Поиск закончился, оба пленника отсыпались и отъедались неподалёку от камбуза. Сильно ускориться не получилось, «Елисавета» шла на юг короткими перегонами. Сукин ставил корабль на якорь там, где находилась закрытая стоянка и добрый промысел. Алеуты спускали байдарки, и начиналась знакомая до зевоты работа. Промышленные брали морского бобра. Учёные уточняли берег, офицеры промеряли глубины, наносили острова и устья рек на карту. Команда наливала пресную воду в бочки и меняла железо с бисером на свежую рыбу, мясо и коренья.

В одной бухте за два дня взяли три десятка бобров, в другой Тилезиус выменял полную лодку копчёной лососины на портрет местного старшины. Я запомнил третью стоянку лишь потому, что там Черныш подрался с енотом и позорно проиграл.

Что уж скрывать, меня эта неспешность злила до зубовного скрежета! «Нева» с «Юноной» безнадёжно ушли в отрыв, Резанов наверняка поминал меня через слово в своей Калифорнии. Каждая новая якорная стоянка тяжким грузом ложилась на мою совесть. Я терзался, не напортачит ли Резанов снова, вот только бросить промысел мы не могли! Шкуры оплачивали весь поход, и любая стоянка приносила больше, чем стоил день пути нашей эскадры.

Карты понадобятся, когда мы пойдём этим берегом уже не гостями. А пресную воду вообще ничем не заменишь, хоть ты лопни.

Мы встали пополнить воду у широкого залива, где материк уходил вглубь страны зелёными холмами. Берег здесь был другой. Здешний воздух казался мягким, как в предбаннике, после северных островов, где камень, ель и туман. Трава стояла по пояс, лес отступал от воды, оставляя чистые поляны, и речка несла столько рыбы, что черпай хоть шапкой! Сошедшие за водой промышленные разбрелись по берегу и осматривались так, будто уже прикидывали, где ставить избу. Один растёр комок тёмной земли в ладони, понюхал и показал соседу. Мезенцев прошёлся по поляне, потрогал траву, потом землю и сказал громко на всех.

— Хорошие места, тут и рожь должна расти, и овёс с капустой!

При этих словах все дружно вздохнули, а я честно сознался, что не силён в сельском хозяйстве. Про себя же добавил, что ни в той жизни, ни в этой. Я могу посчитать, почём выйдет пуд хлеба с доставкой из Охотска и как дерут с нас бостонцы за муку. А вот что уродит эта конкретная земля, для меня загадка. Такой расклад зовётся игрой втёмную в покере, я никогда не лез в такие.

Зато у учёных нашлось, что сказать. Тилезиус присел у воды, повертел травинку в пальцах, посмотрел на мокрую землю и не разделил восторга.

— Граф, в таких широтах обычное русское хозяйство даже семью крестьянина прокормить не может, приходится подкармливать охотой и рыбалкой!

Лангсдорф аж подскочил. Дело было вовсе не в широте, по его словам. Небо под Любеком тоже не сахар, однако, тамошний крестьянин кормит и себя, и город. Культура земледелия, севооборот, скот, удобрение и правильно подобранные растения решают всё.

— Нужно внедряйт передовое хозяйстффо! Норфолкская система земледелий, хозяева из Лифляндия! — Немецкий выговор лез наружу в первых словах, пока он горячился, дальше речь выравнивалась. — Чтобы одна крестьянская семья кормила две других, можно! Но на это нужны годы, подобрать правильные культуры под здешний климат и почвы. Да и люди нужны правильные!

Учёные привычно заспорили, но в этот раз я слушал их с удовольствием и мотал на ус. Оказывается, что одного хорошего климата мало. Потребуются опытные хозяева, семена, инструменты, скот и несколько лет попыток, накопления опыта и неизбежных ошибок, прежде чем земля начнёт кормить всерьёз.

Горнер послушал коллег, потом отошёл к опушке, постучал обухом топорика по стволу ели, заглянул в ручей и напомнил спорщикам, что прежде чем делить будущие урожаи, надо бы решить, из чего ставить дома, где брать доски, как сушить зерно и чем чинить инструмент. Лес годный, воды хватает, а остальное покажет работа.

Их спор заставил меня взглянуть на эту землю новыми глазами. До сих пор всякая высадка на берег была для меня стоянкой. Налили воду, взяли бобра, выменяли продуктов и ушли. А здесь я впервые прикидывал, сможет ли земля постоянно кормить людей без муки из Бостона и солонины из Охотска.

Ученые мужи еще долго спорили, а я вспоминал времена, которые ещё не наступили. Вроде и американцы, и канадцы живут неплохо и не голодают. Так что, наверное, игра стоит свеч! На обратном пути надо будет присмотреться к бухте повнимательнее. Может, и правда, устроить тут колонию, которая будет по короткому пути снабжать Ситку привычной едой?

Но то дело неблизкой весны, а сейчас надо было разобраться с парой спасённых пленников.

* * *

Тем временем Иванов вставал на ноги. Он уже ходил по палубе через несколько дней после той стоянки. Он был худой, как жердь, быстро уставал, но глаза у него стали живые. Хорошая еда, покой, тепло и Лангсдорф со своей аптекой сделали своё дело. И вот что мне понравилось. Этот человек не раздавал никаких громких обещаний. Он просто огляделся на корабле, нашёл остатки китайского вина, того самого, каким мы расплачивались за Савву, сушёные ягоды и мёд. Он повозился день у камбуза и поднёс мне кружку.

Я попробовал и приятно удивился. Напиток сильно напоминал мой дико-графский пунш, только холодный. И правда, мастер!

Дальше он взялся за соль. У нас в трюме лежала половина пуда горчащей соли, которую держали уже непонятно зачем. Иванов растворил её в котле, дал отстояться и начал добавлять какой-то порошочек из своих запасов. Добавит, размешает и попробует на вкус. Потом снова. И ещё! Размер добавки всё уменьшался. Потом он остановился, отфильтровал рассол от осадка и выпарил заново.

Соль после его возни выходила хоть на царский стол! На материке цена такому фокусу копейки. А у нас вся заготовка рыбы и мяса держалась на соли, и невидимка тихо, без единого слова, вернул экспедиции полпуда ценного консерванта.

Савва смотрел на это со стороны, и я видел, как его разбирает. В конце концов он не выдержал и явился ко мне с предложением, от которого грохнула вся палуба.

— Вы, вашсиясь, порох подмочите, а я переделаю в толковый!

Понятное дело, все только посмеялись. После выкупа Саввы, съевшего целый бочонок, пороху оставалось в обрез. Мочить его нарочно ради показательного номера было роскошью не по нашему карману. К тому же я крепко помнил слова мастера, что его порох похуже заводского будет. Ну и что же, менять хороший припас на худший, да ещё собственными руками? Нет уж, увольте!

Но высмеивать его предложение я не стал, ответил, что и так верю ему, а настоящее дело найдётся позже, его ждёт порох, подмоченный без нашего желания. И не обязательно на Ситке или в Ново-Российске, море большое, случай представится. А до тех пор пусть помогает Иванову и присматривается к хозяйству.

Савва поворчал, что при таком отношении он до самой Калифорнии просидит без ремесла, но делал это без обиды.

Иванов отозвался на всё это в своей манере, то есть никак. Он молча подвинул Савве мешок с ягодой, чтобы перебирал. В общем, у меня на борту завелось маленькое соревнование двух мастеров. Ну и пусть доказывают пользу наперегонки, экспедиции сплошная выгода!

А через несколько дней море подкинуло нам кое-что поинтереснее полупуда соли.

* * *

Корабль заметили под вечер у пустынного берега, где по карте не значилось ничего, кроме бурунов. Силуэт был наш, узнаваемый с одного взгляда, и осадка та самая. «Юнона», не иначе. Только она стояла странно, под малыми парусами, носом к зыби, в месте, где ни один здравомыслящий шкипер не бросит якоря. И она не ответила на наш сигнал.

Дело дрянь, решил я. Хрен его знает, что у них там стряслось, а вариантов было несколько, и все поганые. Повреждение, повальная болезнь, нападение местных. Или испанцы, которые прихватили судно и оставили призовую команду на борту. Издали было не различить, а подходить всё равно придётся.

Готовились без суеты. Пушки демонстративно не выкатывали, но расчёты встали к орудиям, и фитили тлели. Мезенцев собрал на шканцах два десятка промышленных с ружьями. Часть алеутов спустилась в байдарки и держалась у борта, готовая рассыпаться по воде. Сукин вёл «Елисавету» к чужому кораблю по дуге, не подставляя борт, и командовал по своему обычаю шёпотом, заставляя каждого повторять приказ. Я стоял рядом и ловил себя на том, что рука сама проверяет пистолет за поясом. Прямо как перед стрелкой с незнакомой братвой, когда едешь и не знаешь, будет разговор или пальба.

Обошлось! На «Юноне» разглядели наш флаг наконец, засуетились, и правильный ответ пополз на фалах. Отпустило так резко, что я длинно выругался себе под нос. А когда знакомая фигура появилась на палубе и замахала шляпой, я уже смеялся в голос. Хвостов, живой и здоровый, собственной персоной!

Я сидел в его тесной каюте на «Юноне» через полчаса. Николай Александрович осунулся, оброс и ругался так, что уши вяли даже у меня, человека бывалого. Мы наскоро сверились, кто и где потерял время, и вышло почти поровну. Мы возились с пленниками и промыслом, они куковали в Сан-Франциско.

Дальше начался рассказ, ради которого стоило догонять его. Короче, «Нева» с Резановым осталась в Сан-Франциско. Русских там встретили кисло. Торговля с иностранцами у испанцев запрещена начисто, и бумаги кругосветной экспедиции выручили только «Неву». «Юнона» не значилась в тех бумагах, и испанские офицеры смотрели на неё, как таможня на мешок без пломбы. Они ссылались на приказы из Мадрида, требовали объяснений, грозили запретить выгрузку, а там, глядишь, недалеко и до задержания судна. Хвостов двое суток просидел на бумагах и допросах и до сих пор не мог спокойно говорить про это.

Резанов выправил положение. Хвостов скупо пересказывал, как именно, потому что сам видел только результат. Подарки начальству, обеды, камергерский лоск и жадное любопытство местной знати к человеку из далёкого Петербурга. Испанцы так и не стали продавать провизию, закон есть закон, но вместо торговли пошла схема взаимных подарков. Хвостов рассказывал без подробностей, как она устроена, ему хватало результата.

Я увидел собственными глазами, что схема работала, когда Хвостов повёл меня в трюм. Мешки пшеничной муки! Зерно, бочонки с горохом и салом, лук, тыквы, вязки сушёных плодов, от которых рот наполнялся слюной. Мои гребцы, спустившиеся со мной, застыли у трапа, как дети у прилавка с леденцами. Такого изобилия годами не видели на севере. Вот она, Калифорния, во всей красе!

Хвостов не скрывал, что была у испанцев и своя корысть. Сомнительная «Юнона» мозолила глаза на рейде и портила бумаги всем, кто был обязан не замечать её. Поэтому Резанов погрузил на неё часть провизии и отправил на север с поручением присмотреть место для промысловой базы выше Сан-Франциско, где можно бить морского бобра, не спрашивая разрешения ни у кого.

— Часть берега я уже осмотрел, — закончил Хвостов. — Теперь пойду обратно к югу и проверю подробнее всё, что приметил. Идёмте вместе, Фёдор Иванович! Ваши алеуты весь берег с воды прощупают, а мне лишние глаза и пушки не помешают.

Я согласился не раздумывая. Мне всё равно было по пути к Резанову, а совместная разведка не требовала ни дня крюка. Одно лишь скребло. Хлеба и овощей в этой Калифорнии хоть завались, судя по трюму, только он доставался нам единственно по личной ловкости одного камергера. Мука есть сегодня, когда Резанов очаровал коменданта. Сменится комендант завтра, или Резанов уедет, и наше снабжение кончится вместе с его фокусами.

Я узнал позже уже от самого Резанова, как оно там делалось.

* * *

Интерлюдия. Сан-Франциско. Две недели назад.

«Нева» и «Юнона» держались в бухте Сан-Франциско под пушками Президио, как арестанты. В воде не отказывали, в помощи тоже, но испанцы провожали подзорными трубами каждую шлюпку, отходившую от русских бортов, и всякое дело требовало разрешения, которого приходилось ждать сутками.

Резанов быстро понял, что законным порядком здесь ничего не добиться. Торговля с иностранцами запрещена указом из Мадрида и по генерал-комендантству Внутренних провинций. Просить письменного дозволения у здешних властей значило просить чиновника подписать себе приговор.

Тогда камергер перестал просить. Он явился к коменданту Президио дону Хосе Аргуэльо не челобитчиком с торгового судна, а полномочным вельможей российского императора, заглянувшим по-соседски. Дары из японского груза шли знаками уважения двора двору. Зеркала в бронзе, посуда парадного сервиза, отрез китайского шёлка для сеньоры. Разговор о муке и зерне растворился в любезностях двух великих держав, у которых нашлись общие интересы на этом океане.

Дон Хосе был осторожный и немолодой человек службы. Он ничего не обещал и ни разу не произнёс слова торговля. Но он благосклонно выслушал гостя и пригласил на приём, который давал для окрестной знати. Мадридские указы не препятствовали гостеприимству.

Резанов толково разыграл свою партию на приёме. Он не заискивал, не сорил деньгами, держался ровно и каждым полупоклоном давал понять, что здешнее общество принимает у себя человека, стоявшего подле трона. Миссионеры расспрашивали его о вере, офицеры о войне, дамы о Петербурге. Он отвечал занимательно, с лёгкой дорожной грустью, и ни словом не поминал пустых складов и цинги, выкосившей половину Ситки.

Испанцам незачем знать, что наша торговля пока что сильно зависит от хода рыбы и поставок солонины и зерна.

Кончита вошла с матерью и поздоровалась, как положено девице из хорошего дома. Резанов ответил ей тем же поклоном, что и прочим дамам. Ей было пятнадцать лет, живые тёмные глаза, привычка свободно держаться среди взрослых. Очаровательное дитя хозяев, и только.

Она оказалась почти напротив за столом, и выяснилось, что вопросы у неё не детские. Её интересовало море. Правда ли, что плавание вокруг света занимает три года? Правда ли, что река зимой становится твёрдой, как камень, в русской столице, и по ней ездят в каретах? Какие они, северные земли, где он был? Резанов отвечал сначала снисходительно, как умному ребёнку, затем всерьёз. А потом поймал себя на том, что говорит ей о Ситке такое, о чём умолчал бы перед кем угодно за этим столом, и что ему важно, как она слушает.

Она слушала так, будто он приоткрыл ей дверь в другой, огромный мир из пыльного гарнизонного мирка. Соседние землевладельцы, молодые офицеры Президио, вся её будущая жизнь была расписана здесь на годы вперёд и умещалась в трёх днях верховой езды. А этот сдержанный вельможа видел Петербург, Лондон и Японию, говорил с императором и пришёл сюда через два океана.

Признаний не прозвучало в тот вечер. Разговор просто дважды угасал и дважды возобновлялся, потому что оба искали повода продолжить его. А прощаясь, Резанов задержал её руку на лишнее мгновение, а Кончита спросила, будет ли он на празднике в миссии. Простая учтивость не требовала такой поспешности.

Дела между тем сладились. Дон Хосе не разрешил продажи, такое было не в его власти, но не нашёл возражений в инструкциях против обмена подарками между добрыми соседями. Русские дарили сукно, железо и японские диковины, испанцы отдаривались мукой, зерном и овощами, и бумага была чиста. Оставалась одна закавыка: «Юнона», которой не полагалось быть в порту. Её решили убрать с глаз, и это устроило всех. Резанов поручил Хвостову принять часть провизии, идти на север и искать удобное место для промысла морского бобра.

Сам Резанов остался при «Неве» закреплять достигнутое. Так он объяснил Хвостову, и это была правда, хоть и не вся. Приёмы всю жизнь были для него работой. А теперь он ждал праздника в миссии, и провизия с переговорами были тут ни при чём.

* * *

Мы шли двое суток к югу, и Хвостов всю дорогу показывал мне берег, как приказчик залежалый товар. Вот бухта, где нет пресной воды. Вот удобный пляж, за которым сразу встаёт обрыв, и наверх не втащишь ни бревна. Вот речка с добрым лугом, но подход через камни, на которых все наши шлюпки останутся в первый же шторм. Я слушал и мотал на ус. Выходило, что мы не тычем пальцем в первую попавшуюся бухту, а перебираем дюжину и отбраковываем.

Берег открылся на третье утро, от которого у меня внутри знакомо щёлкнуло. Над водой поднималась ровная терраса, просторная, как плац, за ней тёмной стеной стоял лес, и ручей сбегал в море. Берег просматривался с террасы на вёрсты в обе стороны. Хвостов тут же охладил мой пыл. Стоянка открытая, зыбь бьёт прямо в берег, и выгрузка будет опасным делом в свежую погоду. Он заметил это ещё в первый проход и оттого держал бухту в сомнительных.

Всё так, спорить не о чем. А только у прежних стоянок не было и половины здешнего. Ручей, судя по руслу, не пересыхал и в сушь, строевой лес подходил к самой террасе. Тут можно было пахать, почти не корчуя, возвышенность сама просилась под укрепление, и это место лежало далеко от испанцев. Я предложил не жалеть дня и исследовать берег как следует, и Хвостов согласился, прикинув погоду. На берег пошла смешанная партия: я с Хвостовым, Мезенцев с промышленными, оба учёных, Горнер и два десятка ружей прикрытия. Алеуты рассыпались на байдарках вдоль берега.

Каждый смотрел на эту землю по-своему, и было любо-дорого смотреть. Промышленные искали звериные следы, прикидывали, где сушить шкуры и вытаскивать лодки, где рубить зимовье. Тилезиус бродил по террасе, ковыряя почву носком сапога. Хвостов с помощником промеряли глубины с ялика. Алеуты подтвердили главное не прошло и двух часов. Бобровые поля начинались прямо у берега. Они устроили одну погоню больше для проверки, и зверь оказался вовсе непуганый! Промышленные оживились, как гончие. Зверь означал немедленные и понятные деньги для них.

А я стоял на террасе и сводил это место в уме с той поляной у северного залива. Надо отдать должное Тилезиусу, он не отступился от скепсиса и здесь. Он говорил, что первый урожай ещё ничего не доказывает, а два неудачных лета подряд кладут любое поселение в гроб. Лангсдорф почти кричал в ответ, что как раз потому и нельзя тащить сюда русскую деревню в готовом виде. Надо строить хозяйство под здешний климат, подбирать злаки и корнеплоды, заводить скот.

Горнер обстучал лес, не встревая в учёный спор, прошёл вверх вдоль ручья и доложил мне отдельно. Лес даст и дома, и склад, и стены. Перепад воды со временем позволит поставить колесо и гонять хоть пилу, хоть жернова, но сперва нужны люди, инструмент и год работы. Старший из промышленных, тот самый, что растирал землю в ладони у северного залива, уже водил Мезенцева по террасе и показывал, где лягут огороды, где склады, а где дорога к воде.

Потом Ефимка, лазавший с Чернышом по опушке, прибежал с известием, что в лесу люди. Точнее, следы людей. Тропа, старое кострище, вешала для рыбы и брошенная корзина такого плетения, что хоть воду носи в ней. Берег был обжитой, и тут нечему было удивляться.

Хозяева показались на дальнем краю террасы через час. Несколько человек, и я первым делом отметил, чего нет при них. Ни деревянных доспехов, ни боевых лодок, ни строя, которым тлинкиты умеют показать гостю его место ещё до первого слова. Они одеты просто, при копьях, но держат их, как посохи. Они стояли и настороженно смотрели на нашу вооружённую ораву, однако без вызова. Это был совсем другой народ, и к нему нужна была другая мерка. Никакого общего языка не имелось, вся моя толмаческая цепочка кончалась далеко на севере. Мезенцев вынес топор, отрез ткани и связку бус на открытое место, положил на камень и увёл людей назад.

Пришлось ждать до сумерек. Дозорный доложил уже в лагере у костров, что подарок взят. А утром корзина с вяленой рыбой и сладковатыми кореньями лежала на том же камне. Ещё не пахло ни договором, ни разрешением селиться тут, но всякий честный торг начинался как раз с такого на моей памяти. Нас увидели и согласились говорить.

Хвостов предложил пока ограничиться отметкой на карте. У него был приказ искать место для промысловой базы, а не занимать землю, и никто не давал ему полномочий строить крепости. Я кивнул, а сам пересчитывал про себя. Зверь в воде, вода в ручье, земля на террасе, лес за нею, и пятая карта, которой не увидишь глазами: вёрсты и вёрсты до ближайшего испанского поста. На руках собирался целый стрит, и было бы грех не разыграть его!

* * *

Вечером мы собрались у костра на берегу, благо выдался тихий вечер. Хвостов подвёл итог по-флотски коротко. Нанести место на карту, ещё раз промерить подход и доложить Резанову как возможную сезонную базу промысла. Всё по приказу, не подкопаешься.

Этот итог совершенно не устроил промышленных. Сезонная база была им уже мала, как старый сапог выросшему парню. Здесь можно зимовать, чинить лодки, хранить шкуры, растить хоть капусту, хоть айву. А мы, выходит, отметим на карте и уйдём?

Мезенцев не только поддержал своих, но и подтвердил своё мнение цифрами. Возить людей, припас и снаряжение каждую весну через половину океана означает отдавать добрую долю всей выгоды дороге. Постоянная артель начнёт промысел раньше, кончит позже и не бросит место без присмотра. А потом он повернулся ко мне, и у него горели глаза.

— Место богатейшее! Надо с местными договариваться да крепость тут ставить. И поля с садами разбить, чтобы не всё покупать. Ваше сиятельство, нужно вам к Его Превосходительству плыть да убедить его!

Хвостов поднял руку, остужая общий восторг. Его приказ касался промысловой базы, и точка. Крепость на земле, которую Испания числит за собой, это уже политика, а не промысел, и за такую самодеятельность головы летят в обе стороны океана. Тилезиус с Лангсдорфом сцепились по третьему разу, чем кормить поселенцев до устойчивых урожаев, и новых доводов уже не прозвучало. Горнер напомнил про кузницу, инструмент и людей, умеющих держать в руках не только ружьё, потому что крепость начинает разваливаться со старта без мастеровых.

Я не лез в этот спор, сидел и слушал. Расклад собирался в голове сам, карта к карте. Ново-Архангельску вечно не хватает хлеба, и мы возим его втридорога через полмира. Калифорния лежит рядом, где еда растёт быстрее, чем её успевают съесть, но король запрещает испанцам торговать с нами. Весь наш доступ к этому изобилию висит на ловкости одного камергера. Здесь столько бобра, что поселение оплатит себя само в первые годы. Земля родит, если подойти с умом, Лангсдорф ручается за это головой. И крепость на этом берегу будет означать, что мы станем разговаривать с испанцами не с борта сомнительного судна, а из-за собственного частокола.

Я тоже видел цену вопроса. Придётся всерьёз договариваться с местными, подарками и честным торгом, как с масквим. Испанцы могут потребовать убраться, и надо заранее знать, что отвечать. Понадобятся крестьяне, мастеровые, солдаты, семена, скот, пушки, и всё это надо где-то взять. База будет висеть на привозе в первые годы, и одна дурная зима может обернуть весь проект могилой. Это, как ни странно, и убеждало меня. Я не видал даровых земель обетованных ни в одной из своих жизней и не верю в бесплатный сыр со старших классов школы. А здесь цена была честная, посильная и считалась вперёд.

— Фактория будет только брать, — сказал я, когда все выговорились. — Пришли, сняли зверя, ушли. А крепость и зверя возьмёт, и хлеб вырастит, и суда починит, и север прокормит. За такое стоит с испанцами пободаться!

Хвостов выслушал, помолчал и признал, что в этом есть резон. Но решает Резанов, и никак иначе. «Юнона» может отметить место, промерить бухту, начать разведку, а он не станет копать первый ров без приказа и другим не даст.

Ну а что, чёрта с два я собирался копать без приказа. Я собирался добыть этот приказ! Мне теперь следовало догонять Резанова не только ради доклада о пленниках и новостей. Мне нужно было его решение, и я знал, чем его брать. Камергеру, замахнувшемуся на тихоокеанскую торговую империю, надо всего лишь показать место, где эта империя обопрётся ногой о сушу.

Оба корабля снялись с якоря утром и легли на юг, к Сан-Франциско. Я стоял на корме и смотрел, как терраса с ручьём уходит за мыс. Музейный частокол с пушками стоял на этом месте в моём двадцать первом веке, к которому возили туристов. Ну а теперь частокол встанет раньше и послужит дольше.

Форт-Россу быть!