к которому прилагалось целых пятнадцать страниц для ответа. И Женя сел описывать смерть профессора и лефортовский карцер. Это помогло отвлечься от утреннего разговора со Штерном и начала коррекции.

Пятнадцати страниц хватило с лихвой, даже со списком книг.

После обеда снова пришел Штерн.

— Жень, у меня еще один серьезный разговор. Готово психологическое заключение.

— Там что-то новое?

— Там хорошо забытое старое. Зотов не написал в обвинении про убийства Беленького и Синепал. Это значит, что он не будет на них настаивать. На карте они естественно есть. Мне про них писать?

— Вы собираетесь подделать заключение?

— Только в вашем случае.

— Олег Николаевич, вам про них писать. Я здесь только потому, что снять обвинения с невиновного было для меня слишком важно, меня бы не поймали никогда, если бы не этот ролик. А теперь вы хотите обвинить меня во лжи и снова повесить все на Дамира?

— Жень, эти два убийства очень утяжеляют обвинение.

— Не обманывайте себя. Для меня есть только два исхода: либо вы с Андреем делаете то, что обещали, либо меня расстреливают. Все! Остальное: словоблудие.

— Ну, не только два… могут быть разные сроки.

— Еще раз: не обманывайте себя. Пишите, как есть.

— Хорошо, договорились. Есть еще один момент: чешский лагерь. Это террористическая статья: прохождение обучения терроризму. Ее тоже нет в обвинении от Зотова. Я могу это не писать? Или вы будете пытаться доказать, что никакой это не терроризм.

— Как хотите. Для меня это не принципиально. Для того, чтобы доказать, что никакой это не терроризм есть статья о членстве в террористической организации. В обвинении есть и никто ее не снимал. Мне хватит.

— Ладно, как скажете.

— Олег Николаевич, может мне самому себе ПЗ написать?

— Вы не психолог, Женя. Остальное бы меня вполне устроило.

В тот же день Штерну позвонил Зотов.

— Олег Николаевич, ПЗ по Соболеву готово?

— Да, сегодня подпишу и вам отправлю.

— Сколько убийств?

— Пять.

— Олег Николаевич, а вы можете о тех двух первых не писать? Там же человек осужден уже.

— Платон Савельевич, я не подделываю ПЗ.

— Понимаете, парень-то неплохой. А пять — это гарантированная вышка. С тремя еще как-то можно надеяться на что-то еще. А мы представим как самооговор.

— Платон Савельевич, вы Женю жалеете или своих коллег прикрываете, которые послали на смерть невиновного?

— И то, и другое, наверное…

— Еще раз. Я не подделываю ПЗ.

— Понятно, — вздохнул следователь. — Мне Соболев нужен. У меня к нему несколько вопросов.

— Так… Платон Савельевич, мы уже начали коррекцию, и нам очень желательно не прерывать процесс. Сейчас все отлично, Женя не сопротивляется, делает все, что я ему говорю. Я не знаю, что будет, если вы его сейчас дернете. Не сбивайте его с панталыку. Если у вас есть вопросы, присылайте, Женя вам письменно ответит.

— Какой смысл в вашей коррекции, если его расстреляют?

— Смысл очень простой. Я хочу, чтобы к суду у него была чистая карта. И любой независимый психолог это подтвердил. Конечно, ваши коллеги прекрасно умеют приговаривать к смерти и с чистой картой, но все же это некоторый шанс. Вдруг попадется нормальный судья.

— Судьи не мои коллеги.

— Ну, отдавать под суд с чистой картой.

— У него может быть чистая карта после пяти убийств?

— Воспоминания останутся. Но я имею в виду состояние, когда человека можно отпустить совершенно спокойно, без мониторинга карты, и быть уверенным, что он больше ничего не натворит.

— Это возможно?

— Я в этом уверен. В случае альтруистических преступлений всегда прогноз хороший.

— Только никто его не отпустит.

— Как знать! Законодательство может измениться. Пока наша задача, чтобы его не расстреляли. Хотя, если они решат его убить, не поможет ни ваша ложь, ни моя честная работа. Даже нормальный приговор не поможет: могут просто убить в тюрьме.

— Сделаем все, что сможем. Хорошо, я пришлю вопросы.

Ответ на Женино пятнадцатистраничное письмо пришел на следующий день. Все-таки связь с внешним миром тормозила даже в ПЦ. Настя тоже разогналась страниц на пятнадцать историко-литературного текста про историю политзаключенных от декабристов до наших дней, и заказала 20 страниц на ответ.

Но главное в ее послании было в конце.

«А можно мне твое письмо опубликовать?» — спрашивала она.

«Конечно», — ответил Женя.

Потом выяснилось, что за его текст чуть не передрались «Новый портал» с «После дождя», и ему пришли сканы статей в двух письмах в двух вариантов, которые, впрочем, отличались мало.

Коррекции Женя пока не чувствовал. Штерн принес ему на подпись «План коррекции», расписанный на полгода, но это был больше документ для специалистов. Женя пожал плечами и подписал.

— Пока без тяжелых препаратов, как договорились, — прокомментировал Олег Николаевич.

— Когда планируется то, что вы обещали? — спросил Женя.

— У Андрея еще ничего не готово. Не раньше, чем через месяц. И все не так просто. Я здесь вовсе не полновластный хозяин, Жень. Мне позволили возглавить Центр, потому что больше никто не решился, но у меня есть куратор от СБ, который обосновался на одном этаже со мной в отдельном кабинете и следит за каждым моим шагом.

На опус Жени на сайте "После дождя" Платон наткнулся почти сразу, он у них в избранном стоял. Назывался без прикрас "Ледяная кича Лефортова".

Перед опусом была преамбула: "Студентка МГУ Анастасия Зотова переслала нам письмо, которое ей написал фигурант дела Лиги Свободы и Справедливости (запрещена в России) Евгений Соболев из Лесногородсткого Психологического Центра. Соболев описывает смерть известного ученого, профессора Физтеха Виктора Сергеевича Волосова, обвиненного в шпионаже, и свое заключение в ШИЗО".

В то, что в МГУ есть еще одна студентка Анастасия Зотова, верилось слабо.

Вернувшись домой, он тут же прошел на кухню к дочери, Настя как всегда вернулась раньше него. Тот самый текст был открыт у нее на мониторе.

— По которому разу читаешь? — спросил Платон.

Она повернулась к нему, посмотрела полными слез глазами.

— Это ты его туда запихнул?

— Нет. И профессора убил не я. Я в «СИЗО-2» не работаю. Я его оттуда вытащил и сдал Штерну. Если бы не это, его бы уже вывезли вперед ногами, после пятнадцати-то суток. Он кашлял как туберкулезник после пяти.

— И давно там такой карцер?

— Лет сто. Все привыкли.

— И ты об этом знаешь и молчишь?

— Я не возглавляю Лефортовскую тюрьму. И не он первый об этом пишет. Такие статейки появляются примерно раз в пять лет, как попадает туда какой-нибудь интеллигент, так обязательно описывает впечатления. А потом об этом все забывают, через пару дней.

— Это ужасно.

— Всегда так было. Ты бы хоть не писала, что из МГУ! Выгонят же!

— Из-за одного письма? Не выгонят.

— Что только одно?

— Я другие не публиковала.

— Он тебе каждый раз пишет по пятнадцать страниц?

— Нет. К сожалению. Очень надеюсь, что не последний.

Платон вздохнул.

— А ты ему по сколько страниц строчишь?

— Когда как. Иногда не меньше.

— Насть, тебе не страшно? Он убил пять человек.

— С ним? Абсолютно не страшно. Поспокойнее, чем с некоторыми однокурсниками.

— Ну, что? Готовить свинцовые кольца для ссыльно-каторжной свадьбы?

— Мы даже близко об этом не говорили.

— Знаешь, мы с твоей мамой двадцать лет назад тоже говорили по телефону ночами по восемь-девять часов, и все совершенно не об этом, даже не помню, о чем.

— Жаль, что с ним нельзя поговорить по телефону.

— Насть, у него пожизненное-то будет, если только очень повезет. Он девяносто процентов мертвец.

Она закусила губу, как от боли, и отвела глаза.

— Понимаешь, пап, ему в подметки не годится никто. У нас так высоко не летают.

— Лефортовская кича — это не высоко.

— Ты понял, о чем я.

— Знаешь, я с ним поговорю.

— Только посмей!

Письменно отвечать на вопросы Зотова Женя отказался.

— Жень, ну вывезут в Лефортово, — предупредил Штерн.

— Он спрашивает о том, как устроена Лига и кого я знаю лично. Кто был с Альбицким в Праге, Вене и Лондоне. Куда ездили, с кем встречались. И ждет ответа? Структуру пусть смотрит на сайте, а конкретики я не помню. В любом случае я не собираюсь им помогать.

— Мне придется сделать выжимку из расшифровки нейронной карты, — сказал Штерн.

Женя пожал плечами.

— Это ваше право.

— Гораздо хуже: это моя обязанность.

Из хорошего было то, что Штерн закачал книги на флешку. Телевизор сняли со стены, поставили на стол, и Женя смог читать с экрана. Выхода в интернет сей старинный прибор не имел.

— Передали Зотову ответы на вопросы? — спросил Женя.

— Да, — кивнул Штерн. — Но он хочет поговорить лично.

— Значит, все-таки Лефортово?

— Нет. Здесь есть следственные кабинеты. Я уговорил Платона приехать сюда.

Допрос состоялся два дня спустя около десяти утра.

По коридорам Центра вели по-прежнему в наручниках.

Зотов уже ждал в кабинете.

Февраль близился к концу, и из окна било почти весеннее солнце. Женя зажмурился, ловя его лучи, и улыбнулся.

Наручники сняли сзади и застегнули впереди. Зотов смотрел равнодушно, словно так и надо. Пригласил сесть к столу.

— Ну, привет, Женя!

Его тон не обещал ничего хорошего.