Бергония. Лагерь союзной армии.

Лагерь встретил делегацию гулом сотен голосов. Люди бросали работу и стягивались к главному проходу, вытягивали шеи, переговаривались. Каждому хотелось первым узнать, чем закончились переговоры с вестонцами.

Адриан ехал, глядя прямо перед собой. У королевского шатра он спешился, бросил поводья подбежавшему конюху и обернулся к свите.

— Никому ни слова о том, что было на переговорах, — негромко, но с напором произнес он. — Кто распустит язык, ответит головой. Через два часа собираю военный совет.

Дворяне молча поклонились. Вступать в спор с королем, особенно в том состоянии, в котором тот находился, никто не собирался. Однако Адриан и сам прекрасно понимал: шила в мешке не утаишь. Военный совет еще не успеет начаться, как весь лагерь будет знать о деталях переговоров с бастардом.

Альгис попрощался еще раньше, и кларонская часть делегации двинулась в сторону шатра короля Кларона. Альгис уезжал мрачным и задумчивым, и таким Адриан видел его впервые. Он проводил кларонцев взглядом, а затем посмотрел чуть левее, туда, где за линией палаток и частокола поднимался пологий холм. Ольгерд был сейчас на его вершине. Он не поехал на переговоры. «Я поднимусь на холм, принесу жертву богам и буду молить их о благословении для нашего союзного войска», — сказал он утром.

У входа в королевский шатер слуга торопливо отвел полог.

— За мной не входить, — глухо бросил Адриан не останавливаясь. — Никого не впускать.

Внутри он несколько мгновений стоял неподвижно, а затем резко выхватил меч и с глухим яростным рыком обрушился на тренировочный манекен, установленный в углу шатра.

Клинок раз за разом врубался в плотную кожу и дерево, летели щепки, а перед глазами одно за другим вставали лица маркграфа де Валье, Золотого льва, принца Альгиса, короля Ольгерда и… отца. На каждое лицо приходился новый удар, и каждый следующий был тяжелее предыдущего.

После десятка ударов Адриан опустил меч. Дыхание сбилось, по вискам катился пот. Он отстегнул перевязь вместе с ножнами, бросил ее на пол и тяжело опустился на походный трон. Камердинер сунулся было с вином, но король нервно махнул рукой, и камердинер исчез.

В шатре, наконец, стало тихо. Впервые за этот бесконечный день он остался один.

«Ты не достоин быть королем. А Рикардо был достоин».

Слова Максимилиана засели в голове. Адриан снова и снова слышал этот голос, в котором под конец не осталось ничего человеческого. Недостоин… Ему, помазаннику богов, наследнику древней династии это бросил в лицо какой-то ублюдок-полукровка! При его подданных. При кларонцах.

Злился Адриан, впрочем, не только на бастарда.

Обвинение в подлом убийстве маршала он выслушал почти спокойно. Трудно оскорбиться ложью, когда знаешь правду. Настораживало другое: похоже, правду знал и маркграф.

Тот разговор Адриан помнил до последнего слова. Ольгерд пришел к нему поздно вечером, приказал всем оставить их одних и долго молчал, прежде чем заговорить. А потом сказал, что его людям стало известно о заговоре. Золотой лев готовит покушение на своего короля. Сведения свежие, проверенные, сомнений нет.

Адриан поверил сразу. Потом, оставшись наедине со своими мыслями, он спрашивал себя, почему поверил Ольгерду так легко, и находил только один честный ответ. Потому что сам вел против Рикардо ту же игру.

Месяц за месяцем он перетягивал на свою сторону дворян, генералов, старших офицеров, всех, до кого мог дотянуться. Он знал, как это делается. И ему было нетрудно поверить, что Рикардо решил ответить единственным доступным ему способом.

В тот день Ольгерд предложил два выхода. Первый — открытый суд. Обвинить маршала в измене прилюдно, по всем законам Аталии. Адриан иллюзий на этот счет не питал. Он прекрасно осознал слабости этого пути, даже раньше, чем Ольгерд договорил. Легионеры любили своего Золотого льва больше, чем короля, и суд над ним мог закончиться бунтом в войсках.

Оставался второй. Убрать маршала тихо. И обставить все так, будто это дело рук людей де Валье. Говорил Ольгерд спокойно, взвешенно, обыденно. Смерть маршала от рук врага поднимет в легионах праведный гнев и жажду мести, и все это будет направлено на маркграфа. А заодно король Аталии избавится от человека, занесшего над ним нож.

Два дела одним ударом. Люди маршала давно под надзором, добавил Ольгерд, за каждым его шпионом следят, никто не уйдет.

То же самое утверждали и свидетели. Причем какие! Ближайшие соратники и родичи самого Рикардо! Оба его лучших генерала. Старый граф Серхио ди Алькарас и его сын Карло подтвердили королю все. Заговор, тайные встречи, планы Рикардо.

Адриана тогда покоробило многое, но особенно то, что его собственные подданные, аталийские дворяне, узнав об измене, пошли не к своему королю, а к правителю другой державы.

Ольгерд, конечно, вступился за них. И доводы у него были веские и разумные. Все раскрылось слишком быстро, объяснял он, а при аталийском дворе слишком много глаз и ушей маршала. Алькарасы побоялись всполошить его шпионов и, видя доверие между двумя королями, решили действовать через того, кто был дальше от аталийского двора.

Ольгерд еще много говорил в тот раз, и все его слова звучали убедительно, однако Адриан для себя решил, что с родом Алькарас он еще поквитается. Они предали не только своего родича, но и собственного короля. А в то, что они, якобы, действовали ради его спасения, он не поверил. Уж слишком настойчиво их защищал Ольгерд. Это настораживало и злило.

Не хватало только одного человека. Тони Наппо, личный секретарь маршала, исчез, будто сквозь землю провалился. А ведь этот тихий человечек знал о делах Золотого льва больше, чем все генералы вместе взятые.

Позже Адриану доложили, что Наппо видели во временном лагере маршала. На следующий день после его смерти. Секретарь побывал в шатре покойного, а потом исчез снова, и вместе с ним из лагеря пропала группа людей, явно преданных покойному маршалу. Адриан тогда отмахнулся: крысы бегут. Сейчас эта мысль почему-то не казалась ему такой уж успокаивающей.

В итоге он дал добро. Своей королевской волей. На устранение Золотого льва и пленение его людей. И, что скрывать, после известия о смерти своего врага Адриан впервые за долгое время вздохнул свободно.

А сегодня маркграф де Валье прилюдно выложил всю эту историю, да так уверенно, словно видел все собственными глазами.

Нет… Не всю, поправил себя Адриан. Ту ее часть, о которой не знал он сам. И это беспокоило больше всего. Эта поразительная осведомленность бастарда…

А эти его слова о посольстве…

Историю гибели кларонской делегации Адриан знал в пересказе баронессы де Варден. Весть о кровавой расправе вервольфов маркграфа над безоружным послом и его сопровождающими потрясла весь аталийский двор, включая и самого Адриана.

Он до сих пор помнил, как побледнело лицо принца Альгиса при известии о гибели его друга, графа Эрвина Бранера, который возглавлял то посольство.

Этого инцидента хватило, чтобы у Кларона появился повод для войны, а у Аталии верный союзник. Доходили, правда, и слухи о каком-то пожаре в Гондервиле, о беспорядках в Сапфировой цитадели, но копать глубже Адриану и в голову не приходило.

Оказывается, у этой истории, как и у всякой медали, была и обратная сторона. Если верить бастарду, вервольфы атаковали кларонцев после убийства генерала де Бакри, лидера их клана. Адриан вынужден был признать: окажись он в такой же ситуации, он бы тоже в первую очередь связал нападение на де Бакри с чужаками у стен.

Выходило, что кто-то очень постарался, чтобы посольству оказали именно такую встречу. И этот кто-то пожертвовал своими же людьми.

Адриан поймал себя на том, что додумывать эту мысль до конца ему не хочется…

Были и другие слова, которые теперь, в тишине шатра звучали громче, чем там, снаружи. Про Рикардо, который не захотел становиться игрушкой в чужих руках, и потому его убрали. Про то, что Ольгерд спрятался за спиной сына и не осмелился приехать сам.

Адриан непроизвольно покосился в сторону холма, скрытого сейчас пологом шатра. Но больнее всего было то, что этот ублюдок сравнил его с отцом. Ноздри Адриана снова затрепетали, а рука сжалась в кулак.

Адриан сделал глубокий вдох, а затем выдох. Гнев постепенно отступил… Покойный Рикардо не раз говорил ему, что де Валье — искусный манипулятор и провокатор. И всякий раз напоминал тот случай перед битвой на берегу реки Мируар, когда наглый выскочка вывел из себя и его самого, и герцога ди Спинолу. Тогда Адриан многое понял и многое осознал, но, несмотря на это, сегодня чуть было снова не попался на ту же уловку.

А еще его бесил Альгис… Все начиналось как хорошая дружба, редкая для королей. Младший кларонский принц умел слушать, умел вовремя пошутить, умел быть рядом. А потом Адриан начал замечать. Альгис все чаще говорил там, где следовало говорить королю. Советовал там, где не просили совета.

Сегодня он высказывал возмущение от имени Адриана, даже не взглянув на него. И бастард ударил точно в это место. Нельзя позволять посторонним копаться у себя в голове. Адриан сжал подлокотники кресла. Снова вспомнились слова Рикардо: больнее всего бьют той правдой, которую ты уже знаешь сам.

Неожиданно Адриан осознал, что в последнее время вспоминает покойного маршала слишком часто. Особенно в такие вот моменты, когда выбор нужно делать самому, как и подобает королю.

И это злило еще больше, потому что вывод напрашивался только один: все сложные решения и всю тяжесть бремени власти Золотой лев последние годы молча брал на себя, оставляя Адриану балы, приемы и королевские охоты.

Он резко поднялся, прошелся по шатру. Злость требовала выхода. Потом он вспомнил о седовласом кларонце, бросившем вызов, и замер. Альгис говорил, что этот Драгомир — один из сильнейших магов его отца. Завтра в полдень старик вырвет полукровке сердце на глазах у обеих армий. Эта мысль немного помогла.

Адриан вернулся на трон. Какое-то время он сидел неподвижно, выравнивая дыхание, и когда злость наконец улеглась, вспомнил еще кое о чем, что зацепило его на переговорах.

Адриан негромко позвал, и камердинер тут же возник у входа.

— Графа де Англанда ко мне. Без промедления.

Граф явился быстро. Возможно, и правда ждал вызова. Поклонился, замер у входа. Адриан, с трудом сдерживая брезгливость, разглядывал его лицо и не находил в нем ничего, кроме почтительного ожидания.

После отца вместе с короной Адриану перешла в руки страна, обескровленная войнами, огромные долги и еще много всего, чего молодой король предпочел бы не наследовать. Как, например, этих вестонских перебежчиков, превратившихся в изгоев как у себя на родине, так и при аталийском дворе, но Адриан вынужден был оказывать им, хоть и редкие, но знаки внимания. Теперь они были и его подданными. Только вот он прекрасно помнил древнее высказывание: предавший однажды, предаст снова.

— Мессир, сегодня на переговорах мне бросилось в глаза нечто странное, — произнес король. — В свите бастарда я заметил людей с вестонскими знаменами, среди которых было и ваше знамя, а также знамена ваших соратников. Тех самых, кто присягнул мне сразу же после смерти моего отца. Как прикажете это понимать?

Граф де Англанд подался вперед и опустился на одно колено.

— Ваше величество, среди тех дворян был мой единственный сын, — глухо произнес вестонец. — А с ним сыновья и родичи моих соратников. Мы считали их погибшими, государь. Всех. Если мальчики живы, значит, все это время они были в плену у маркграфа. Они служат ему не по своей воле. Я ручаюсь.

— Вот как? — задумчиво произнес Адриан. — Что ж, склонен вам поверить. Такие приемы вполне в его духе. Мне ли не знать.

— Ваше величество, — граф выпрямился, и в его голосе зазвучала почти мольба. — Я от лица всех присягнувших вам вестонских дворян прошу об одном. Не принимайте поспешных решений. Позвольте мне поговорить с маркграфом де Валье.

— Поговорить? — брови короля слегка приподнялись. — О чем же вы хотите с ним говорить?

— Мы хотим предложить маркграфу выкуп за наших детей.

Адриан нахмурился, задумавшись, а спустя несколько мгновений произнес:

— Мессир, мне мало верится в вашу затею. Тем более перед началом сражения. Маркграф не знает, что такое честь. Вы судите о нем, как о человеке благородном и чтущем кодекс чести. Хотя шанс, пусть и мизерный, у вас все-таки есть. Учитывая меркантильность и жадность этого человека, ваш план, может, и не совсем провальный.

— Завтра перед поединком я отправлюсь под стены шато Гардьен, — произнес граф. — И предложу ему деньги…

Адриан молчал, глядя на вестонца. Тот был возбужден, руки его подрагивали, но в глазах, когда он говорил о бастарде, читалась все та же холодная ненависть, что и прежде.

— Хорошо, граф. Попробуйте, — сказал он, наконец. — Но запомните. Если у вас ничего не выйдет, после взятия Цитадели к вашему сыну и к детям ваших соратников отнесутся так же, как ко всем предателям короны. Без исключений.

Смертельно бледный граф де Англанд поклонился и удалился. Почти сразу в шатер вошел королевский камердинер. Адриан подозвал его ближе.

— Прикажи, чтобы с вестонцев не спускали глаз. И проследи, чтобы завтра во время разговора де Валье и де Англанда рядом были наши люди.

Камердинер поклонился и выскользнул из шатра. На мгновение в проеме мелькнула вершина холма, тонущая в ранних сумерках. Ольгерд, похоже, все еще был там.

Адриан поймал себя на том, что впервые задумался, о чем именно молится король Кларона.

На вершине холма…

К вершине холма вела натоптанная за день тропа. Факелов здесь не жгли. Последний дневной свет мешался с багровым свечением, которое поднималось от самой земли.

Свечение исходило от рун. Вязь древних знаков покрывала утоптанную площадку от края до края, широкой спиралью сходясь к ее центру. Борозды были заполнены кровью, которая слабо светилась изнутри.

Между линиями вязи ползали дримлинги. Десятка полтора коротышек двигались словно сомнамбулы, с закрытыми глазами, безостановочно шепча древние наговоры. Их руки и лица были перепачканы темной кровью. Время от времени кто-нибудь из них замирал, проводил ладонью по борозде, и свечение в этом месте становилось ярче.

Магда, присмотревшись, узнала одного из первородных. Это был старейшина общины дримлингов, которая помогла в свое время Ладе свершить ее месть над убийцами мужа. Повелитель ничего не забывает…

В центре спирали стояла широкая бронзовая чаша. Издали могло показаться, что она кипит: поверхность вздрагивала и ходила тяжелыми толчками, хотя никакого огня под чашей не было.

Ольгерд стоял у края площадки, там, где вязь обрывалась. Сангвальд держал спину прямо, левой рукой поддерживая правый локоть, а пальцы правой задумчиво водили по подбородку. Его немигающий взгляд был устремлен на работу дримлингов, а лицо оставалось непроницаемым.

Первой на вершину поднялась Магда. Следом, выдержав расстояние, поднялся Драгомир. Друг на друга они демонстративно не смотрели.

Проходя мимо чаши, баронесса замедлила шаг и наклонилась. То, что издали казалось кипящей кровью, вблизи оказалось сердцами. Дюжина сердец, крупных и поменьше, лежала в чаше вплотную друг к другу, и каждое медленно, тяжело пульсировало.

В самом крупном из них Магда узнала сердце химеры, которую недавно добыла самолично на фронтире. Были здесь и сердца других теневых тварей, на которых Ольгерд заставлял ее охотиться.

Сангвальд, не оборачиваясь, спросил:

— Как все прошло?

— Так, как вы и предполагали, мой повелитель.

— Лис. — Пальцы сангвальда на мгновение замерли. — Что ты ощутила, находясь рядом с ним?

Магда ответила не сразу.

— Ауринг использовал сильную магию скрыта. Но один раз он все же потерял контроль. — Она помолчала. — Он намного сильнее, чем мы предполагали, мой повелитель. И это меня настораживает.

Последние слова она произнесла почти шепотом.

— Он не мог набрать много силы за такой срок, — качнул головой Ольгерд. — Ты сама должна помнить, какими ауринги были раньше. Тем более, этот Лис только в начале своего пути. Но признаю, он оказался способным и упорным. К тому же — златодар. Поэтому его нужно уничтожить прежде, чем он наберет силу.

Король повернул голову к Драгомиру.

— Завтра ты выйдешь с ним на бой.

Старый стригой молча наклонил голову.

— Подойди к столу, — продолжил Ольгерд. — Возьми то, что я тебе обещал.

В стороне от вязи, у королевского кресла стоял походный стол. На темной столешнице лежали крупные кровавые круды.

— Подготовься к ночному ритуалу.

Драгомир медленно подошел, собрал круды и, поклонившись, двинулся вниз по тропе.

Когда его фигура скрылась за гребнем холма, Ольгерд заговорил снова:

— Отряд, что шел через горы, уничтожен. Весть принесли серокрылы. Видимо, аурингу рассказали о тропе старейшины горных кланов, и он решил перестраховаться. Так что план меняется.

Он неспешно достал из-за пазухи несколько тяжелых медальонов с изображениями родовых знаков стригоев. Еще недавно Магда видела их на шеях лидеров кланов.

— Драгомир теперь последний из древних, — безэмоционально произнес Ольгерд.

Уголки губ Магды едва заметно дрогнули.

— А теперь уходи, — произнес Ольгерд, снова поворачиваясь к рунам. — Не отвлекай меня. Ночь будет длинной.

Магда поклонилась и пошла вниз по тропе.

Дримлинги продолжали ползать между линиями вязи, и кровь в бороздах разгоралась все ярче.