Ночью, как и предупреждал Тыгак, задуло. К утру ветер разогнал тучи, дождь ушёл к югу, над ручьём поднялся белый пар.

Ни лотков, ни аптекарских весов, ни молотов с Ситки нам привезти не успели: туда два дня ходу и столько же обратно. Пришлось обходиться тем, что было. За полдня Барлоу выстругал из ольхи два лотка и заодно оббил железом дубовую ступу из-под сухарей. Аптекарские весы с разновесом до доли взяли у лекаря «Елисаветы», судовые кувалды и ломы нашлись на корабле. Тот же Барлоу сладил Уралову костыль из весла, подложив под мышку кусок парусины.

Резанов вышел на берег бодрый и уже всё решивший.

— Фёдор Иванович, дело представляется мне ясным. Отберём десяток лучших кусков, с самыми богатыми прожилками, уложим в ящик и отправим с первой оказией в Петербург. Пусть в кабинете посмотрят, что здесь лежит.

— Не выйдет, Ваше превосходительство, — сказал Уралов с камня.

Камергер обернулся к нему так, будто заговорила ступа.

— Отчего же?

— Оттого, что красивый кусок ничего не доказывает. Кабы я вам с прииска только такие возил, меня бы за это в железа взяли и правильно бы сделали. — Семён говорил медленно, устраивая ногу поудобнее. — Вы по этим камушкам жилу оцените, велите работы вести, людей нагоните, а порода-то пойдёт обыкновенная. Стало быть, обман выйдет, хоть вы его и не хотели.

— Что же ты предлагаешь?

— Бить борозду поперёк всей жилы, от края и до края. Не там, где блестит, а по всей длине, через равные шаги. И вес брать одинаковый, из каждого места поровну. Осыпь отдельно, песок из ручья выше выхода отдельно, ниже выхода отдельно. Иначе мы с вами сами себя обманем, а после у государя и оправдаться нечем будет!

Резанов посмотрел на меня. Я согласился, что порядок правильный.

Тогда Уралов велел подать обломок мела, разделил выход жилы на шесть участков — от воды к уступу — и приказал Мезенцеву завести для каждого свой мешок, прорезав на нём столько зарубок, каков номер.

Фрол Мезенцев, доверенный человек, ходивший со мной на Медную, взялся за дело без единого вопроса. Он любил работу, где нужны перо, береста и точный счёт.

Николай Петрович, наблюдая за приготовлениями, хмурился всё заметнее. Ему обещали золото, а предлагали неделю дробить серый камень равными долями.

— Граф, у нас «Юнона» стоит под погрузкой, — сказал он мне вполголоса. — Не позднее середины сентября мы должны выйти.

— Значит, будем торопиться! А не успеем — выйдем позже!

Он промолчал, и тогда я понял: ради подтверждённой золотой жилы Резанов готов задержать и отплытие в Калифорнию.

Работать начали сразу. Восемь промышленных и четверо матросов очистили выход от мха и дёрна, обнажив белую полосу длиной в две сажени. Подо мхом кварц оказался чище, чем на поверхности, и в двух местах шёл рыжими, словно ржавыми, потёками. Уралов сказал, что рыжее — это хорошо, но выбирать такие места нельзя.

Били с уступа, забивая клин кувалдой. Камень ломался плохо, звенел, ломался наискось. Отбитое сносили к парусине, взвешивали и ссыпали в мешок с зарубками. Ефимка бегал с меркой, орал номера и сбивался на четвёртом, пока Мезенцев не отвесил ему подзатыльник.

Осыпь под уступом долбили ломами. Уралов велел брать не сверху, а из глубины, докопавшись до слежавшегося слоя.

Песок из ручья черпали в двух местах, выше выхода и ниже, и держали в отдельных бадейках.

Кварц с видимыми золотинками складывали в седьмой мешок и в счёт не пускали. Резанов подошёл, выбрал оттуда самый нарядный кусок и стал его вертеть на солнце.

— Вот этот я всё-таки возьму с собой.

— Возьмите, Ваше превосходительство, — сказал Уралов. — На него хорошо смотреть. Только вы его в расчёт не суйте, а то у нас казна на красивых камушках и погорит.

К полудню Семён не усидел. Поднявшись на костыле, он проверил пробу с третьего участка, доковылял до осыпи, полез рукой в яму, а затем обнаружил, что четвёртый мешок насыпали выше мерки, и отправился разбираться.

На обратном пути он побелел и сел прямо в мокрый мох. Под повязкой на бедре расплылось тёмное.

— Мезенцев, ко мне! Тащи его к костру и сажай, а встанет — вяжи.

— Ваше сиятельство!..

— Семён, ты мне нужен для работы, а не хромым героем. Хочешь смотреть — тебя носят. Хочешь орать — ори сидя!

Он поворчал, однако сел. Потом его четыре раза переносили на вёслах от участка к участку, и распоряжался Семён оттуда вполне исправно.

К вечеру Уралов взялся показывать промывку. Он сел у самой воды, отставив больную ногу в сторону, зачерпнул в лоток песок из нижней бадейки и опустил край в ручей. Вокруг собрались все свободные; подошли и двое людей Кетля, присевшие поодаль на корточки.

Промывка шла медленно: Уралов покачивал лоток, ладонью подгоняя воду, и лёгкий песок раз за разом уходил через борт мутной струёй.

— Глядите, — сказал он, наконец. — Вот у краешка чёрное собирается. Это тяжёлый песок, шлих. Где он ложится, там и золото ляжет, потому как золото тяжелее всего, что тут есть. Оно само в угол идёт, ему деваться некуда.

Он ещё покачал лоток. Чёрная полоска вытянулась серпом, и у самого края засветились три тусклые жёлтые крапины тёплого оттенка — не похожие на слюду, которой полно в любом ручье.

Резанов наклонился так, что едва не окунул в лоток парик.

— Есть! Господа, я вас поздравляю! Место богатейшее!

— Место непонятное, — сказал Уралов.

Камергер выпрямился и погрустнел.

— Помилуй, братец, ты же сам показываешь!

— Показываю, что золото тут есть. Сколько его — мы пока не знаем. Ручей эти крупинки, может, двадцать лет в одну щёлку сносил, а мы её сегодня всю вычерпали. Вычерпаем до дна, и всё, кончилась щёлка. Кладоискателю того довольно, он покричит и дальше побежит. А нам жилу считать, и считать её надо по всем шести мешкам, а не по этому лотку.

— И когда ты назовёшь мне число?

— Как отдробим и отмоем всё, что набрали, — сказал Семён. — Прежде считать не стану, хоть режьте.

Резанов ушёл к костру и там долго рассматривал свой нарядный кусок. Три крупинки Уралов подцепил кончиком ножа, ссыпал в аптекарскую бумажку и отдал Мезенцеву на хранение. Фрол пометил пакет зарубкой «нижний песок».

Наутро устроили толчею — площадку между костром и водой.

Плоский валун выбрали под наковальню, а вокруг настелили парусину, чтобы не терять крошку в траве. Крупные куски по очереди били кувалдами два здоровенных промышленных, братья Пановы: дольше получаса такой работы человек не выдерживал. Мелкие обломки шли в окованную Барлоу дубовую ступу, где их толкли железным пестом. Измельчённую породу просеивали через найденное на кухне сито из конского волоса; всё, что не проходило, возвращали под пест.

Мелочь ссыпали в мерные кружки, равными долями, и каждую долю мыли отдельно, а вымытое хранили в своей бумажке со своей зарубкой.

Пыли стояло столько, что к обеду мы все ходили серые.

Наблюдая за братьями с кувалдами, я прикинул рычажный молот: подвесить окованное с одного конца бревно и бить им сверху, сберегая людям силы. Следом представилось водяное колесо, которое вращает вал с кулаками и поднимает песты.

— Семён, а если рычажный молот поставить? Или ручей припрячь, тут падение доброе.

Уралов оценил мысль положительно, но не для нынешнего случая.

— Сделать можно, Ваше сиятельство, дня за три. Только вы посчитайте, чего ради? Нам сейчас надо шесть мешков перебить, это всего на три дня работы и есть.

— А если оно и дальше пригодится?

— Дальше — да! Если добывать решим, без колеса вовсе делать нечего, там счёт на сотни пудов в день пойдёт. Тогда мы с вами и колесо поставим, и вал с кулаками, и жёлоба. Это будет фабрика. А сейчас у нас проба, её руками сделаем.

Следующая неделя прошла однообразно. С утра били камень. К полудню у братьев Пановых забивались руки, и за кувалды брались матросы. Мезенцев вёл записи на бересте, отмечая вес каждой доли до дробления и после. До темноты промывали породу, стоя по колено в ручье, где уже через четверть часа ноги переставали чувствовать камни. Люди сменялись каждые полчаса, грелись у костра и возвращались в воду.

Погода портилась. Дважды за неделю задувало с моря так, что «Елисавета» уходила за мыс отстаиваться, и в один из дней лило с утра до ночи, но работу не бросали: под дождём даже мылось лучше, воды в ручье прибывало.

Резанов приходил на площадку каждый вечер, и каждый вечер спрашивал одно.

— Ну-с, Семён? Сколько?

— Не скажу.

— Помилуй, ты уже четыре мешка отмыл!

— Отмыл четыре, а мешков шесть, да осыпь, да два песка. Назову число раньше срока, вы его в Петербург и сообщите. Нет уж, дожидайтесь, пока закончим, тогда честно посчитаем!

Камергер уходил, бормоча что-то про упрямцев.

Я тем временем следил, чтобы никто не подсыпал в мерную кружку из седьмого мешка, где лежал красивый кварц с золотинками. Желая порадовать начальство, люди могли испортить пробу без всякого злого умысла. Дважды я ловил таких помощников и при всех объяснял, чем подмешанное золото обернётся для всей артели.

Люди Кетля сидели поодаль с утра до вечера. Сперва их было двое, потом четверо, наконец, стало шестеро. Они не мешали, ничего не просили и не подходили ближе десяти шагов, следя за каждой крупинкой, которую Мезенцев ссыпал в бумажку. Вечером наблюдатели возвращались к дому Кетля с подробным отчётом.

На шестой день дошли до богатых наносов. Это место Уралов присмотрел ещё в первый вечер: ниже уступа ручей делал колено, налетал на выступ плитняка, а за ним, в яме под корягой, лежал слежавшийся песок. Его черпали бадьями и мыли в четыре лотка, сменяясь до самой темноты; на другой день снова взялись за работу с рассветом.

К вечеру седьмого дня Мезенцев ссыпал намытое в стакан.

Стакан был мой, из толстого зелёного стекла, взятый из походного погребца. Наполнился он на треть. Сверху лежал чёрный песок с проседью, а стоило качнуть стакан, как в глубине начинало ворочаться и тускло отсвечивать жёлтое, мелкое, словно просо.

Резанов поглядел и поморщился.

— И это всё, что дала неделя? Треть стакана песку?

— Подержите, Ваше превосходительство.

Я подал ему стакан, придерживая ладонью за донце. Камергер взял стакан двумя пальцами, как рюмку, но тот сразу потянул руку вниз. Николай Петрович охнул, перехватил его, едва не выпустил, и я поддержал донце.

— Господи помилуй!

— Кажется, фунта три с половиной, — сказал я.

Он поставил стакан на колоду обеими руками, отступил на шаг и посмотрел на него так, будто стакан мог убежать.

— Тяжёлый — потому что это золото, граф!

— Тяжёлое, но золото там не всё! — поправил Уралов.

Резанов даже не обернулся.

— Не всё, — повторил Семён громче. — Тут шлих чёрный, его в песке всегда больше. Золота в этом стакане, я так думаю, золотника два, много три. Мы его после на ртути доведём или отдуем, тогда и увидим точно.

— Два золотника! — Николай Петрович засмеялся. — Семь рублей за неделю получается? Ну, десять… Немного! Хотя… Если поставить сто человек…

Тут Уралов снова обломал его расчёты.

— Ставьте, — сказал он. — Только они у вас через месяц без дела сядут. Этот песок сюда вода сносила, может, и полсотни лет, а в яму его прижало корягой да плитняком. Ловушка природная. Мы её за два дня наполовину выбрали, за неделю доберём до дна, и на том конец. Тут второй такой ямы не будет, разве ниже по ручью поменьше.

— Ты хочешь сказать, что мы вычерпали кубышку?

— Именно так, Ваше превосходительство. Но цена месту не по ней считается, а по жиле, которая у нас в шести мешках лежит, толчёная. Вот её и посчитаем.

Резанов долго молчал, глядя на стакан.

— Считай, — сказал он, наконец. — Только, братец, ради всего святого, постарайся закончить завтра.

На другое утро у костра, разложив на колоде берестяные записи Мезенцева и девять бумажных пакетиков, начали подводить итоги.

Уралов долго сводил пробу: складывал вес каждой доли до дробления и вес намытого, откладывая в сторону бумажки от осыпи и обоих песков, чтобы не смешать их с жилой. Каждый пакет трижды взвешивали на аптекарских весах; Мезенцев выкликал показания, а Ефимка подавал разновесы по золотнику и по доле.

Люди Кетля сидели тут же, ближе обычного. Один из них, немолодой, с раздавленным ухом, придвинулся почти к самой колоде и смотрел на чашки. Я его не отогнал.

— Тридцать пудов с малым мы перебили, — сказал, наконец, Уралов. — Из жилы, без осыпи и без ручья. Взяли из них золота без малого два золотника, да потери у нас изрядные: пест дробит грубо, мелочь с водой уходит. Значит, по-хорошему выходит так: шесть золотников с половиною на сто пудов породы.

— Шесть с половиной! — Резанов сел прямее. — Всего двадцать рублей, братец?

— Это хорошо, — не согласился с ним Уралов. — Это очень даже хорошо, на Урале такую руду за счастье считали!

— Ваше превосходительство, — вмешался я. — Вы переведите это в тонны, вам с англичанами и бостонцами так привычнее считать. В длинной тонне шестьдесят два пуда. Стало быть, на тонну камня золота приходится четыре золотника. Это меньше три полуимпериала на весь этот валун, если валун весом с тонну.

Резанов посмотрел на валун, на котором братья Пановы всю неделю били камень.

— Четыре золотника, — повторил он медленно. — Полтора империала[1].

— И это руда богатая! — громко повторил Степан. — Бывает по два и меньше, и такую тоже берут.

Уралов подобрал костыль, поправил больную ногу и принялся неторопливо объяснять:

— Чтобы снять пуд золота, придётся целую тысячу тонн дробить, молоть да промывать. А вам ведь пуда в год маловато будет? Значит, перевезти, раздробить и перемолоть нужно многие тысячи тонн. То есть, не обойтись без мельниц, дорог к ним и мостов на тех дорогах.

— Тысячи тонн? — Резанов побледнел.

— И это ещё расчёт хороший, — добавил я. — Мы считали, будто золото до крупинки попадёт в лоток. На деле часть останется в плохо раздробленном камне и уйдёт в отвал, самое мелкое унесёт вода — его и на фабриках теряют. Дальше попадётся руда беднее пробы, потому что жила ровной не бывает. Зимой встанет вода, летом сломается вал, люди будут болеть. Добавьте к расчёту ещё половину и получите настоящее число.

— Полторы тысячи тонн на пуд, — выговорил Николай Петрович.

— Около того. Зато пудов этих там не много!

Он долго смотрел на костёр, постепенно успокаиваясь. Восторг прошёл; теперь Резанова занимала стоимость работ.

— Хорошо, — сказал он. — Что нужно, чтобы это работало?

Уралов придвинулся к очищенному месту у костра, потребовал прутик и принялся чертить на земле, а я подсказывал недостающие слова: рисунком Семён объяснял устройство лучше, чем речью.

— Перво-наперво добыча. Выход жилы расчистим доверху, землю и мох снимем, чтобы порода была голая. Дальше бурим шпуры вручную: один держит бур, двое бьют. Работа злая, за день человек четверти аршина не пройдёт. В шпур кладём малый заряд, взрываем и берём отбитое.

— Порох, — сказал я.

— Порох, Ваше сиятельство. Без него мы эту скалу до второго пришествия киркой ковырять будем.

— Пороху у нас одиннадцать бочонков на всю колонию. Значит, зимой ищем того, кто его делать умеет, и заводим своё зелейное дело. Иначе рудник встанет, не начавшись.

Резанов записал это себе на манжету.

— Отбитое разбираем сразу, — продолжал Уралов. — Кварц с жилой в одну кучу, пустую породу в другую. Пустую возить незачем, её и там бросить можно, а вот богатую отдельно, и с приметой, откуда взята.

Затем он провёл прутиком от скалы вниз по течению.

— Теперь доставка. Отсюда до места, где можно поставить колесо, двести сажен, и половина пути лежит по болотине. Значит, рубим просеку, по мокрому настилаем брёвна в накат, через ручей ставим самый простой мостик на ряжах. Возить будем волокушами, зимой — санями: по снегу лошадь тянет втрое больше, чем десять человек по осенней грязи.

— Лошадей нет, — заметил Мезенцев.

— Собаки есть, — сказал я. — Пять упряжек. И людей наймём.

— Теперь дробление. — Уралов ткнул прутиком в место у ручья, где падение было самым подходящим. — Здесь поставим колесо. Вал от него пойдёт с кулаками, кулаки станут поднимать песты — шесть штук, окованных, каждый пуда по три. Кулак прошёл, пест упал, и так весь день, пока рабочие подсыпают руду.

— Оглохнем, — сказал Ефимка.

— Оглохнешь, — согласился Семён. — Зато не устанешь. Толчёное водой понесёт в жёлоба с поперечными планками и ямками за ними. Тяжёлое золото осядет у первых планок, порода уйдёт дальше. Как наполнится, планки снимаем, ямки выгребаем и начисто промываем в лотках.

— А то, что мимо ушло? — спросил Резанов.

— То хвосты. Их сразу выбрасывать нельзя, ваше превосходительство, в них ещё золото сидит, и на хороших фабриках их вторично моют. И отстойники надо копать, три штуки, один за другим, иначе мелкое золото у нас прямиком в море утечёт, и не увидим мы его никогда.

Он бросил прутик и вытер ладони о колени.

Резанов рассматривал чертёж на земле так же внимательно, как недавно карту Калифорнии.

— Хорошо. Что добавите вы, граф?

По прежней жизни я знал, как на предприятии устраивают хранение и учёт, поэтому продолжил:

— Первое: склад под замком, причём замок один и ключ у одного человека. Второе: пороховой погреб — отдельно от жилья, углублённый в землю, с отводом воды; рядом не курить и огня не разводить. Третье: одна весовая на весь рудник. Всё намытое взвешиваем там и нигде больше. Четвёртое: журнал, куда каждый день записываем, сколько породы перебито и золота намыто, кто мыл и кто взвешивал. Мезенцев, это на тебе.

— Сделаю, Ваше сиятельство.

— И пятое. При каждом взвешивании стоит человек Кетля и видит своими глазами то же, что видим мы.

Резанов поднял бровь.

— Это ещё зачем? Мы им и так заплатим.

— Затем, что иначе через полгода они решат, будто мы прячем половину. Проверить нас им будет нечем. — Я кивнул на старика с раздавленным ухом, который сидел в трёх шагах и следил за разговором, хотя по-русски не понимал ни слова. — Вон он всю неделю считает наши крупинки. Пусть считает и дальше, только уже по договору и рядом с весами.

Оставалось решить, где взять людей.

— Промышленных дадим, сколько сможем, — сказал Резанов. — Прочих наберём из местных. Полагаю, за муку и железо род Кетля пришлёт нам людей охотно.

— Пришлёт, если платить. Николай Петрович, я вам сразу скажу, как этого не будет. Ларионовских порядков здесь не заведём.

Камергер поморщился: он присутствовал при разборе дела Ларионова, когда запрет держать людей на бесплатной работе объявили перед свидетелями.

— Никого не берём силой, ни одного человека, — сказал я. — Местным платим за работу отдельно от того, что причитается роду. Кормим русских и тлинкитов из одного котла, и не жидким варевом, а тем же, что едят наши. За опасную работу платим выше: кто бурит шпуры и кто носит порох, тот получает вдвое. К пороху вообще допускаем только обученных, поимённо, и список этот держим у себя.

— Это будет дорого, — сказал Резанов.

— Новая война будет дороже. Мы её только что закончили, и стоила она нам восьмерых убитых и полсотни промышленных, выдернутых из сезона. Один сожжённый рудник съест столько же, и золото на пепелище никто мыть не станет.

Возражать Резанов не стал. Уралов промолчал, но вечером объявил, что на первый год поставит в толчею восемь человек, а весной сам станет учить бурению — русских и тлинкитов вместе.

Оставалась последним и самая сложная часть — разговор о земле. Скала-то принадлежала не нам. На другой день Кетль позвал нас к себе для официального разговора.

В доме сидели четверо старейшин и молодая женщина в кожаной накидке с медными подвесками; её посадили выше двоих стариков. Родство у здешних идёт по матери, и по тому, как старейшины ждали её слова, было ясно, кто здесь решает.

Тыгак сел слева, Мезенцев — справа, с берестой и углём. О порядке мы договорились заранее: Фрол переводит речь и записывает, Тыгак помогает с именами и местными словами. Если смысл не сходится, переспрашивают, пока не добьются ясности. При таком порядке разговор шёл долго, зато после него никто не мог сослаться на неправильный перевод.

Кетль начал издалека: напомнил о войне, о батах, о проводниках и собаках, которых дал его род, и о том, что русские вернулись с его земли живыми. Я подтвердил каждое слово.

Потом он перешёл к делу. Земля под скалой принадлежит роду. Русские неделю били на ней камень, жгли костры и мыли песок. Русские нашли то, ради чего приехали, и уезжать не собираются. Стало быть, надо говорить о цене.

— Говорим, — снова согласился я.

Заломили Кетлевыродичиизрядно. Первым условием назвали долю всего намытого золота. Затем потребовал ружья, порох, ром и железный инструмент — топоры, тёсла, пилы; каждому их человеку полагалась отдельная плата за работу. Последним шло право остановить разработку, если русские нарушат уговор.

Мезенцев переспросил про долю дважды и записал.

— Помилуйте, — сказал Резанов по-русски, глядя мимо тлинкитов. — Они этого золота не добывали, не знали про него, и знать не могли, и в руках не держали до вчерашнего дня. Мы находим, мы работаем, мы кормим, мы везём — а доля им?

— Николай Петрович, хотят они много, но требования законные, — ответил я так же по-русски. — Мы у них на дворе. Рудник — не корабль, его в море не уведёшь. Если хозяин земли считает себя обманутым, нам придётся держать там караул круглый год, и всё намытое уйдёт на этот караул.

— Хотите дать им всё, что попросили?

— Долю не дам.

Я повернулся к Кетлю и заговорил, делая после каждой фразы паузу, чтобы Мезенцев успевал переводить, а Тыгак — уточнять местные понятия.

— Доля кажется тебе честной. Но это не так, и вот почему. Золото лежит в камне, и сколько его в там спрятано, никто не видит и не знает. Одну неделю мы намоем два золотника, другую неделю ничего. Ты придёшь и спросишь: где моё? Мы скажем: камень пошёл пустой. А ты нам не поверишь.

Кетль слушал, наклонив голову.

— Дальше. Золото мелкое, его можно спрятать в шов одежды, и никто ничего не докажет. Один твой человек скажет, что русские спрятали. А мой скажет, что твои украли. Мы с тобой начнём разбирать, кто прав, И сами не заметим, как поссоримся. Я войны только что нахлебался досыта и новой заводить из-за песка не намерен.

— Тогда что ты даёшь? — спросил Кетль через Мезенцева.

— Твёрдую плату. Она хуже доли в богатый год и лучше доли в пустой, и главное — её видно и её можно посчитать заранее.

Я изложил встречные условия, пока Мезенцев записывал.

Припасы род получает по срокам, независимо от промывки: условленное количество муки, крупы, железа и сукна на каждую луну, даже если за это время мы не намоем ни крупинки. Работникам платим отдельно и поимённо, как своим; опасная работа стоит вдвое. За охрану рудника род получает награду сверх обычной платы, за каждый новый выход жилы — ещё одну, потому что люди Кетля знают эту землю лучше нас. Когда снимем первый пуд золота, вручим роду заранее объявленные подарки, чтобы каждый понимал, за что они даны.

Кетль выслушал и возразил именно так, как я ожидал.

— Ты называешь мне мешки муки, потому что знаешь: золота будет много больше. Ты хочешь взять дорогое и отдать дешёвое.

— Золота будет много, —признал я. — Через пять лет. Или через семь. Прежде того мы будем рубить просеку, стлать гать, ставить колесо и жечь порох, и всё это время рудник будет только есть. Ты получишь муку и железо в первый же месяц, а первый пуд золота увидишь тогда, когда твои младшие вырастут. Хочешь — согласись на долю и жди. Или бери плату и корми род.

Старик с раздавленным ухом впервые вступил в разговор и говорил долго. Посоветовавшись с Тыгаком, Мезенцев перевёл короче: старик всю неделю считал крупинки и подтверждал, что за семь дней двенадцать человек намыли золота не больше, чем поместится в скорлупе.

Женщина в накидке спросила, будет ли мука зимой, когда рыба уйдёт.

— Зимой в первую очередь, — сказал я. — Зимой её и привезём.

После этого до темноты торговались о числах, и Кетль вырвал у меня больше, чем я рассчитывал.

Прежде чем называть окончательную плату, я жёстко оговорил границы наших прав.

— Определяем границы. Мы разрабатываем эту жилу и этот ручей, от уступа до колена, и больше ничего. Остальная земля твоя, и мы на неё не заходим. Найдём другое золото — садимся и договариваемся заново.

— А чужие? — спросил Кетль.

— Чужие артели не придут ни от нас, ни от вас, без согласия обеих сторон. Захочет прийти бостонец — гоним вместе.

— Хорошо.

— Дальше. Безопасность рабочих на тебе. Твои люди на этой земле хозяева, ты и отвечаешь, чтобы к нам никто не полез. Если на рудник нападут, выплаты останавливаются в тот же день и не идут, пока дело не разобрано.

На этом условии заспорили. Кетль не мог отвечать за чужие роды, поэтому после четверти часа препирательств сошлись на том, что продолжается половина выплат — лишь до тех пор, пока род ищет виновных и приводит их к нам.

— Дальше! Ваших селений и промысловых мест мы не занимаем и близко к ним не строим. Лес рубим только там, где ты покажешь, и нигде больше. Захотим взять новый участок под порубку — спросим.

Резанов подтвердил все пункты вслух от имени Компании и как посланник государя; Мезенцев занёс его подтверждение в запись.

К ночи сговорились. Сверх двух бат, отданных роду с самого начала, мы назначили малый бочонок рома раз в две луны, и, торгуясь за этот бочонок, я потратил примерно столько же душевных сил, сколько за весь остальной спор, потому что ром в колонии мой и его к зиме останется на донышке. Пороху — оговорённое число фунтов в год, и ни фунтом больше. Три ружья. Железный инструмент по списку, с починкой у нашего кузнеца. Плату каждому работнику от рода. Награду за новую жилу.

Оружие и порох я нарочно выдавал по частям: одно ружьё сейчас, второе весной, третье после запуска толчеи; порох — тем же порядком. Кетль одобрил такую предусмотрительность: сам он поступил бы так же.

Себе он выторговал двух наблюдателей. Один встаёт у весов и присутствует при каждом взвешивании намытого. Второй ходит по границам, смотрит порубку и любую нашу яму за пределами участка, и его слово — повод остановить работу до разбора. Кормим обоих мы.

— Согласен, — сказал я.

Ударили по рукам. Мезенцев прочёл запись от начала до конца и сам перевёл её, а Тыгак помог передать непонятное «оговорённое число фунтов» как «столько пороху, сколько войдёт в этот бочонок».

Резанов вышел из дома последним и, оказавшись на воздухе, сразу посмотрел на скалу.

— Права закреплены, — сказал он. — Государю доложу, что земля получена договором, при свидетелях, с обязательствами обеих сторон. Знаете, граф, за что я вам отдельно благодарен? Мне не придётся писать в Петербург слово «отнято».

Толчею решили пока не строить, хотя Резанов требовал начать немедленно.

До снега предстояло подготовить будущую работу: отметить дорогу вешками и рассчитать гать, заранее свалить и ошкурить лес, чтобы он подсох за зиму, поставить избу на восемь человек и склад с одной дверью. Место для порохового погреба выбрали в стороне, за поворотом, чтобы возможный взрыв не задел людей. К весне требовалось накопить около трёхсот пудов руды и промерить ручей при нынешней воде, в ливень, летом и зимой. Колесо ставят один раз, так что нужно верно выбрать место и всё рассчитать

На месте я оставил девятерых русских: пятерых промышленных, среди которых было два плотника, троих матросов и Мезенцева. Фрол должен был до первого снега вести журнал, взвешивать пробы и учить счёту того, кто сменит его зимой. Людей Кетля брали дополнительно, за плату и на общий котёл. Четверым нашим выдали ружья, дважды повторив наказ: караулить от зверя и чужих людей, не ставить постов и частокола, в дела рода не вмешиваться.

Уралова отправили на Ситку лечиться. За неделю он основательно разбередил ногу, и лекарь с «Елисаветы» предупредил, что с таким усердием Семён к весне навсегда останется хромым.

— Зиму просидишь у печки и будешь чертить, — сказал я ему. — Вал, кулаки, песты, жёлоба. К весне вернёшься сюда управлять всей механической частью, и жалованье тебе положим управляющее.

Такая возможность обрадовала Семёна куда больше найденного золота.

— Так я, Ваше сиятельство, и Горнера бы попросил. Он же станок держит, ему песты изготовить — тьфу.

— Попросишь.

Погрузились к вечеру. Все девять мешков с пробами, подписанные и зашитые, снесли в кормовой закут; туда же отправились записи Мезенцева, начисто снятый на хорошей бересте чертёж дороги и толчеи и договор, подписанный Резановым. Кварц с золотинками уложили отдельно, в ящик для Петербурга и показов. Стакан камергер вёз сам.

Он не выпускал его из рук: обвязал горловину промасленной тряпицей и бечёвкой, потребовал ящичек, переложил стакан стружкой, а потом всю дорогу проверял, на месте ли груз. Треть стакана тёмного песка, в котором было около двух золотников золота, ехала на «Елисавете» с бережением, какого не удостаивалась иная корона.

Перед самой посадкой я собрал своих на берегу и сказал коротко.

— Про то, что здесь нашли, на Ситке не болтать. Ни в кабаке, ни жёнам, ни бостонцам, ни, упаси боже, англичанам. Спросят — говорим, что искали медь. Кто проговорится, того я найду, и он пожалеет, что попался. Через год об этом будет знать весь Кантон, а через два сюда придут чужие шхуны с людьми и пушками, и вот тогда мы с вами повоюем по-настоящему.

Мезенцев на всякий случай записал и это.

Обратно шли двое суток при попутном ветре. После дурной недели море вело себя вежливо. На палубе я впервые за долгое время никуда не спешил. Война закончилась без нового пожара; англичане присягнули и теперь садились на вёсла за жалованье, Ларионов сидел смирно. Право на жилу закрепили договором, при свидетелях и с наблюдателями от хозяев земли. Поход в Калифорнию мы не задержали.

Резанов уже думал о новых рудниках.

— Фёдор Иванович, если тут одна жила, стало быть, есть и другие. Полагаю, следует немедля отправить поисковые партии по всем протокам, а к будущей осени доложить государю о трёх рудниках разом. Представьте: русское золото, своё, монетное!

— Николай Петрович, у нас с вами на сегодня есть два золотника в стакане, бумага с Кетлем и тысяча тонн камня на каждый будущий пуд. Вот с этого и начнём, а рудники будем считать, когда снимем с рудника хотя бы первый фунт.

Он обиделся, но ненадолго. Когда на подходе к Ново-Архангельску открылась гора и над водой показались мачты «Невы», от берега отвалила лодка и пошла нам наперерез. Шесть гребцов работали изо всех сил.

— Не нравится мне это, — сказал Сукин, опуская трубу.

Пока лодка приближалась к борту, я перебрал все возможные беды: новое нападение, пожар на складах, аварию на верфи, неприятности с «Невой» или погрузкой. Черныш встал у планширя и заскулил.

Лодка подвалила к борту. Первым по трапу полез красный Кусков с папкой под мышкой.

— Фёдор Иванович, батюшка, наконец-то! У меня по продовольствию неувязка вышла, вы поглядите расчёт, тут на сорок пудов расхождение…

Следом, оттолкнув папку локтем, поднялся Захар Архипыч. Парик сидел криво, сам он беспрерывно крестился.

— Батюшка граф! Тея рожает!

— Как рожает?

— Так и рожает, со вчерашнего вечера! Островитянки при ней, и лекарь послан, да бабка ихняя пришла, а только рано ей ещё, батюшка, недели три никак не дохаживает!

Кусков со своими сорока пудами так и остался стоять с раскрытой папкой.

— Но как же так? Рано же ещё! — обомлел я.

[1] Империал, чеканившийся в 1802–1812 годах, — монета номиналом 10 рублей, содержал 12,00 граммов чистого золота