— Письмо из Мосгордумы, от депутатов, — сказал Женя. — С логотипом. И пять подписей.

— А, независимые! — не удивился Волосов. — У них накануне съезд разогнали.

— Все-то вы знаете, Виктор Сергеевич!

— Так я тоже письма получаю, хотя и не столько.

— Я думал, они от Лиги, скажем так, дистанцируются.

— Шарахаются, — уточнил профессор. — Но это в политике, а помогать узникам сам Бог велел.

"Уважаемый Евгений Павлович! — писали депутаты. — Мы решили Вас поддержать, как только увидели Ваш адрес на сайте "Политического Красного Креста". Мы не разделяем методов Лиги Свободы и Справедливости (запрещена в России), однако сочувствуем всем гонимым и преследуемым. Если мы можем Вам чем-то помочь — пишите. Сделаем все, что в наших силах. Держитесь!"

— Можно посмотреть? — спросил профессор.

Женя протянул ему письмо.

Профессор пробежал глазами.

— Сплошная фронда, — сказал Виктор Сергеевич. — Вплоть до упоминания нежелательной организации "Политический Красный Крест".

— Дежурный реверанс про "не разделяем методы" присутствует, — заметил Женя.

— Еще парочку съездов у них разгонят, и научатся писать без реверансов. Думаю, недолго осталось.

— Вы как-то печально это говорите, Виктор Сергеевич.

— Потому что это печально, Женя. Россия мне напоминает поезд, который мчится по рельсам на всех порах. С рельсов не свернуть, а впереди — пропасть, и никаких тебе мостов. Кто машинист понятно, кто пассажиры — тоже. А вот место Лиги в этой метафоре мне ясно не до конца: то ли вы пытаетесь удержать состав, то ли подгоняете, то ли раскачиваете, то ли просто устраиваете потасовки в вагонах, которые не влияют вообще ни на что.

— Пытаемся остановить, — сказал Женя. — Рвем стоп-кран.

— Травмы среди пассажиров уже есть, — заметил профессор, — а тормоза пока не реагируют.

Письма от девушек были сложены в отдельный пакет из-под пряников, великодушно одолженный профессором. Корреспондентки были все как на подбор умненькие и несколько симпатичных. Глупые девушки политзаключенным не пишут, они телевизор смотрят.

Особенно в душу запала одна фотка, черно-белая естественно, зэкам не положены цветные распечатки, и цветного принтера тут нет. Худенькая девушка с огромными темными глазами и короткой стрижкой. Он приклеил ее на стену над шконкой размоченным в воде хлебным мякишем.

— Младший брат твой? — спросил профессор.

— Нет, это Настя, — хмыкнул Женя.

Профессор посмотрел внимательнее.

— Да, пожалуй… Настя.

— Ничего, что тут повисит?

— Убери лучше, Жень. Эти и на портрет твоей матери могут каблуком наступить и не поморщиться.

Женя полюбовался еще немного и послушался профессора. Насте ушел пакет из-под конфет.

Она писала, что учится на юридическом, там же, где учился Женя, только двумя курсами младше, даже вспомнили знакомых преподов.

Вскоре письма стали регулярными, почти через день. Чаще никак не получалось: и Женя отвечал в тот же день, и Настя, но Женины письма надо было отсканировать и передать цензору, а цензор должен был проверить и только потом переслать Насте. И ответные Настины письма тоже проверял цензор, и только потом их распечатывали и приносили Жене.

Единственное, что немного смущало в Насте — это фамилия. Зотова А.П. Но «Зотова» — фамилия распространенная. Надо будет у Платона спросить, нет ли у него дочки по имени Настя. А может и не стоит спрашивать? Лучше спросить у нее, не работает ли ее папа в СБ. Но все как-то не получалось.

Зотов не вызывал уже недели две. Это было в общем нормально. Здесь люди и месяцами сидят без малейшего интереса к ним следователя.

Женя получил передачку, благо в СИЗО без ограничений, и был уже не так голоден. Правда холодильник в камере отсутствовал, так что сыр и колбасу надо было съедать побыстрее, а потом все равно переходить на печенье.

Гулять выводили на крышу, куда надо было подниматься по лестнице три этажа. Там так называемые прогулочные дворики, а точнее камеры для прогулок не многим больше обычных, с решеткой и сеткой вместо потолка.

Профессор гулять не ходил.

— Жень, мне не подняться, — в первый же день сказал он. — Иди один.

— Да я вам помогу, — возразил Женя.

— Ну, как ты поможешь? В наручниках?

И правда, на него каждый раз надевали наручники, потому как «особо опасен».

К концу второй недели и ему подниматься стало тяжеловато: калорий с передачки все равно не хватало, а после духоты камеры морозный воздух пьянил и валил с ног не хуже водки, а присесть было негде. Но Женя все равно заставлял себя гулять.

Зато старик становился все слабее, и это приводило Женю в отчаянье.

Он все чаще лежал на шконке и почти не разговаривал.

— Может быть, позвать врача? — спросил Женя. — Вам плохо?

— Ну, какой врач, Женя? — вздыхал профессор. — Мы в Лефортово.

Ни часов, ни телефона в камере не полагалось, зато на полную громкость включали радио. Для Жени был удивителен сам факт распространенности столь допотопного агрегата. Ровно в шесть утра агрегат взрывался гимном России.

Так было и в это утро.

Женя сел на кровати, по-татарски сложив ноги. Светила тусклая лампа под потолком, которую не выключали на ночь. Окно метрах в двух от пола была забрано двойной решеткой и закрашено краской, так что невозможно определить светло за ним или темно. Зима, светает поздно. Шесть утра. Темно, наверное.

Профессор слабо застонал.

Женя вскочил, подошел к нему.

— Что с вами, Виктор Сергеевич?

— Сердце, Жень, душно очень.

На лбу у него выступили крупные капли пота.

Женя сложил вдвое тонкую тюремную подушку, добавил свою и помог профессору сесть.

Волосов держался за сердце скрюченными пальцами так, словно хотел его вырвать.

— Очень больно, Жень, жжет.

Женя бросил к двери и постучал в нее.

Пять минут. Десять. Или, сколько там? Часов же нет.

Постучал еще, начал колотить, не переставая.

Отчаялся и опустил руки, когда кормяк, наконец открылся.

— Что стряслось? — спросил тюремщик.

— Срочно нужен врач, — сказал Женя. — По-моему, инфаркт.

Тюремщик зевнул.

— Ладно, сейчас узнаю.

И кормяк с лязгом захлопнулся.

Женя вернулся к профессору. Если инфаркт, надо, кажется, делать непрямой массаж сердца. Женя слышал об этом, но не более. В Чехии учили первой помощи, но дело касалось ранений и отравлений ядами. Он бы, например, смог вколоть атропин. Если бы был атропин.

Виктор Сергеевич тяжело и часто дышал, потом закашлялся.

— Я умираю, Жень, — тихо сказал он. — Ты зря стучишь. Они не придут. Они никогда не приходят.

И тут кормяк открылся.

— Берите, — сказал тюремщик и выложил на откидную дверцу единственную таблетку, вырезанную из блистера вместе с остатками упаковки.

— Что это?

— Валидол.

— Валидол при инфаркте? Вы что, спятили?

— Как хотите. Могу и эту забрать.

— Нитроглицерин, умоляю! Хотя бы нитроглицерин!

Кормяк захлопнулся, и таблетка упала на пол.

Женя поднял ее и положил на столик возле шконки.

— Валидол дали, да? — с трудом выговорил профессор. — Валидол — это валерьянка с ментолом.

— Да, я знаю.

— Все равно давай, может полегчает.

Женя протянул ему таблетку. Профессор положил ее под язык.

— Душно очень, — сказал он.

Женя посмотрел на окно. Оно вообще открывается? Не достать точно. Здесь стремянка нужна. Кровати не сдвинуть: прикручены к полу. И стол тоже.

И он вернулся колотить в дверь.

— Ну, что еще? — буркнул за дверью тюремщик.

— Окно хотя бы откройте!

— Не положено!

И Женя услышал приглушенные ковром удаляющиеся шаги.

— Брось! — сказал профессор. — Бесполезно.

Он был ужасно бледен, губы приобрели синеватый оттенок.

— Голова кружится, — еле слышно сказал он.

И закрыл глаза.

— Виктор Сергеевич, — позвал Женя.

Профессор не отвечал.

Женя взял его руку, нащупал пульс. Кажется, был, но очень слабый.

На прикосновение профессор не отреагировал никак.

Нужно массировать сердце? Как? Женя слишком боялся навредить.

И вернулся стучать в дверь. Кожа на руках была уже стерта и бешено болели кулаки.

Никто не отозвался.

Наконец, он сдался и вернулся на шконку.

Профессор часто и хрипло дышал, ноздри его расширились, щеки впали, рот приоткрылся. Кожа приобрела серый оттенок.

Вдруг он открыл глаза, посмотрел куда-то вдаль, кажется губы зашевелились.

Женя подскочил к нему, взял его руку.

И тогда взгляд профессора остановился, рот широко открылся, и голова запрокинулась назад.

Наверное, ему надо закрыть глаза, подумал Женя. Но он не умел, не знал, как. Да и точно ли это смерть, он не врач.

А, что же это!

Женя вернулся на свою койку, забрался на нее с ногами, привалился к стене. Рыдания душили его, по щеке потекла слеза. Ладно, похрен. Никто не видит. Когда еще эти соблаговолят сюда зайти!

Когда кормяк открылся, слезы его давно высохли, и он почти пришел в себя.

— Баланду бери! — рявкнул тюремщик.

— Не нужно! — сказал Женя. — Я не хочу есть.

Баландер ударил тарелкой по крышке кормяка так что каша расплескалась, испачкав подставку белыми каплями, похожими на клей.

— Бери, говорю! Я не буду ее обратно выливать!

Женя не двинулся с места.

— А сосед твой? — спросил баландер. — Он будет?

— Он умер.

Баландер сунул нос в окошечко и осмотрел камеру.

— Когда?

— Часа полтора назад.

Прошло еще порядка часа, прежде, чем в приоткрытую дверь протиснулись двое зэков, видимо, из хозотряда, расстелили на полу старую простыню и опустили на нее тело профессора. Оно упало безвольно, как мешок.

Простыню завязали двумя узлами: в ногах и над головой, упаковали в черный полиэтиленовый мешок и вынесли также через полуоткрытую дверь.

Женя остался один.

Однако вспомнили о нем быстро.

— На "С" фамилия! — прокричал в кормяк тюремщик. — На выход!

По времени похоже на прогулку. Вдохнуть полной грудью морозный воздух, пусть и из каменного мешка с решеткой вместо крыши было бы очень кстати. И Женя потянулся за курткой.

— Ничего с собой не брать, — приказал тюремщик.

Женя удивился, но послушался.

Он был в трениках, футболке, носках и резиновых шлепанцах.

— Можно мне переодеться? — спросил он.

— Нет! На выход.

Его вели незнакомыми коридорами, периодически охранник останавливался и бил по вделанной в стену железной трубе: с дороги, ведут государственного преступника!

Завели в большой зал, где за длинным столом сидели какие-то люди. Человек десять, в основном, мужики.

Поставили перед ними в центр полуметрового красного квадрата, намалеванного на полу.

— Это дисциплинарная комиссия, — сказал здоровый мужик в центре. — Я председатель.

— Как к вам обращаться? — спросил Женя.

— Просто «председатель».

— А это, вообще законно?

Ему не ответили.

— Ну, если вы боитесь, пусть будет «председатель», — пожал плечами Женя.

— Вы обвиняетесь в мелком хулиганстве, — сказал председатель.

— Да? Что вы имеете в виду?

— Грохот, который вы устроили в камере сегодня утром.

— Сегодня утром у меня в камере умирал человек, — сказал Женя. — Его десять раз можно было спасти. Ему нужен был врач! А от меня отделались таблеткой валидола при инфаркте. И человек этот умер, и убили его вы.

— Вы раскаиваетесь?

— Я должен раскаиваться?

— Комиссия постановила водворить вас в штрафной изолятор сроком на 15 суток, — заключил «председатель».

Женя поморщился.

— Как скажете.

Его вели куда-то вниз.

— Могу я взять из камеры вещи? — спросил Женя.

— Нет.

— Хотя бы фото, пару писем, бумагу и ручку?

— Не положено.

— Понятно.

Становилось холоднее, к извечному отвратительному запаху тюрьмы примешивался запах сырости и плесени.

Перед ним полу-открыли дверь камеры где-то на самом нижнем ярусе. Он вошел.

Каменный гроб еще меньшего размера, чем тот, в котором они сидели с покойным профессором: примерно два метра на три. Шконки из крашеных досок, окантованных по периметру железом прикручены к стенам, ни стола, ни лавок, только узкие цилиндрические тумбы без спинок. Туалет — дыра в полу с подставками для ног, а над ним — ржавая железная раковина.

Окошечко, уж совсем маленькое, почти под потолком и от него отходят вниз белые языки инея. Температура по Цельсию градусов десять.

Ну, что ж, вот и настал момент вспомнить науку Кирилла Ивановича, подумал Женя. Интересно, сколько выдержу.

Он попытался сесть на цилиндр: тот был холоден, словно побывал на морозе. Открыл воду в кране: ледяная. Батареи в камере не наблюдалось.

Женя никогда не предполагал, что холод может быть так мучителен. Он закашлялся, из носа предательски потекло. К вечеру стало еще холоднее, его трясло. Он дул на руки, ходил по камере, пытался приседать, наклоняться, даже отжиматься от пола — помогало плохо. Только обостряло чувство голода. Ничего из передачки взять не позволили, а местную еду он так и не научился есть.

Ничего, без еды человек может жить месяцами, были прецеденты, а вода здесь есть, правда холодная и из-под крана, но жажда точно не грозит.

Пятнадцать суток? Ничего, он выдержит!

В десять вечера койку отстегнули от стены и скомандовали отбой. Мысль о том, что можно заснуть в таком холоде, казалась почти смешной.

Он и не заснул, иногда погружаясь в болезненную полудрему и дрожа всем телом.

В шесть утра его заставили встать и пристегнули шконку обратно к стене.

И тогда он понял, насколько не выспался. Попытался спать сидя на холодном цилиндрическом столбике, но, как только начинал клевать носом, заваливался набок, понимал, что упадет и снова просыпался.

Как там учил майор? Не принять боль, а забыть о ее источнике, замкнуться в себе. А, если не боль, а если холод? Есть ты и есть холод, который обнимается тебя со всех сторон и проникает до костей. Как ты от него отвлечешься?

Женя вспомнил заснеженную дорогу у Великих Лук, где он застрял в яме. Там было еще холоднее: настоящий мороз, который хватал за нос и за щеки. Но над дорогой сияла луна, и был такой простор и такая воля! Так что захватывало дух. И даже волчий вой он бы предпочел этому ледяному каменному склепу.

Это воспоминание, как ни странно удержало его на плаву, и он дотянул до обеда. Принесли баланду, дурно пахнущую гнилой капустой и рыбой. Есть он все равно не смог, но она была горячей, и он хотя бы погрел руки о тарелку.

Продержался еще несколько часов, до вечера. Ужин был почти холодным, зато он заставил себя съесть немного отвратительного на вкус тягучего картофельного пюре. Все равно лучше, чем ничего. И поклялся себе, что в эту ночь он заставит себя уснуть.

А, если не проснется, то, как говорил Кирилл Иванович, можно считать, что повезло: быстро и без бюрократической волокиты.

Получилось не вполне, но, кажется один-два часа сна он все-таки урвал.

На третий день к вечеру у него начался озноб. Потом бросило в жар. Тут бы и порадоваться — наконец-то тепло, но голова разламывалась, подташнивало и было трудно дышать, так что он думал только о том, чтобы не упасть с металлического круглого табурета.

Врача звать даже не пытался. Ну, какой врач! Он в Лефортово.

Был кажется день пятый в ШИЗО, когда кормяк открылся, и тюремщик произнес традиционное "на "С" фамилия.

Женя уже сбился со счета и начинал путать дни. Надо было, конечно, делать засечки на стене: палочка — день, семь перечеркнутых палочек — неделя. Только чем? Даже булавки нет! А ноготь не берет неровную твердую краску на стенах.

Он подошел к двери.

— Да?

— На выход.

Даже не прозвучало "с вещами". Конечно, ну, какие тут вещи? Нет у него вещей.

Ему приказали повернуться спиной к приоткрытой двери и замкнули наручники на запястьях.

Повели куда-то вверх. Он очень боялся споткнуться на лестнице: жар, головокружение и головная боль никуда не делить. Зато насморк почти прошел, сменившись глубоким кашлем.

Прошли по коридору мимо его бывшей камеры. Впрочем, он не был уверен. Свернули в очередной коридор. Кажется, это та же часть здания, где была дисциплинарная комиссия. Или не совсем?

Остановились перед дверью кабинета. Это был явно кабинет, а не камера, и не тот зал, откуда его отправили в карцер. Или он не помнит?

Тюремщик приоткрыл дверь и подтолкнул его внутрь.