Прямо напротив него сидел за столом Платон Савельевич.

— Ну, здравствуйте, Женя, присаживайтесь!

Женя сел, порадовался тому, что у стула есть спинка, откинулся на нее и закашлялся.

Платон протянул ему упаковку бумажных платочков.

— Берите!

— Спасибо! — сказал Женя и сплюнул мокроту в платок.

— Как на кичу-то загремели, Женя? — спросил Зотов.

— А они вам не сказали?

— Отказ от объяснений приложен к постановлению.

Женя хмыкнул.

— "Отказ от объяснений"?

— Не отказывались да?

— Даже не думал!

— Ну, рассказывайте тогда.

— Вам, правда, интересно?

Зотов кивнул.

— Если кратко они убивали на моих глазах одного человека, а я пытался им помешать, а это, знаете ли, Платон Савельевич, мелкое хулиганство и нарушение режима.

— Давайте подробно, ок?

Женя рассказал подробно.

— Убийцы, да? — спросил Платон.

— А, кто же?

— А вы, Женя?

— Мне кажется вы передергиваете, Платон Савельевич, — сказал Женя. — Есть между нами какая-то принципиальная разница. Я сейчас не совсем в форме, чтобы четко это сформулировать. А впрочем... Ну, да, я — гад, согласен, потому что сделал не все, что мог: надо было бежать останавливать кровь. Но я хоть в скорую позвонил, прекрасно зная, что по голосу меня вычислят. От них требовалось просто позвать врача, и им ничего не грозило, но они ничего не сделали.

— Женя, вы знаете, что у вас три красных полосы в личном деле?

— Впервые слышу. А что это?

— Профучет. Одна за склонность к нападениям на сотрудников СИЗО.

— Да? Вроде не подавал повода.

— Это из-за статьи. Покушение на жизнь сотрудника правоохранительных органов.

— Теперь знаю.

— Вторая за склонность к побегу.

— Точно не пытался.

— Да? А вблизи латышской границы?

— К сожалению, не сложилось.

— И теперь есть третья: за нарушение правил внутреннего распорядка.

— И что? Вы хотите меня этим напугать? Для меня УДО все равно только на тот свет, Платон Савельевич.

— Кроме невозможности УДО есть много других мелких неприятностей: наручники, например, усиленная охрана, непрерывное наблюдение.

— Я привык.

— Вообще-то с профучета можно снять…

Женя усмехнулся.

— Ваши предложения, Платон Савельевич? Жду с нетерпением.

— Женя, вы, думаю поняли, что я вас вызвал не для того, чтобы с кичи вытащить.

— Кто бы сомневался! И для чего?

— Жень, мы не поговорили о некоторых конкретных вещах: где было внутреннее расследование Лиги, кто передавал вам оружие и яды, кто еще работает на Альбицкого.

— А-а, что-то вы долго ждали с этим вопросом: три недели почти. Думали, стану сговорчивее? Карцер-то часом не с вашей подачи?

— Нет. Это администрация СИЗО.

— Понятно, значит, просто решили воспользоваться обстоятельствами.

— Жень, так как? С кичи можно выйти по состоянию здоровья. Все совершенно законно и официально. Вы же больны.

— Как! Вы заметили?

— Жень, я задал вопрос. Так как?

— А никак, Платон Савельевич. И не потому, что я такой железный. Просто мне стирали память.

— Лига?

— Конечно. Прямо накануне задержания через тот самый телефон, пустая память которого вас так удивила. Он сначала стер память мне, а потом себе.

— Вы многое помните.

— Конкретики не помню, хоть убейте: ни явок, ни имен, ни паролей.

— А как стирали? Моды же для этого должны быть.

— Так они есть. К-15, кажется. Какие-то очень долгоиграющие. Уже больше года. Психолог из Лиги закачивал. Или не из Лиги... все равно не помню имени. Сам факт помню и немного процедуру.

— КМ-15, — поправил Зотов.

— Ну, вы лучше знаете.

— А пароль от модов?

— Не помню.

— Кто может его знать?

— Очевидно Альбицкий.

— Жень, карту надо снимать.

— Да, я понял.

— И как теперь. Новые моды будем закачивать?

— Они конфликтуют, вроде. Я где-то слышал, что это смертельный номер.

— Жень, придется, если не узнаем пароль.

— Ну, и отлично: быстро и без лишней бюрократии.

— Есть еще вариант фильтровать кровь. Удовольствие ниже среднего и без гарантии.

— Я здесь не компетентен, Платон Савельевич, в СБ же есть психологи, у них спросите.

— Спросим. Еще есть вариант подписать согласие на коррекцию.

Женя усмехнулся.

— Не надейтесь, — сказал он. — Ни при каких обстоятельствах!

— Вас один человек очень хотел видеть, психолог из Лесногородского Центра. Насчет коррекции. Я ему сказал, что без шансов, вы очень убежденный человек и ни за что не согласитесь.

— Кто?

— Штерн Олег Николаевич. Главный психолог Лесногородского Центра.

— Он теперь возглавляет Центр? Эта информация как-то прошла мимо меня.

— Вы были очень заняты.

— Сам будет говорить?

— Да.

— Когда?

— Он здесь, в адвокатской комнате, уже ждет.

— Да, было бы невежливо его выгнать.

— Так вы поговорите?

— Да… конечно.

Платон открыл дверь в переговорную. Там, за столом, перед открытым ноутбуком, сидел Олег Николаевич. Он указал Жене на соседний стул.

Зотов оставил их одних.

— Женя, вы меня совсем не помните? — тихо спросил Штерн.

— Помню, конечно. Я следил за делом Дамира.

— А до этого?

Женя пожал плечами.

— Мы встречались раньше?

— Левиев предупредил меня, что вы можете меня не узнать. Даже наверняка не узнаете.

— Мне стирали память.

Штерн кивнул.

— Да, мы встречались. Я даже снимал вашу нейронную карту, а вы демонстрировали мне свой героизм, собственноручно сделав укол препарата с модами.

Женя побледнел.

— Лесной городок?..

— Да, там. Воспоминания невозможно стереть совсем, по крайнем мере, выборочно, всегда можно вытащить, если знать, что вытаскивать. Но карту придется снимать заново и, боюсь, что стало хуже.

— Я не помню пароль от модов. Он есть у Альбицкого.

— Хорошо, я спрошу у Андрея.

— Та-ак, — протянул Женя и закашлялся.

— Женя, — Олег Николаевич перешел на шепот, — Андрей планирует ваш побег, и я обещал ему содействие, но вы должны подписать согласие на коррекцию и уехать со мной в Центр. Это ваш единственный шанс на спасение.

Женя посмотрел на Штерна широко отрытыми глазами и медленно кивнул.

— Хорошо.

Олег Николаевич повернул к нему ноут.

— Вот, читайте текст. Потом в право нижнем углу в рамочке: отпечаток большого пальца.

Женя пробежал глазами «согласие».

— Олег Николаевич, а Левиев в курсе?

— Конечно. Если сомневаетесь, можно прямо сейчас ему позвонить.

— Не нужно, я вам верю.

И он коснулся пальцем экрана.

— И бумажный вариант, — сказал Штерн и протянул Жене бумажный листок с тем же текстом.

Женя подписал.

— Надо Платону отдать, — пояснил Олег Николаевич.

Штерн убрал в папку подписанную бумагу, поставил на стол маленькую бутылку воды и положил блистер с синими таблетками.

Женя кивнул в сторону таблеток.

— Прямо сейчас?

— Это антибиотик, — сказал Олег Николаевич. — Выпейте. Достаточно одной. А то вы у меня до Лесного не доедете.

— Вы что всегда носите с собой аптечку?

— Ну, что я в первый раз забираю людей с лефортовской кичи?

Женя проглотил таблетку, запил водой.

— К Платону?

Штерн кивнул.

— Пойдемте.

И они вышли в кабинет.

Психолог протянул Зотову подписанную бумагу.

Зотов пробежал ее глазами.

— Электронный вариант я сейчас скину, — сказал Штерн.

— Как вам это удалось? — спросил Зотов.

— Ну, я же профессионал!

— Женя, это добровольно?

— Добровольно, конечно.

— Как?

— Он волшебные слова знает, — улыбнулся Женя.

— А, если серьезно?

— У Олега Николаевича очень хорошая репутация.

— Ладно, собирайте вещи. Сегодня уже не успеем, а завтра утром уедете.

— С кичи?

— С кичи сейчас. Там же нет ваших вещей.

Женю увели. Штерн попрощался и уехал в Лесной. Так что Платон остался наедине с Глебчиком.

— Глеб, шел бы ты домой, — сказал Зотов. — Я еще немного поработаю.

Помощник радостно собрался и испарился, словно его и не было.

Поворот в деле Жени выглядел очень странно. В то, что Соболев согласится на коррекцию Платон не верил ни на грош, предлагал-то больше для проформы.

Лефортовская кича, конечно, кого угодно сломает, но Женя не выглядел сломленным. Он выглядел человеком, решившим умереть, но не сдаться: смесь бунта и отчаянья в глазах.

А тут вдруг они со Штерном выходят из адвокатской чуть не под руку, улыбаются друг другу как старые друзья, и профессиональный революционер Соболев превращается в этакого шелкового мальчика.

Что ему сказал Штерн? Какое «волшебное слово»?

Сказал, несомненно.

И Платон набрал его номер.

— Олег Николаевич, можете разговаривать?

— Да, конечно. Я еще в пути, но на автопилоте.

— Как вам удалось? Только не рассказывайте мне сказки про волшебные слова.

— С Женей? Да это просто. Дал ему антибиотик после вашей «холодной» и поговорил по-человечески. Сказал, что то, что они творят в Лиге не есть хорошо.

— И он сразу поверил?

— Я профессионал, правда. А у Жени с совестью все в порядке, так что раскрутить на некоторую рефлексию совсем несложно.

— В порядке. Если это не связано с приказами Лиги.

— А мне рассказывали, что вы, Платон Савельевич, раскрутили его на признание за полчаса, пальцем не тронув. В присутствии адвоката!

— Это другое.

— Просто у нас разные профессии.

— Ладно, — вздохнул Зотов. — Женя сказал, что у него стоят моды КМ-15, но он не помнит пароля. Вы не сможете снять его карту.

— Сможем. Есть методы. Не беспокойтесь, Платон Савельевич, это в нашей компетенции.

Зотов положил трубку. Что-то было не так. Не сходились концы с концами.

До Зотова комната для встреч с адвокатами прослушивалась. Это было незаконно, и Платон этим не пользовался, но оборудование не убрал. На всякий случай.

Значит, запись где-то есть.

Ладно, сказал он себе. В крайнем случае, ее можно будет поднять, если случится что-то непредвиденное.

И отыскал контакт Альбицкого.

После поимки Жени он кинул Андрею победное послание: «Попался ваш Женя». Но Альбицкий не ответил.

На этот раз Платон написал другое: «Андрей Аркадьевич, ваш Женя сказал, что у него стоят моды КМ-15, а он не помнит пароль. Есть вариант ввести новые моды, но это может оказаться смертельным. Вы нам не подскажете пароль?»

Альбицкий ответил почти мгновенно: «Вам нет. Дайте мне контакт его психолога. Обсудим».

Контакт Штерна давать не хотелось. Захочет: сам найдет.

Так или иначе заброшенная удочка ничего не поймала.

После карцера камера показалась Жене уютным теплым домом. Он аккуратно сложил всю корреспонденцию и фотографии. Знал, что слишком тяжелую сумку лучше не собирать, но письма никак не мог оставить: и от депутатов, и от девушек, и от Насти. Ладно, за три недели скопилось не так много вещей.

Он собрал остатки передачи: пряники, печенье, мюсли. Говорят, в ПЦ с едой лучше, но неизвестно, насколько. И взял все теплые вещи. Интересно в ПЦ есть кича. Впрочем, Штерна, который отправляет его в каменный склеп с температурой в 10 градусов, Женя представить себе не мог.

От волшебной таблетки Штерна лучше стало уже к вечеру: жар прошел, головная боль утихла, и даже кашель стал меньше.

А ночью он, наконец, выспался. И плевать что гнилой матрас, толщиной в палец и желтое сомнительной чистоты белье — главное относительно тепло, к тому же можно спать в свитере и накрыться курткой.

Утром был автозак с узкой неудобной скамьей и без окон, но дорога заняла на удивление мало для этапа: всего часа два. А у входа в ПЦ удалось увидеть снег и подставить голову солнцу. Он был почти счастлив.

В камере в ПЦ было очень тесно, но чисто. Узкая кровать в нише, миниатюрный откидной столик, привинченный к стене, над ним шкафчик с парой полок и холодильником. Маленький телевизор на стене. Узкий пластиковый стул, прикрепленный к полу. Зато большое окно без решеток, выходящее во внутренний двор, даже с синей клетчатой занавеской.

За перегородкой имелся железный унитаз и малюсенькая раковина и там же слив в полу и душ. Последний поразил Женю до глубины души.

После Лефортово смотрелось, если и не раем, то уж Лимбом точно. Первый круг ада.

Он сел на кровать и матрас немного прогнулся, он был нормальной толщины: сантиметров десять и, кажется, даже с пружинами.

А потом он залез мыться. После пяти суток карцера с единственной сменой белья это было великолепно.

Как же мало надо человеку, чтобы почти летать!

Очередное Настино письмо пришло после обеда, который оказался не "вау", конечно, но вполне съедобным: рис с кусочками мяса. И Женя впервые наелся досыта за последний месяц.

"Привет, Женя! Я написала тебе сразу, как только стал известен твой новый адрес. Я увидела его во время пары в Универе и тут же, прямо на телефоне, начала набивать письмо.

Как тебе в ПЦ? Полегче, чем в Лефортово? Скинь нам список книг, которые хочешь прочитать. Не беспокойся, это не за мой счет: мы соберем деньги. И ПКК многое оплачивает, там общий сбор, для всех политзаключенных.

Знаешь, что я сегодня нарыла в интернете? Народовольческий гимн. Он, конечно, очень старомодный, но что-то в нем есть, что, может быть, тебя поддержит. Цензура пропустит, интересно? Но ему почти двести лет, и, говорят, в ПЦ посвободнее.

Смело, друзья! Не теряйте

Бодрость в неравном бою,

Родину-мать защищайте,

Честь и свободу свою!

Пусть нас по тюрьмам сажают,

Пусть нас пытают огнем,

Пусть в рудники посылают,

Пусть мы все казни пройдем!

Если погибнуть придется

В тюрьмах и шахтах сырых, —

Дело, друзья, отзовется

На поколеньях живых.

Знал бы профессор, о чем я с "младшим братом" переписываюсь, засмеял бы, подумал Женя. И сердце кольнуло. Виктора Сергеевича уже похоронили, наверное. Почти неделя прошла.

"За двести лет в России ничего не меняется, — писал Женя. — В очередной раз в этом убеждаюсь. Народовольческий гимн я знаю, конечно. Там и дальше неплохо:

Час обновленья настанет —

Воли добьется народ,

Добрым нас словом помянет,

К нам на могилу придет.

Но, честно говоря, мне больше "Варшавянка" нравится:

Нам ненавистны тиранов короны,

Цепи народа-страдальца мы чтим,

Кровью народов залитые троны,

Кровью мы наших врагов обагрим.

Жестковато, да. И кровь врагов обходится дорого. Но и "Народная воля" не состояла из ангелов с крылышками, как может показаться по их тексту. К крови врагов (и не только врагов) они относились, куда менее трепетно, чем мы. Лига старается, чтобы во время наших акций не гибли случайные люди. А когда не получается, мы очень себя за это корим.

Народовольцы не особенно рефлексировали по поводу случайных жертв. Взмах белого платочка Софьи Перовской означал смерть не только царя Александра Второго, но и ранения еще двух десятков простых людей, которые оказались не в то время, не в том месте. Для троих из них раны стали смертельными.

Мы другие. Хотя бы стараемся быть другими.

А вот "сырые шахты" никуда не делись. Я тут провел пять суток в карцере Лефортовской тюрьмы, до сих пор под впечатлением. Мне бы хотелось рассказать о том, как я туда попал и что это такое, но одного листочка не хватит — это повесть страниц на десять.

В ПЦ, конечно, на порядок лучше, чем в СИЗО. Кормят нормально, белье чистое, матрас нормальной толщины, даже есть холодильник. Из камеры меня пока не выпускают, но все равно грех жаловаться.

То, что я в ПЦ и подписал согласие на коррекцию, наверное, не очень красиво смотрится, тем более после лефортовского карцера. Но это не то, чем кажется. Нет, я не сдался. Я когда-нибудь расскажу тебе, если останусь жив».

Он исписал полную страницу мелким почерком и все равно текст едва влез, а на список книг места не хватило.

Письма заключенным оплачивает отправитель, и ответ тоже. Так что, сколько отправитель оплатил, столько у тебя и места для ответа.

Настя оплатила одну страницу. Он ей намекнул, что надо бы побольше. И было просто ужасно на это намекать. Можно успокаивать себя тем, что оплатит Политический Красный Крест (который ПКК), но вряд ли она будет у них пятьсот рублей просить на письмо. В общем, позавтракал за счет девушки, кофе выпил.

Женя всегда считал, что это он должен девушкам кофе оплачивать, как бы они к этому не относились.

Но отдать было нечем.

В кабинет к Олегу Николаевичу в Лесногородском Психологическом Центре Женю привели вечером. Вели все равно в наручниках, но атмосфера здесь была далеко не такая гнетущая, как в Лефортово. «Больница строгого режима», — иронизировал про себя Женя.

Даже сказали, что ведут к Штерну. Это уж совсем ласково! Никогда ведь не говорят, куда.

Кабинет был недалеко, на этом же этаже.

Женя вошел.

Олег Николаевич сидел за столом, накрытым к чаю, с чайными кружками, конфетами и выпечкой.

— Наручники с него снимите, — со вздохом сказал он охране.

— У него на карточке три красных полосы, — возразил тюремщик.

— И что? Он срочно на вас нападет, устроит побег и нарушит пвр?

— Он считается особо опасным, Олег Николаевич. Три убийства.

— Слава, ну я же знаю, кто здесь опасен, а кто нет. Снимите. Под мою личную ответственность.

Тюремщик нехотя подчинился. И Олег его отпустил.

— Женя, присаживайтесь, берите булочки, — сказал Штерн.

Женя улыбнулся и сел.

— Самовара не хватает, — заметил он.

— Берите чайный пакетик, в чайнике кипяток, сахар в коробке. Как устроились?

— По сравнению с Лефортово просто супер. Жаль только, что под замком.

— Это временное явление, после двух недель карантина мы всем, кроме особо выдающихся личностей, разрешаем самостоятельно ходить по всему блоку. Но раньше никак. Это общий порядок для всех. И если я к вам буду как-то особенно мягок, это вызовет подозрение.

— Значит, еще две недели точно.

— Женя, чтобы устранить между нами возможное недопонимание…

— Да? — Женя вопросительно посмотрел на психолога.