Женя вопросительно посмотрел на Зотова.

— У вас все стерто с телефона, — сказал он. — Вообще чистая память: ни файлов, ни записей, ни переписки, одни дефолтные программы. Как это может быть? Когда вы успели? Вас же взяли на дороге.

Женя пожал плечами.

— У нас отличные программисты, — сказал он.

— Но, как они узнали, что вы задержаны?

— Не знаю. Но, например, Андрей позвонил и не дозвонился.

Женя вспомнил, как долго Альбицкий звонил ему на телефон, оставленный в машине у Ильинского кладбища, но с информацией ничего не случилось.

Зотов внимательно следил за его лицом.

— Не сходится, да? — спросил он.

— Я не собираюсь делать за вас вашу работу, — сказал Женя. — Думайте.

Программа редактирования памяти, решил Женя. Телефон отобрали, нейронная карта стала недоступна, и запустился процесс уничтожения информации.

— Кое-что я попрошу вас сделать, Женя. Можно по имени, да? Вы мне все-таки в сыновья годитесь.

— Я не гордый. Вы уже один раз оговорились.

— Без обид?

— Разумеется, — усмехнулся Женя.

— Женя, я предлагаю вам написать явку с повинной.

— А! — улыбнулся Женя. — Платон Савельевич, это ж неправда. Меня на дороге взяли в десяти километрах от латышской границы. Какая явка с повинной?

— В пяти километрах, — уточнил Платон. — Женя, для вас это единственный способ избежать смертной казни.

— Платон Савельевич, ну, кому вы это говорите? Дамира вы убили вообще ни за что!

— Дамира убил не я.

— Так те, кому вы служите.

— У него в приговоре шесть убийств.

— Отлично сказано! «В приговоре»! А в действительности? Не смотрели его дело?

— Смотрел. Материалы следствия.

— И как?

— Вы тоже косвенно причастны.

— Видели мой ролик? Хотя, что я спрашиваю, вы же по нему связали голос и внешность. Так ведь?

— Да.

— И что, остались вопросы? Я признался в убийстве судьи Беленького и пропагандистки Синепал почти год назад. Я предлагал себя вместо Дамира. И я бы не сбежал. Ваше начальство не захотело меня слушать. Кто здесь убийца, Платон Савельевич?

— То, кто убивал, Женя. Я — нет.

— Платон Савельевич, когда я вступал в Лигу, я знал, на что иду. И не собираюсь покупать себе поблажки у моих врагов. Во-первых, все равно не куплю. Во-вторых, недостойно. А, вы вашей ложью ничего не добьетесь, а смотрится очень некрасиво. Мы — враги, Платон Савельевич, так давайте уважать друг друга.

— Я не считаю, что мы враги, и вы мне симпатичны, — вздохнул Зотов. — Я действительно не хочу вашей смерти, Женя. Ну, не явку с повинной, так чистосердечное признание, если, конечно, жить хотите.

— Ну, вот опять! — улыбнулся Женя. — Только что было сказано, что единственный способ остаться в живых — это явка с повинной.

— В случае чистосердечного признания тоже есть шанс, хотя и меньший.

— Патон Савельевич, давайте сразу договоримся: я не лгу вам, а вы не лжете мне, хотя это и трудно, понимаю, и противоречит азам профессии.

— Договорились. Так как насчет признания?

— Я его уже писал. Оно хранится у Ильи Львовича Константинова, адвоката Дамира Рашитова. Мое признание, к сожалению, отказались приобщить к делу, несмотря на все наши просьбы. Так что, как только вы приобщите его к моему делу, я расскажу, или напишу остальное.

— Вы хотите повесить на себя еще два убийства? Зачем вам это?

— Чтобы восстановить честь невиновного человека. Вам не понять.

— Да, понять мне, — сказал Зотов. — Хорошо, приобщим.

— Ок. Как только мой адвокат мне это подтвердит, получите вторую часть.

— И много там во второй части?

— Достаточно для расстрела.

— Вы привлекаетесь в качестве подозреваемого в убийствах Бондарь Елены Сергеевны, Бондарь Полины Александровны и Кабанова Георгия Ивановича, а также в участии в деятельности террористической организации «Лига Свободы и Справедливости», — объявил Зотов.

— Про Беленького и Синепал забыли?

— Документов нет. Будут документы — впишу.

— Ролика тоже нет? По которому внешность идентифицировали?

— Ролик — не документ. Признаете свою вину?

— Отказываюсь от показаний. Статья 51-я.

— Ну, начали за здравие, закончили за упокой!

— Я назвал мои условия.

— Ну, распишитесь, что ознакомлены.

— Все подписи на значимых документах только в присутствии моего адвоката.

— Кто у вас адвокат?

— Левиев Петр Михайлович.

— Понятно. Я уж думал, не ждать ли Константинова.

— Если Илья Львович согласится, буду рад.

— Вы помните телефон Левиева?

— Нет, конечно. Но, думаю, его несложно найти в интернете, как и Константинова. Если вам нужны мои показания — позвоните.

— Неужто "Биг-мак", Петр Михайлович? — спросил Женя.

— Во-первых, "Петя" и на "ты" (ненавижу официоз), во-вторых, у нас он так не называется.

Да, в России Макдональдсов уже нет лет пятнадцать, вспомнил Женя. Все ж закрыли, чтобы исключить влияние растлевающей пиндосской культуры, сменили вывески на "Русский гамбургер" и передали исконно русскому олигарху Приятину. Хорошо, что технологию поленились менять — так что дешево и сердито, но есть можно.

— Я в Европе привык к "Макам", — пояснил Женя, — но все равно спасибо огромное, как бы ни назывался. Когда меня вчера привезли в ИВС, дали ужин. Он, вроде и выглядел нормально: картофельное пюре с рыбой, но пах каким-то то ли моющим средством, то ли хлоркой. И на вкус, как мыло жуешь. Я был очень голодный, но не смог есть все равно. Может, потом привыкну.

И он развернул гамбургер и сразу откусил здоровый кусок. Левиев пожалел, что не взял две порции.

— Это специфика Лефортова, — сказал адвокат. — В остальных местах поприличнее. И это ИВС. В СИЗО будут передачи.

— Да я не жалуюсь, все норм. Переживу.

— Кто у тебя соседи?

— Сосед. Он один. Взяточник.

— А почему в Лефортове?

— СБшник.

— А! Ну, этот надолго не задержится.

— Он надеется на закон про чрезвычайные обстоятельства. В случае форс-мажора можно брать взятки. Интересно, что за форс-мажор такой?

— У них всегда такой форс-мажор. Вся страна перманентно в состоянии такого форс-мажора.

— Как только он вообще в ИВС загремел?

— Ну, как? С начальством не поделился, естественно, к бабке ходить не надо. Сейчас поделится и выйдет. Нехорошо же с начальством не делиться.

— Да, пусть. Не такой плохой мужик оказался. Печеньем угостил после того, как перестал меня бояться. Представляешь, как портит тюрьма: и суток не прошло, а я уже поел на неправедные деньги.

— У Лиги такая специфическая репутация?

— Угу! В определенных кругах. Вхожу, говорю: «Здравствуйте! Евгений Соболев, Лига Свободы и Справедливости». И протягиваю руку для рукопожатия. А он от меня тихой сапой и в дальний угол камеры. Ну, да! Он бы у нас чрезвычайными обстоятельствами не отговорился. Но, видимо, понял, что я его прям сразу без суда и следствия убивать не собираюсь.

— Ты бы, кому попало руку не пожимал, Жень, — предостерег Левиев. — Тюремные нравы уже больше ста лет не меняются.

— Учту.

— Кстати, твой Кабанов после приговора Дамиру получил от правительства Москвы квартиру за 19 лямов.

— А! Вот она чрезвычайная взятка. Знаешь, любуясь его «Мерсом», я гадал по сколько лямов он получает за каждого невиновного, приговоренного к смерти. Так «Мерс» — это мелочь, оказывается.

— А знаешь, кто раскопал?

Женя доел гамбургер и смотрел вопросительно.

— Ребятки Паши Дубова, — сказал Левиев.

— Он же нас не любит. Андрей говорил, что деньги не дает принципиально.

— Конечно не дает, мы же убивцы. А он — просвещенный европеец. Но его кристальной чистоты принципы заключаются в том, что критиковать нас, тем не менее, нельзя. Неправильные, а все равно враги режима. Так что материальной поддержки нет, а вот информационная иногда обламывается.

— Ну, хоть что-то.

Левиев достал пол-литровую пластиковую бутылку с водой и протянул Жене.

— Пашина концепция заключается в том, — пояснил он, — что таких как Кабанов надо отправлять под суд, а не в расход.

— А чем Суд Присяжных Лиги не нравится?

— Во-первых, мы самозванцы, нас никто не избирал. Ну, и смертную казнь применяем, это, во-вторых.

— Понятно. А его суд, когда?

— Как когда? После нашей победы естественно.

— И как мы победим?

— Паша — верующий в магические три с половиной процента. Три с половиной процента населения выйдут на улицы, режим испугается и падет сам. И некоей красной субстанцией ручки пачкать не придется.

— Только не выходят, к сожалению.

— Ждем-с.

— Последние сорок лет.

— Ладно, хватит трепаться, давай о деле, а то не успеем обсудить концепцию защиты. У твоего Платона тоже терпение не бесконечное.

— Моя концепция проста: я вообще не собираюсь ничего отрицать.

— Жень, это «вышка».

— Я знаю.

— Это не дело…

— Очень плохо для адвоката, когда у него казнят двоих подзащитных подряд?

— Жень, заткнись, а? Как ты можешь так говорить! Ты что считаешь, что я от тебя откажусь?

— Ладно, надеюсь, что нет. Но я же понимаю, что в нашей замечательной стране адвокат только для моральной поддержки. Сделают, как хотят. А в то, что, убив Дамира, они помилуют меня, не верю, извини. Так что не вижу смысла врать, увиливать и заниматься крючкотворством.

— Бороться — не значит обязательно врать.

— Петь, ну от чего я могу отказаться? От Беленького с Синепал? После того, как вся страна посмотрела мой ролик? Кто мне после этого поверит? Да и принципиально не буду отказываться. А мое первое поручение тебе: дожать Платона, чтобы он приобщил к делу мое признание годовой давности.

— Оно у меня с собой.

— Как догадался?

— Платон сказал, что ты хочешь его приобщить, когда мы сегодня утром разговаривали.

— Позвонил все-таки?

— Я сам ему позвонил.

— Спасибо. В общем, дожимай.

— Хорошо, — вздохнул Левиев. — Дожму.

— От Бондарь я тоже не могу отказаться, — продолжил Женя. — Они по моему звонку в скорую меня нашли.

— Звонок в скорую еще не доказательство убийства.

— Ну, да! Член Лиги совершенно случайно оказался рядом с местом казни приговоренной Лигой и не имеет к этому никакого отношения. В скорую позвонил! Петь, ну это курам на смех. Платона мы этим не обманем, тем более, что я ему практически признался.

— Был допрос без адвоката в качестве свидетеля. От него можно отказаться.

— Потом предъявили подозрение.

— И ты отказался от показаний. Молодец, кстати.

— Платон — не главное, Петь, мы народ не обманем. В общем, я не буду позорить Лигу. В случае с Полиной и так очень дерьмово смотрится. Дай бог, чтобы мне Полину простили.

— Народ уже достаточно зол, Жень. Он и не такое простит. С Полиной стоим на том, что это несчастный случай?

— Мне бы было комфортнее признать 109-ю.

— Причинение смерти по неосторожности.

— Угу. Преступная самонадеянность была, Петь. Понадеялся на свое искусство стрелка. Так что это честнее несчастного случая.

— С точки зрения пиара для Лиги лучше несчастный случай.

— Ты можешь думать о пиаре?

— Кто-то не хотел Лигу позорить.

— Враньем не хотел.

— Давай так. Начинаем с несчастного случая, потом торгуемся. 109-я — наша стенка.

— Ок. Если Платон будет шить умышленное — стоим насмерть.

— Договорились, — кивнул Левиев. — С точки зрения вклада в наказание 109 — это пшик. Там до двух лет.

— Я помню. Самое смешное, что от этого самого легкого эпизода мне тяжелее всего.

— Естественно. Он же неправомерный, без приговора. Что с Кабановым?

— Не знаю, что у Платона есть. Я выбросил пистолет в мусорный бак. На нем могли остаться следы пота, может быть, и отпечатки. И наверняка моя физиономия есть на нескольких камерах. Отчасти в гриме, защищающим от распознавания лиц. Но это не гарантия.

— Не гарантия, если была инфракрасная камера. Еще можно глазами посмотреть. Если точно установили время смерти и провели баллистическую экспертизу — это немного. Пяток записей с камер за полчаса: откуда стрелял — ясно, во сколько — тоже.

— Поэтому я не хочу отпираться. Представляешь новость: член Лиги Евгений Соболев долго отрицал свою вину в убийстве доблестного судьи Кабанова, но был вынужден сознаться под давлением улик.

— Пропагандисты все равно напишут какую-нибудь гадость.

— Мне плевать на пропагандистов. Тут и нормальные люди могут гадость написать.

— Давай так: мы молчим, пока Платон нам сам что-нибудь неопровержимое не предъявит.

— Ок. Тем более, что я ему не обещал развернутые показания, пока он не приобщит мое старое признание.

Они вернулись в кабинет следователя.

— Ну, наговорились? — спросил Зотов.

— Да, все обсудили, — сказал адвокат.

— Петр Михайлович, ну надо же и честь знать! Час проговорили!

— Вы очень любезны, Платон Савельевич, что разрешили нам столько беседовать, — заметил Женя.

— Садитесь, — сказал Платон. — Все, Женя, адвокат есть. Будем признание подписывать?

Левиев посмотрел на Женю.

— Ты ему разрешил себя по имени называть?

— Да, я не против.

— Ладно, ок.

— Сначала мои старые показания, — сказал Женя.

— Да, мы хотели бы заявить ходатайство о приобщении к делу показаний Евгения Павловича, записанных в Праге год назад для адвоката Дамира Рашитова.

— Они у вас?

Левиев кивнул.

— Сейчас.

Произошел обмен документами в материальной и электронной версии.

На бумажной копии Платон попросил Женю расписаться еще раз.

— Пишите: «Изложенное в показаниях подтверждаю, число, подпись».

Женя вопросительно взглянул на Левиева.

— Да, — сказал тот.

И Женя расписался.

Зотов взял документ и положил в папочку с делом.

— А вот теперь поговорим, — сказал он. — Признаете вину?

— Дайте мне еще раз прочитать постановление, — попросил Женя.

— Хорошо.

И Платон протянул ему бумагу.

Женя пробежал ее глазами.

— Платон Савельевич, вы действительно думаете, что в случае Полины Бондарь было умышленное убийство?

— Про несчастный случай писать не буду, как хотите.

— А что это было по-вашему?

— Это не оставление в опасности, Жень. Сам застрелил — сам оставил в опасности?

— А что, Платон Савельевич, только честно?

— Это постановление о привлечении в качестве подозреваемого, десять раз еще можно править, в обвинении напишу, как есть.

— Вот тогда и подпишем.

— Ладно, сейчас переделаем.

И он кивнул Глебчику:

— Исправь убийство Полины Бондарь на «причинение смерти по неосторожности». Адекватно, Жень?

— Да.

— Ну, ок.

Женя прочитал заново распечатанный документ еще раз.

— Ну? — спросил Платон Савельевич.

— Я могу здесь комментарий написать?

— Пишите.

«Мне сложно говорить о моей вине в смерти Полины Бондарь, — писал Женя. — С одной стороны, я понимаю, что меня можно упрекнуть в преступной самонадеянности. Я верил в то, что как хороший стрелок не промахнусь, и спутница прокурора Бондарь не пострадает. Но я и не промахнулся. Причиной ранения Полины послужило то, что ее мать внезапно поскользнулась, и пуля прошла мимо цели.

Можно ли здесь говорить о моей вине? Внутреннее расследование Лиги признало меня невиновным на основе баллистической экспертизы и моей нейронной карты. У меня нет причин не верить этим выводам. Я не планировал ее смерти, не целился в нее, не допускал такую возможность, и ее смерть явилась для меня трагической неожиданностью, и чувствую я себя по этому поводу совершенно ужасно.

Ее мать Елена Бондарь была казнена по приговору Суда Присяжных Лиги за то, что поддержала обвинение в шести убийствах, предъявленное заведомо невиновному и просила суд приговорить его к смерти. Исполнителем был я. Но виновным в убийстве я себя признать не могу, поскольку убийством это не было.

Меня удивило отсутствие в постановлении упоминаний о еще двух казнях: судьи Эдуарда Беленького и пропагандистки Синепал. Еще раз подтверждаю, что эти приговоры также были исполнены мной, и Дамир Рашитов не имел к этому ни малейшего отношения».

Платон взял бумагу у него из рук и внимательно прочитал.

— Почерк ни к черту, — заметил он.

— Привык на компьютере набивать, — улыбнулся Женя.

— Ну, что же вы этак витиевато: «с одной стороны», «с другой стороны», «внутреннее расследование»! Надо уж было писать: «признаю вину в полном объеме».

— Написал, как есть. Все остальное было бы полуправдой.

— Ладно, пусть так. С Еленой Бондарь понятно. А с судьей Кабановым, как? Что ж вы про него забыли?

— Я бы хотел взять тайм-аут. Пока 51-я.

— Нет, Женя. Не понадобится тайм-аут.

И он открыл ящик письменного стола.

— Вы одну вещь потеряли.