Савва Рыжий, в документах записанный как Савелий, сын Петров с говорящей фамилией Пороховщиков, просто потрясал своим навыком приспосабливаться. Только вчера он трясся в лодке и плакал, а сегодня уже вписался в судовую команду, будто жил с нами уже годы.
На другой день он уже знал, когда к кому на камбузе подкатить за добавкой, у кого просить иголку и где сушить одежду на «Елисавете». За вечер он перешил выпрошенную рубаху, подсобил пушкарям с картузами, а в обед уже травил матросам байки про жизнь у хайда. На него быстро перестали коситься — стали звать Рыжим безо всякой задней мысли. Я таких проныр ценил ещё с девяностых дороже иных спецов: они находили все точки, нужных людей и кабак за неделю в чужом городе, где нальют в долг.
В первое же утро я расспросил его про якутатский порох. Савва отвечал обстоятельно, с удовольствием истосковавшегося по своему делу мастера. Подмоченный порох восстановить можно, на заводе такое делали, но сильно зависит от того, как именно тот подмок: если просто внутрь попало немного воды, это не очень страшно! А вот если вода вымыла ямчугу и унесла, тогда сложнее…
— А как понять?
— По весу. Если подсушенный порох весит почти как раньше, то всё в порядке.
Я вспомнил, как Архипыч подсушивал порох малыми партиями, тщательно выверяя вес. Выходило, что запас скорее жив, но Савва тут же пояснил что его порох выйдет похуже заводского: для ружей он сгодится, а из пушек можно будет бить ослабленным зарядом, а вот полным или усиленным — уже опасно.
— Ну, хоть так! — решил я. Когда на всю колонию всего одиннадцать бочонков, особо привередничать не приходиться.
Затем учёные взяли Савву в оборот как невольного этнографа. Тилезиус разложил перед ним наброски, и Рыжий тыкал пальцем и без запинки пояснял: тут тлинкиты, там хайда. У хайда мореходные лодки, для открытой воды, не то, что у соседей. Он называл плетёные кедровые накидки и шляпы по-местному, читал узоры по родам, и дважды поправил рисунки Тилезиуса, вызвав у того смесь восторга и бешенства. Горнер строчил в тетрадь, Лангсдорф лез с травами и кореньями, а я слушал вполуха, глядя, как Савва наворачивает нашу еду. Он обрадовался хлебу с квасом как родным, а вот соль забраковал.
— Сразу видно, что морская она у вас, потому как горькая! А вот Ваня, товарищ мой по плену, научился горечь совсем убирать. Потому его на юг и купили…
Разговор свернул на Ивана. Второй пленник оказался полной противоположностью Саввы. Иванов Иван, сын Иванов. Имя стёртое, внешность для этих мест — тоже типичная. Он наполовину татарин, на четверть башкир: ни волосом, ни кожей от индейцев не отличишь. Нелюдим, языков не учил, мигом растворялся в любой компании, словно надевал шапку-невидимку. Ведь так бы и сгинул мужик, если бы в нём не открылся сказочный дар гнать приятное пойло. Бражку ставил из чего угодно, ловко перегонял и настаивал на ягодах да травах. Затем приноровился убирать горечь из морской соли.
— Вот за эти два умения его и выкупили люди с далекого юга. Недавно совсем, только пара месяцев и прошла.
Савва не имел понятия, где живут покупатели. Его бывшие хозяева звали их то ли Максим, то ли Маским. Негусто! Но такая примета лучше, чем безадресное «русский мужик где-то на юге». Я не стал менять тактику, она себя оправдывала. Мы плывём на юг, швартуемся, расспрашиваем. Только я добавил два новых вопроса: «Где можно вкусную выпивку достать?» и «Кто торгует вкусной солью?»
Дни шли за днями, иногда задерживались ради охоты — морских бобров порой было очень много, но никаких следов пленника не обнаруживалось.
Порядок стоянок давно обкатался. Бухта, якорь, сорок байдарок веером по промысловым участкам. Учёные на берегу с тетрадями, я с толмачами у местных костров. Одна стоянка дала отличные шкуры и байку про белую соль где-то на восходе. Другая принесла новые изгибы на карту и слух про сладкую брагу на полудне. Слухи расползались в разные стороны, и меня это бесило всё сильнее. Иван оказался невидимкой даже в пересказах, чёрт бы его побрал. Самого мужика вспоминали смутно, зато охотно хвалили соль и выпивку. Только промысел и утешал: шкуры прибывали так густо, что Мезенцев завёл вторую учётную тетрадь. Задержки окупались.
Ученая братия устроила мне урок истории в широком зеркальном заливе, где горы отступили от берега.
— Сей залив почти полтора десятка лет тому назад открыл испанский капитан Хосе-Мария Нарваэс! — гордо сказал Лангсдорф.
— А годом позже сюда приплыли британцы под командой капитана Ванкувера! — дополнил Сукин.
Я усмехнулся, оглядев берег, где пока не было ничего, кроме кедров да тумана. Здесь, похоже, вырастет канадский Ванкувер. Испанец открыл первым, а город назовут в честь того, кто приплыл вторым.
— Надо же! Скоро уже Сиэтл будет, а следов нашего человека-невидимки нет, как нет! — бормотал я себе под нос.
След нашёлся, когда я почти перестал ждать. Мы наткнулись на род из племени сквомиш у южного берега. Выяснилось, что тут никто не понимает наречия тлинкитов, и Мезенцев остался без работы. Переговоры пошли по цепочке. Я говорил Савве, тот переводил на язык хайда, а один из сквомиш улавливал суть и передавал своим, так как бывал на северных торгах. Ответ полз обратно тем же маршрутом. Испорченный телефон в чистом виде. Индейцы сперва приняли Максима за имя и долго выясняли, чей это сын. Но старший часто закивал, тряся седой косой, стоило Савве выговорить Маским и помянуть выпивку с солью. Соседний народ. Племя масквим, род Лососей. Они живут неподалёку и с недавних пор приторговывают хорошим пойлом и вкусной солью.
— Ура, нашли! — заорал внутри меня молодой Фёдор Толстой. — Вперёд! Фигня осталась!
— Остаёмся и расспрашиваем. Надо разведать побольше! — осадил его старина Поплавский.
Старший победил, как водится. День перевалил за экватор, а соваться за пленником к ночи в чужое селение — затея дохлая. Мы посвятили вечер сквомиш, решив идти к масквим поутру, выспавшись и выведав на пиру всё, что удастся. Я велел готовить подарки и котёл.
Селение сквомиш притаилось у тихой заводи, прикрытое островами от океанского наката. В отличие от тлинклитов, обитавших в полуземлянках, полуизбах под названием «борабора», здесь рубили длинные дома из широких кедровых досок, со множеством дверей в каждом. На берегу соседствовали тяжёлые морские лодки и лёгкие речные. Рыбные сушила тянулись возле жилья, а за ними зеленели огороды, чего я отродясь не видел на севере. Местные держались настороже, но не вставали боевой цепью, в отличие от хайда.
Мы с учеными тут же поспорили, зачем им тут столько дверей. Я считал, что это для быстрой мобилизации. При тревоге воины высыпали бы из дома разом с нужной стороны и бросились бы к лодкам или на врага. Это грамотно против копий и стрел, но бесполезно против ядер и картечи. Лангсдорф выдвинул более мирную версию, что в длинном доме обитает прорва семей, и каждой нужен свой выход. Впрочем, одно другому не мешало, на чем мы и сошлись.
Дальше покатилось привычное представление. Пока алеуты охотились, мы представились, устроили малый пир, раздачу подарков, старшим налили по чарке. Ефимка жонглировал ножами, затем картинно извлёк цилиндр, и тот сорвал овации, как всегда. Черныш вальяжно обходил индейцев, собирая дань угощениями, будто всю жизнь только тем и промышлял. Тилезиус зарисовывал дом в кольце галдящих мальчишек, выпросив дозволение. Савва сличал местные слова с говором хайда и уже через час травил шутки с хозяевами. Горнер пересчитывал избы и население, а я прикидывал запасы и лодки.
Нас потчевали рыбой, ягодой, варёными кореньями и зерновым варевом, которое я узнал до того, как его назвали. Кукуруза! Учёные немедленно вцепились в тему. Выяснилось, что сквомиш сажают кукурузу, тыкву и фасоль на одних и тех же грядках, и называют эти культуры «тремя сестрами». Растущие вместе, они давали урожай богаче, чем порознь. Стебель держал плеть, лист берёг влагу в земле, корни питали друг друга.
— Симбиоз! — вспомнилось мне умное слово.
Беседа перетекла от огородов к соседям, и оказалось, что все плохо. Рыба в прошлом сезоне не пошла. Прибрежные роды выбили дичь с голодухи, подчистили ягодники и принялись грызться за места лова. Сквомиш и масквим едва не сцепились насмерть. Война стала бы приговором для масквим: их вдвое меньше, а у сквомиш уродили огороды, так что было с чем зимовать.
Но пару месяцев тому назад масквим вдруг запросили мира и открыли торг. Причём не только со сквомиш, но и с дальними племенами. Они предлагали выпивку на меду, ягодах и травах, пряную рыбу и соль без горечи. И брали любую провизию взамен.
Интересная торговая стратегия. С обычной едой у них плохо, так они сделали ставку на товары премиум-класса — вкусная выпивка на меду, ягодах и травах, вкусная рыбка пряного посола да соль без горечи. А взамен, значит, берут обычной едой, зато побольше, чтобы дожить до будущего года.
Только вот кто их всему этому научил? Уж не наш ли Ваня? Если так — дело дрянь. Дикари уже смекнули, что этот тип — ценный специалист, и за здорово живешь его не отдадут.
И что делать? Обычный выкуп обойдётся в астрономическую сумму. Играть в кости на него, как на Савву, не сядут. Выкрасть человека с незнакомых островов — сюжет для бульварного романа, а не для жизни. Развязать войну, отбив силой, никак не входило в мои планы. И даже выкупить рецептуру не выйдет: секрет крылся не столько в пропорциях, сколько в чутьё мастера.
Я шёл к масквим утром совсем с иным настроем. Базар закончился, начиналась работа.
Масквим встретили нас так, что иллюзий не осталось. Они держали лодки на воде в полной готовности. Они не прятали женщин и детвору, но и не подпускали. Старшие не звали к кострам, на предложение торга цедили слова через губу. Общий посыл сводился к ёмкому «проваливайте».
— Странно, проще и надёжнее было бы услать пленника! — заметил Сукин, цепко оглядывая берег. — Лодки не оставляют следов на воде, выследить их ночью тоже не получилось бы. Но, судя по их поведению, он здесь.
Поведение хозяев Ивана было понятно: они тряслись над курицей, несущей золотые яйца. Поэтому изо всех сил изображали, что коммерция им даром не сдалась.
Ну что же, пойдем длинным путем! Первым делом я велел вывалить купленную у сквомиш кукурузу на берег и предложил рутинный обмен: кукуруза на шкуры. Еда требовалась масквим слишком остро, чтобы ломаться. Первая сделка прошла скомкано и подчёркнуто холодно, зато ко второй они вынесли шкуры побогаче.
Я присовокупил медные бляхи и железные ножи к зерну. Металл они брали хуже, чем кукурузу, но тоже охотно: шкуры соседям на хрен не сдались, а вот железо и медь — валюта твёрдая, их завсегда выменяешь на провиант.
Третьим заходом мы сменяли кукурузу на собранные ими кедровые орехи. И тут, вертя в руках сквомишскую тыкву, я вспомнил один прикол из будущего.
Выбрав плод поспелее, я выпотрошил семечки, промыл их, подсушил и бросил на раскалённую сковороду с солью. Я обнёс угощением своих, затем проводников и толмачей. Тут знали семечки, но грызли сырыми или вялеными, и жареный солёный вкус зашёл на ура. Черныш обнюхал горсть, громко чихнул и удалился с оскорблённым видом, чем вызвал хохот на берегу, затмивший любые фокусы. Женщины масквим потянулись на запах и смех. Они попробовали, потом притащили свои семена. «Под семки» завязался треп о стряпне. Это не тянуло на магию, но лёд треснул: торговцы перестали орать друг другу с полсотни шагов. Нам дозволили подойти ближе. Тилезиус пустил в ход главный калибр — выпросил разрешения набросать портрет самой смешливой индианки. Листок пошёл по рукам, и хмурые физиономии начали оттаивать.
Нужно было ковать железо, пока горячо. Савва попросил свидания с товарищем. Масквим поломались, но уступили, содрав плату за саму возможность поболтать. Условия оговаривали тщательно, как при обмене шпионами: мы не желали отпускать спеца без прикрытия, они наотрез отказывались пускать вооружённых чужаков в деревню. Мы быстро нашли компромисс: Савва идёт один, местные торчат при разговоре. Я жёстко проинструктировал Рыжего перед отправкой: передать привет от своих, ни звука о цене, ни полслова о побеге.
Савва скрылся за частоколом, а мы остались топтаться у лодок.
Савва прибежал обратно быстрее ожидаемого. У него было такое лицо, что всё стало ясно без слов.
— Как бы не помер, вашсиясь!
Иван лежал в горячке, почти не узнал Рыжего, бредил, не вставал на ноги. И при этом его продолжали гонять на работы! Следить за чанами с брагой, выпаривать соль, таскать сырьё от тёплого очага под стылый навес. Твою мать, эти доморощенные дельцы сводили свою живую мануфактуру в могилу банальным сквозняком.
Я мигом взял болезнь в оборот.
— Наши лекари очень искусны! А вам зачем, чтобы он помер?
Масквим боялись пускать чужака — вдруг отравит или устроит побег. Пришлось выкатить железобетонные условия: Лангсдорф идёт без оружия, Савва остаётся у лодок, надсмотрщики безотрывно висят над врачом, плата за осмотр вперёд, вне зависимости от исхода. Ударили по рукам.
Лангсдорф вернулся чернее тучи. Сильнейший жар, простуда, крайнее истощение. Требовался покой, тепло и усиленное питание. Он сгорит, если бедолагу не перестанут вышвыривать на ветер, и никакая медицина не спасёт.
— Помрёт, вам вообще выгоды не будет! Отдайте за разумную цену! — давил я.
Старшие признали опасность, но вывернули логику наизнанку. Они не сбросили цену ни на золотник кукурузы, лишь начали торопить сделку: пусть русские отсыплют столько еды, чтобы род дотянул до весеннего лова, либо отвалят эквивалент товаром.
Я прикинул количество домов, семей и дальних деревень в уме. Да это добрых полторы тыщи рыл! Охренеть аппетиты у Лососей. И галеон не вытянул бы прокормить такую ораву, а мои трюмы не бездонны — припасы нужны экипажу, промысловым и для перехода в Калифорнию. Я предложил компромисс: часть продовольствия, сукно, железо, медь, спиртное и отборный инструмент. Масквим посовещались и озвучили очевидное: добро знатное, его можно выменять на жратву, но на всех всё равно не хватит.
Вырисовывался глухой тупик. Иван задыхался, его требовалось вытаскивать немедля. Индейцы не отказывались отдать его за выкуп, но выставили как цену собственное выживание. Мы же не могли оплатить её, не пойдя по миру. Попытаться забрать его силой означало похоронить и Ивана, и всю грядущую коммерцию на побережье. В конце концов, мы отложили переговоры до утра. Масквим не отказали, они просто вбили колышек в ценник и не собирались слезать с него.
— Утро вечера мудренее! — бросил я на прощание. Это была единственная доступная мне мудрость на тот момент.
Разумеется, никто не лёг спать. Ближний круг собрался в кают-компании, и грянул мозговой штурм. Варианты сыпались градом: выкрасть под покровом ночи, отбить с боем, нанять сквомиш для войны, выкупить втихую у семьи-владельца, всучить фальшивку при расчёте. И каждый вариант разбивался в пыль быстрее, чем я успевал обдумать его. Мезенцев отрезал, что лезть в островное селение с собачьими сворами ночью — чистый суицид. Сукин прикинул огневую мощь и напомнил, что картечь — хреновый двигатель торговли. Сквомиш отпадали сами собой: свежий мир дороже заморских хотелок. Я лично зарубил идею с кидаловом — я не для того полгода лепил имидж честного купца. А Лангсдорф добил: времени на торги нет, больной угасает.
И тут Савва рухнул на колени прямо посреди каюты.
— Вашсиясь, отдайте им бочонок пороха, этого хватит! А я новый из подмоченного наделаю!
Сукин отрезал раньше меня. Один бочонок уже спустили хайда. Если отдадим второй, то «Елисавета» останется с пороховым пайком, с которым не суются в приличный бой, а воды впереди дикие. Саввин суррогат существует пока лишь в прожектах, да и годится на ослабленные заряды. Я поднял мастера с колен и встал на сторону Сукина. Порох требовался для обороны, промысла и горных дел, о которых я пока молчал. Стратегический резерв нельзя было урезать даже ради Ивана.
Спор уткнулся в провиант в сотый раз. Лангсдорф устало потёр виски: сколько жратвы ни вбухай, она проестся. И тут Горнер изрёк, воздев палец.
— Дай человеку рыбу — и он будет сыт один день! Дай ему удочку и научи ловить рыбу — и он будет сыт всю жизнь! — И глубокомысленно заключил: — Надо найти способ обеспечить им пропитание!
Я уже набрал воздуха в грудь, чтобы рассказать все, что думаю о кабинетных умниках, несущих околесицу, но тут взгляд упал на Мезенцева, и слова застряли в горле. Сорок байдарок! Они швартовались к борту каждый вечер, гружёные шкурами, и масквим прекрасно видели этот конвейер. У Лососей есть лодки. Они знают свои шхеры как облупленные. Не умеют охотиться на калана? Так у меня полный бриг учителей. Сорок байдарок, восемьдесят рыл! А шкуры нужны мне постоянно и в любых количествах.
Я живо выспросил Горнера и Сукина о сроках перехода до испанских портов и обратно. Они прикинули по карте: при сносном ветре можно обернуться за месяц. Кукуруза, бобы и зерно в избытке у донов, а моя казна полна. Мы выдадим масквим месячный аванс из трюмов, а дальше запустим бартер.
Мы высадились на берег поутру, и я вывалил старшим новую оферту. Еда и товар прямо сейчас — сколько смогу оторвать от себя. Плюс — обучение местных артелей каланьему промыслу нашими инструкторами. Плюс — часть снаряжения. И железобетонное слово: корабль бросит якорь здесь через месяц.
Вожди молчали, переваривая. Наконец поднялся самый высохший, старик с костяным кольцом в ухе и сиплым басом, и задал ключевой вопрос.
— И куда нам девать эти шкуры?
— Через месяц наш корабль вернётся сюда. Вы же видите, мы ловим бобров, нам нужны их шкуры. Сменяем вам на кукурузу, фасоль и железные ножи. Хватит, чтобы протянуть ещё три-четыре луны. А там мы снова приплывём и снова сменяем еду на шкуры, они нам нужны!
Старик дослушал перевод, но не сел. Его сомнения читались как в открытой книге: русские заберут Ивана и поминай как звали. Охотники не освоят хитростей. Бобры плавают у соседей — жди крови. Жратва нужна сегодня, а шкуры — это вилами по воде. Я предложил гарантии: наша промысловая артель с лодками остаётся здесь на весь срок — натаскивать и помогать. Я отдаю провиант авансом. Твёрдая цена на первую партию шкур фиксируется прямо сейчас. Иван переходит к нам только после выгрузки товара и высадки учителей.
Старик посовещался с сородичами и выдал длинную тираду. Ответ долго полз по цепи толмачей: учителя останутся у Лососей навсегда, если корабль не вернётся через луну. А коли вернётся — племя будет торговать с русскими, пока бобры не кончатся в воде.
Заложники так заложники, моим людям всё равно куковать тут. Я кивнул, и мы ударили по рукам — каждый на свой манер.
Ивана вынесли к прибою на носилках. Буднично, без показного триумфа. Мы выгрузили аванс, пересчитали каждый мешок и клинок перед вождями, и лишь затем носилки перекочевали к моим матросам. Лангсдорф принял пациента прямо в шлюпке.
Ивана пристроили в тепле у камбуза на борту, на старом месте Саввы. Отпаивали отварами и кормили с ложечки. Савва дневал и ночевал рядом, тараторя за двоих. Я спустился глянуть на мужика, за которым гонялся от самой Ситки, и понял бессилие Рыжего. Описывать было нечего. Средних лет, среднего роста, темноволосый, поджарый — из тех, чьи черты забываешь, стоит отвернуться. Прирождённый невидимка. Первым делом, когда горячка отступила и Иван очухался, он хрипло осведомился, целы ли у Саввы руки для порохового дела. Потом поблагодарил нас за спасение и замолчал. Но я и не ждал иного, трепачей в колонии и так с избытком.
Тем временем Мезенцев сколотил артель. Он назначил старшим седого алеута, лучшего загонщика во флотилии; придал ему тёртых охотников, пару смышлёных промышленных, шесть лодок и полный припас. Сквомиш отрядили парня-толмача, разумеющего язык хайда. Первый урок провели на следующий же день, прямо на глазах у деревни. Масквим лихо крутили вёслами, но кинулись на зверя гурьбой, как дворовые псы на кость. Калан преспокойно ушёл у них из-под носа.
Алеуты выматерились на трёх наречиях и принялись терпеливо расставлять учеников, втолковывая принципы загона, перехвата и очерёдности. Индейцы добыли первого калана к исходу третьего дня, и берег взревел так, будто пал вражеский форт.
Увы, времени насладиться триумфом уже не оставалось. «Нева» с «Юноной» безнадёжно далеко ушли на юг, Резанов наверняка уже сидел в Калифорнии и крыл меня, на чём свет стоит. А через месяц еще надо было вернуться.
Мы снялись с якоря на рассвете. Масквим высыпали на берег. Старик с кольцом стоял в первых рядах, хмуро наблюдая, как «Елисавета» распускает паруса. Шесть байдарок покачивались у воды, а где-то за длинными домами кисла брага, которую больше некому было таскать на сквозняк.
— Чистый вин-вин! — усмехнулся я про себя.
Оба беглеца, ради которых я прочесал побережье от самой Ситки, теперь отсыпались у моего камбуза. «Елисавета» легла на южный курс. Впереди маячили испанские гавани, кукуруза для масквим и Резанов, которого надо было догонять.