Накануне руководство Компании начало сетовать, дескать, одной рыбой да рисом Русскую Америку не прокормишь, а закончилось всё словами: «Ну, здравствуй, Калифорния!»

Сегодня поутру это обернулось проверкой состояния кораблей и подсчётом людей для команд, бочек с припасами и прочего.

До календарной осени оставался почти месяц, но ночами уже подмораживало и над заливом с рассвета курился туман. По всему получалось, что в путь нам надо отправиться не позднее середины сентября, а за это время нужно не только успеть собрать груз, укомплектовать «Юнону» и подготовить к походу «Неву», но и принудить к миру роды тлинкитов, напавшие на Ново-Российк.

Сукин с Лисянским лазили по «Юноне» с самого рассвета. ХотьРезанов и поторапливал, но моряки ставили во главу угла качество. К полудню они спустились на берег мокрыми до колен и доложили, что помпы никуда не годятся, а такелаж перебирать надо весь.

— Провидению можно немного помочь, Фёдор Иванович, — сказал Сукин со значением, вытирая руки о полу. — Но не тогда, когда судно течёт.

Лисянский устроил настоящий спектакль: стоя у вытащенных на песок баркасов со списком в руке, вслух распределял — столько на вахты, столько больных, столько к пушкам. Лишних у него не оставалось.

— Команду «Невы» я вам по частям не раздам, — сказал он ровно. — Ни на берег, ни в баты, ни на вашу лесную забаву.

Спорить с ним было бессмысленно. Дело заключалось не только в вахтах, просто Юрий Фёдорович до сих пор не простил того, чем кончился наш прошлый разговор, и теперь отыгрывался единственным законным способом.

Кусков ходил вдоль складов с перечнем и бубнил под нос про крупу. Ему велели собрать провиант для двух судов, и он собирал так, будто отрывал от себя.

— Рису три сотни пудов, — сказал он мне, не поднимая головы от бумаги. — Кукурузы четыре сотни. Солонины по расчёту не хватает на треть, а бить нечего, скот весь на племя.

До хозяйства мне в эти дни было не добраться. Котлеана убили, прибрежные роды прислали аманатов и подписали мир. Однако роды, участвовавшие в нападении на Ново-Российск, ушли в леса и на общий съезд не явились. Оставлять их за спиной было нельзя: к зиме они снова начнут резать охотников и жечь фактории. Поэтому, пока Кусков считал мешки, я готовил ещё один поход, собирая людей, собак и боеприпасы.

За крепостью то и дело гремели одиночные выстрелы. По моей просьбе Горнер нарезал на своём станке несколько старых стволов, и теперь их испытывали на бракованных бочонках и щитах из сырых досок. Стреляли круглой пулей в промасленном пластыре, отмечали попадания на пятидесяти и ста шагах, после каждого десятка выстрелов чистили ствол и засекали, сколько времени уходит на заряжание. Нарезные ружья били заметно точнее, зато пулю приходилось загонять шомполом дольше, особенно когда в канавках скапливался нагар. Для всего нашего отряда такое оружие не годилось, но полдюжины хороших стрелков я рассчитывал поставить впереди колонны.

В этот момент и объявился Семён Уралов. Сначала он потолкался у баркасов, поглядел, как ворочают бочки, и лишь потом встал напротив.

— Ваше сиятельство. Что там с теми, кто нападал на Ново-Российск?

— С какой целью интересуешься?

Он молчал — крепкий мужик с ладонями как лопаты — и смотрел мне прямо в переносицу, не отводя глаз.

— Не навоевался, что ли?

Уралов опять ничего не ответил, но молчание сказало всё! Да, не навоевался. Котлеан лежал в земле, его голову отдали Горнеру, мир с прибрежными родами подписали, а у Семёна счёт остался незакрытым. И не у него одного.

— Все твои так думают? — спросил я.

— Не все, — сказал он неохотно. — Климов вон говорит, повоевали и будет, пора к мирной жизни возвращаться. Иные говорят, что Котлеана убили, и хватит с них. А Прокудина кто вернёт? А тех, кого на юг свели?

— Лобанов?

— Лобанов пойдёт. Только не со всяким.

Надо было решить, врать ему или нет. Я решил не врать.

— Роды, которые на Ново-Российск ходили, аманатов не прислали и на съезд не явились, — сказал я. — Договор они не подписывали. Значит, придётся их к миру принудить! Акаитчо своих поведёт домой через ту сторону и по дороге поможет навести порядок, за небольшую дополнительную плату. Кетль даёт проводников, собак и десяток охотников.

Уралов слушал, как на торгу: считал и молчал.

— Атна войдут со стороны леса, — продолжал я. — Полторы сотни. Драться с ними там никто не станет, не дураки, понимают, что те скоро уйдут. Поэтомупопытаются уйти морем, но мы и его закроем: «Елисавета» и баты в устьях. Тогда они бросят лодки и уйдут в чащу, а далеко атна за ними не полезут: им это ни к чему, они домой идут. Стало быть, нужна малая партия, которая пойдёт в лес и вытащит спрятанные баты.

— Мы и пойдём!

— Вас троих не хватит. Так что я тлинкитов набрал из рода, союзного Котлеану. Они за то, чтобы им часть бат вернули и еды для родни на весь сезон подкинули, готовы кровь проливать…

Он всё ещё не понимал и ждал продолжения.

— Чтобы воевать с не принявшими мира, Семён, вам придётся бок о бок ратиться с теми, кто на нас нападал. Справитесь?

Уралов дёрнул щекой, пожевал ус и посмотрел на баркасы, на воду — на что угодно, только не на меня.

— Подумать надо! — выговорил он, наконец, и ушёл.

Вернулся он часа через четыре, уже с Неверовым. Тот шёл на полшага позади и выглядел куда спокойнее: Яков Неверов вообще был из тех, кто в драку лезет последним, а вылезает первым.

— Двое нас, — сказал Уралов. — Климов не пойдёт, у него баба на сносях, он теперь домовитый. И Лобанов не пойдёт.

— Лобанов-то почему?

— Он говорит, не сдюжит. Либо прирежет кого, либо в спину выстрелит.

Я понимающе покивал. Мужик честно предупредил, что не удержится, а такая честность стоила дороже двух лишних рук в лесу. Убийство внутри отряда обошлось бы мне куда дороже одного стрелка.

— Передай Лобанову, что я его понял и зла не держу. Пусть идёт на делянку, к артели.

— А нам когда?

— Завтра к полудню. И ножи на берегу держать в ножнах, Семён. Первого, кто вытащит железо, вяжу и отправляю на «Елисавету» в трюм, будь он русский или колош.

Уралов кивнул, но меня не убедил.

* * *

Назавтра на берегу у длинных сараев собралась публика, какой Ситка ещё не видела.

Тут были Степан с Неверовым, шестеро промышленных с нарезными ружьями, десяток охотников Кетля с ружьями и связками сушёной рыбы, будто на промысел, и семеро мужиков из рода, который всю зиму подкармливал Котлеана порохом и людьми. Щеголяли они в новых накидках, держали ружья, добытые неизвестно у кого, и привели собак. Тыгак стоял между двумя кучками, буднично поглядывал на небо и сообщил мне, что к вечеру задует.

Тут Уралов заметил, что у одного из семерых на поясе висел русский тесак с медной оковкой, расплющенной с угла.

— Это Прокудина тесак, — сказал Семён очень тихо.

Сказав это, Семён взялся за нож.

Тлинкит отступил и вскинул ружьё, следом за ним — сосед. Люди Кетля разом подались вправо, мои — влево; кто-то опрокинул связку рыбы, собаки заворчали и осели на задние лапы. Неверов обеими руками поймал Уралова за локоть, и его протащило по песку на аршин.

— Оружие убрать! — рявкнул я. — Тыгак, переводи! Убрать оружие, я сказал!

Тыгак перевёл. Никто не послушался, но и в бой не полезли. Я вышел между ними, встав так, чтобы одни стволы смотрели мне в спину, другие — в грудь. Ефимка сзади завозился, но я цыкнул, и он замер.

— Считаю до трёх. На счёт «три» тот, у кого в руках железо, теряет всю плату и уходит с берега пешком. Раз. Два.

Ружья опустились на «два». Уралов сунул нож в ножны последним.

— Тесак, — сказал я тлинкиту через Тыгака. — Отдай.

Тот отдал. Я перебросил тесак Неверову, который заткнул его за собственный пояс.

Теперь можно было объявить условия.

— Плата такая, — объявил я. — Роду две баты обратно вернём и рыбы дадим до самой весны, как договаривались. Сверх того каждому, кто пойдёт, — мехами. По сорок шкур на человека, добрых, из наших складов, счёт при всех.

Тыгак перевёл, и по той стороне прошло довольное оживление. Это было щедро, сорок шкур за войну платили нечасто.

— Теперь про то, как эти сорок будут таять, — сказал я. — За каждого убитого нашего у всех урезается на десять.

Загалдели. Один, помоложе, крикнул, что в бою человека не убережёшь и что тогда лучше вовсе не ходить.

— Правильно кричит, — согласился я. — Потому слушай дальше. Если наш ранен и его бросили — минус двадцать со всего рода. Если раненого вытащили — двадцать сверху, лично тому, кто вытащил. И то же самое в обратную сторону: за нашего, который бросил в лесу вашего, платит русская артель, а я вычту из жалованья и объявлю при всех.

Это они поняли сразу. Про «в обратную сторону» переспросили дважды, и Тыгаку пришлось повторить.

— Дальше. Кто после боя сведёт счёты с союзником — суд, вся плата долой и петля. Трофей сперва старшему показать, и только потом — в мешок. Баб и детей не трогать. Кто бросил оружие — тот живой. Нам нужны их лодки, их ружья и чтобы они больше к Ново-Российску не совались. Головы мне не нужны, за головы не плачу.

Уралов дослушал и подошёл ко мне вплотную.

— Ваше сиятельство, что же это выходит? Выходит, эти вот мою жизнь на шкуры меряют?

— Именно так!

— А если они меня в лесу продадут?

— Тогда они потеряют сорок шкур на рыло и всю зимнюю рыбу. Ты для них сейчас дороже, чем твой скальп, Семён. Дружить с ними я тебя не заставляю, а вот договор исполнять — да. И их тоже.

Обе стороны согласились по одной причине: никому не хотелось терять уже обещанное.

Следом обнаружилась новая беда: воевать мне было некем.

— Не хватает людей в команды бат! — заявил Сукин, отловив меня у складов. Рядом, в кои-то веки заодно с ним, стоял Лисянский со своим списком. — Пока мы тут на якорях торчали, я людей из экипажа давал. А сейчас корабли в море выйдут, где людей брать?

— С «Невы» — нельзя! — повторил Лисянский.

— «Юнону» тоже трогать не можем, ей в Калифорнию идти, — добавил Сукин.

— Промышленных наймём. И англичан посадим.

Кусков услышал слово «промышленных» через двадцать шагов, как комнатный пёс слышит слово «гулять».

— Разоримся, если промышленных только ради испугу дадим! — закричал он, подбегая. — Сезон на дворе! Да и англичане тоже пользу приносят, Барлоу мне лафеты чинит, другие крышу кроют! А тут опять без дела по морю гонять станут!

— Почему же без дела? — спросил я.

* * *

Вечером мы собрались у Резанова втроём: он, Кусков и я. Николай Петрович был занят Калифорнией настолько, что даже за ужином держал карту на коленях, и оторвать его от неё можно было лишь одним способом.

— Поход этот, Николай Петрович, не одна пальба, — начал я. — Лодки мы у них отберём и часть возьмём себе, это раз. Протоки за мысом никем не описаны, а мы там пойдём с промером, это два. Камень и песок будем брать по дороге из каждого ручья, это три.

— Камень? — Резанов поднял голову от карты. — Зачем вам камень, Фёдор Иванович?

— Затем, что у Кетля на скале выходит кварцевая жила. Я её видел зимой своими глазами. В кварце золотистые вкрапления.

Кусков подобрался. Резанов неторопливо свернул карту.

— Золото?

— Похоже на золото. Больше ничего сказать не могу, и врать вам не стану: я не рудознатец. Один красивый камушек ничего не доказывает, таких камушков любой ручей намоет. Нужны пробы из разных мест и знающий человек.

Позже, когда Кусков ушел, и мы общались «за рюмкой чаю», Резанов сам заговорил — тихо, без обычного напора.

— Вы понимаете, что мы повезём в Петербург, если это правда? Государству нужен монетный металл. Ассигнаций напечатали столько, что курс валится, за бумажный рубль дают семьдесят копеек серебром, а в Сибири и того меньше.

Возражать не хотелось: ассигнации я подержал в руках в первый же день в Петербурге. Жёлтые лопухи, печать с одной стороны, подпись кассира от руки — в моё время такие за неделю напечатали бы в любом подвале.

— Место дикое, Николай Петрович. И земля принадлежит роду Кетля, не нам.

— Тем более поеду сам! — решил он и постучал пальцем по столу. — И считайте дни, граф. Сегодня седьмое. Двадцатого мы должны стоять под парусами, иначе плыть в Калифорниюпридётся зимой.

С этого вечера у похода появилась вторая цель, о которой на берегу знали только трое.

* * *

С англичанами у нас был заведён простой порядок: всё через Филлипса. Он выторговал это ещё зимой, последним покидая утонувшую «Клео», и теперь держался за своё право, как утопающий за обломок.

Я пришёл к нему и попросил тридцать человек на баты.

— Нет, — сказал старший лейтенант Джеймс Филлипс.

— Причины?

— Извольте. Мои люди работают на вас на берегу, и я это позволил, потому что работа не военная, — он говорил медленно, подбирая русские слова, а трудные вставлял по-английски. — Но если мои матросы сядут в вооружённые лодки и пойдут с вами в дело против местных, они перестанут быть потерпевшими крушение. Они станут перебежчиками. Обратной дороги под британский флаг у них уже не будет.

— Может, они её и не ищут.

— Я отвечаю за команду, — сказал он. — И не позволю ей рассыпаться на глазах. Нет, Ваше сиятельство.

Я не стал спорить: выслушал, поблагодарил за прямоту и ушёл. Филлипс, похоже, решил, что победил. Переубеждать его было бесполезно, поэтому я позволил сведениям расползтись самим. К вечеру Ефимка сбегал в барак, где англичане чинили сети, и рассказал двум-трём, что слышал у конторы, будто кто из англичан пойдёт в поход, того берут в матросы к Сукину на жалованье РАК. Отслужат исправно — получат место в бараке и позволение селиться на Ситке своим двором. А захотят жениться — тому Компания поможет с законным даром женщине и её роду, чтобы всё было по здешнему обычаю и без визга. Кто пожелает — подаёт прошение о русском подданстве, и прошение это пойдёт к государю. А кому Россия не мила, тому граф даст рекомендательные письма к американским капитанам, и пусть плывёт в Соединённые Штаты искать счастья.

Через сутки барак кипел, как котёл с ухой. Эти люди почти год не видели нормальной жизни. Половину завербовали в Портсмуте насильно, поэтому на британский корабль они рвались примерно так же, как я — обратно в Пномпень.

Наряды на работы начали исполнять медленно, с обсуждением. Филлипса засыпали вопросами. Сколько платит Компания матросу второй статьи? А плотнику? Кто, собственно, вправе запретить свободному человеку наняться, если между державами нет войны? Верно ли, что у русских жёнам от рода полагается дар, и сколько это в фунтах?

Барлоу, корабельный мастер, ходил чернее тучи и молчал, он-то как раз прикидывал варианты.

На третий день ко мне пришли четверо. Впереди Кроу, старый матрос с седыми бакенбардами, тот самый, что зимой первым перебрался по мачте за награду в фунт.

— Сэр, — сказал Кроу. — Мы хотим говорить о деле. Ребята спрашивают, а я не знаю, что отвечать.

— Задавай вопросы! — легко разрешил я.

Кроу вёл разговор обстоятельно, интересовался, не выдадут ли их Фрейзеру, если весной придёт эскадра? Не отправят ли обратно во флот по какой-нибудь бумаге? Не кончится ли русская служба сибирскими рудниками, потому что про Сибирь они наслышаны? Дадут ли землю или хотя бы постоянное место, а то зимовать второй год в бараке — удовольствие ниже среднего?

Половина хотела в русское подданство. Четверо, и среди них Кроу, — в американское.

— В американское гражданство мы принять никого не можем, — сказал я. — Ни я, ни Компания, ни государь. Но могу дать письма к капитанам, довезти до порта и поручиться, что вы люди работящие и не воры. Дальше живите там сколько положено и проходите, что у них положено проходить. Кто хочет в русское подданство — примет присягу здесь, прошения оформим на бумаге, и они уйдут в Петербург с первой оказией. Пока ответ идёт, служите Компании по договору, за жалованье.

Резанов, к его чести, поддержал меня с ходу и даже с некоторым азартом. Готовые моряки, плотники и два артиллериста Русской Америке были важнее любых бумаг.

— Прошения приму и засвидетельствую добровольность лично! — объявил он. — Каждого спрошу отдельно, при свидетелях. Зачислю предварительно на службу Компании. Британскому командованию не выдам никого и напишу это в бумаге прямо, чтобы потом не толковали вкривь.

— А на каком основании не выдадите? — спросил Кроу с надеждой.

— На том основании, любезный, что вы не военнопленные! — сказал Резанов и посмотрел на него поверх очков. — Между Россией и Британией война не объявлена. Ваш шлюп погиб от несчастья на камнях, вас подобрали и кормили. Спасённый с погибшего судна волен наниматься к кому пожелает. Ваш лейтенант вправе просить вас остаться при нём, но запретить вам распорядиться своей судьбой он не может, тут действуют русские законы!

Кроу заулыбался во весь свой неполный рот.

Мне же стало неуютно. Правду про камни знали четырнадцать человек, включая меня и Сукина. Верп с обрезанной цепью лежал на дне Кривой бухты и мог лежать ещё долго.

Вот только теперь эти люди получали в соседи полсотни англичан с русским жалованьем. Завяжутся приятельские отношения, не раз они будут сиживать за одним столом длинными зимними вечерами. Кажется, зимой у нас могут возникнуть проблемы.

Филлипс сдался через два дня. Он пришёл сам — худой, серый, с воспалёнными глазами человека, которого двое суток брали измором собственные подчинённые, — постоял и посмотрел мимо меня в окно.

— Я не возражаю, — выговорил он сквозь зубы. — Против воли людей идти не стану. При мне остаются офицеры, боцман и семеро старых матросов, которые не желают менять флаг. Остальные — ваши!

Праздновать я не стал. Филлипс и без того стоял как оплёванный, а нам предстояло вместе зимовать.

— Джеймс, — сказал я. — Вашу подпись на списке я всё равно попрошу. Пусть будет по форме.

Он подписал и тут же, не глядя на меня, спросил, будут ли его люди в деле под русской командой или под английской.

— Под своей, — сказал я. — Барлоу старшим над плотниками, Кроу — старшим над баковыми. Приказы через Сукина.

Через полчаса тридцать два человека уже шли к причалу.

* * *

На другое утро, когда мы с Сукиным осматривали баты, Кроу неожиданно заговорил о деревянных пушках.

Он вертелся у носовой банки, где стояла деревянная колода, выкрашенная под пушку. Таких пугал у нас было четыре штуки, чтобы издали лодка выглядела зубастой.

— Сэр, — сказал он. — А почему у вас деревянные орудия только для страха?

— А как иначе, Кроу?

— Мятежники против нас деревянные пушки применяли, сэр! — заявил он с достоинством. — В Бунсборо, в Кентукки, ещё в ту войну. Мне дядька рассказывал, он там ноги лишился. Обжать ствол железными обручами, обмотать просмолённой верёвкой, заряд ослабить. И один выстрел она даст. А может, и два.

Сукин ожил мгновенно.

— Ядро возьмёт?

— Вряд ли, сэр. Дробь, гвозди, каменную сечку. На полсотни шагов по лодке — за глаза.

Глядя на колоду, я думал уже не о лодках, а о Фрейзере, который весной подойдёт к Ситке и увидит на берегу батарею в две дюжины стволов.

— Слушайте-ка, Иван Кузьмич. Мы же можем деревянных карронад наделать побольше и Фрейзера пугануть, если что… Против больших батарей тот не полезет!

— Против больших не полезет, — согласился Сукин. — Только сперва одну настоящую сделаем и проверим, а то как бы нам самих себя не обмануть.

На том и порешили. Барлоу выбрал сухую лиственничную колоду, рассверлил канал, посадил шесть обручей горячей ковки и намотал поверх столько мокрой верёвки, что орудие стало похоже на забинтованный палец. Высохнув, она дополнительно обжала ствол, после чего её добротно просмолили.

Испытывали с пыжом, на трети заряда, укрывшись за штабелем брёвен. Бабахнуло знатно, дыма вышло на целую роту, однако ствол уцелел. Кроу подошёл, потрогал его ладонью и объявил, что во второй раз стрелять не советует, но один выстрел орудие выдержало.

Пушку поставили на бату к Сукину, а Кроу пошёл при ней.

* * *

Вышли двенадцатого на рассвете.

Акаитчо со своими ушёл лесом ещё за двое суток до нас, налегке, и передал через гонца одно слово: «Идём». Полторы сотни атна возвращались домой, собираясь по дороге напомнить о себе. Вдоль берега двигались «Елисавета» под командой Сукина и три канонерские баты с фальконетами. «Нева» и «Юнона» остались на рейде готовиться к Калифорнии; Лисянский проводил нас с палубы, заложив руки за спину.

Смешанная лесная партия разместилась на двух больших батах: Уралов с Неверовым, шестеро промышленных с нарезными ружьями, семеро из бывших союзников Котлеана, десяток охотников Кетля, Тыгак и шесть собак. Черныш лежал у моих ног и всю дорогу дрожал от нетерпения. Англичане сидели на вёслах и служили при фальконетах, Кроу — при своей замотанной верёвкой колоде.

Резанов остался на «Елисавете», взяв с собой подзорную трубу, два мешка для образцов и лично выпрошенный у Барлоу молоток.

К полудню от становищ враждебных тлинкитов потянулся дым: жгли то, что не могли унести. Драться с полутора сотнями атна никто не собирался. Роды выводили семьи к берегу и спускали баты.

Тут Сукин их и встретил. Из дальнего устья вышли сразу семь лодок, гружёных по самые борта. Сукин поднял флаг и велел ударить холостым.

— Стоять! — заорал Тыгак в рупор. — Стоять! Оружие в воду!

Три баты повернули к берегу. Четыре пошли на прорыв, вдоль отмели, на вёслах в два ряда.

— Предупредительный! — скомандовал Сукин.

Фальконет плюнул. Картечь легла в воду мимо, подняв белую гряду.

Передняя бата не остановилась. Тогда с «Елисаветы» ударили ядром, которое прошло по вёслам левого борта, как коса по крапиве. Лодку развернуло; вторая, шедшая следом, не успела отвернуть, обе сцепились бортами, и половина людей полетела в воду.

Две оставшиеся рванули в мелкую протоку, куда «Елисавета» не пошла бы и с приливом.

— Кроу! — крикнул Сукин. — Ваш черёд!

Старик присел за колодой, прищурился и поднёс запал.

Ударило так, что в правом ухе у меня гудело до вечера. Из ствола вылетело облако дыма, дроби и мелкой каменной сечки, накрыв корму ближней лодки, сбив двоих гребцов и разбив борт у самой воды. Лодка встала боком и начала тонуть. Второй обруч на нашей пушке сполз к дулу, верёвка задымилась, и Кроу прихлопнул её мокрой ветошью.

— Всё, сэр! — заорал он весело. — Дальше рискованно!

— Не заряжать! — крикнул я. — Кроу, руки убрал! Сукин, снять его от ствола!

Дело было сделано без второго выстрела. Через четверть часа на той стороне протоки уже вопили, что все русские лодки вооружены пушками, и поверили этому решительно все. Часть бат бросили прямо на воде, остальные потащили в заводи и завалили ветками.

Что ж, пора завершать! Высадились у первой борозды. Черныш пошёл первым, за ним ещё две собаки, и Тыгак сказал, что лодку вытащили на берег недавно, песок под бороздой ещё мокрый.

Лес тут стоял стеной, чёрный, мокрый снизу, с завалами в человеческий рост. Шли медленно. Собаки то тянули, то путались, потому что следов было много и разных. В кустах нашли брошенную поклажу: два короба с сушёной рыбой, свёрнутую сеть, детскую люльку. При виде люльки лицо Уралова дёрнулось, но он промолчал.

Шли двумя цепочками: мои — левой, семеро — правой, охотники Кетля впереди с собаками. Уралов шагал в трёх шагах от того самого тлинкита, у которого забрали тесак Прокудина, и следил за ним чаще, чем за кустами. Тот упорно глядел в лес, однако держал ружьё стволом чуть в сторону Семёна. Они караулили друг друга, а лес — нас всех.

— Тыгак. Скажи им: кто первый увидит бату, тому лишняя шкура.

Обещание лишней шкуры сработало: головы разом повернулись куда надо.

Протоку нашли к четвёртому часу. Хорошая была протока: узкая, с нависшим ольшаником, и в ней стояли две баты, укрытые лапником. Я взял восьмерых и пошёл вниз.

Из кустов на том берегу хлопнул выстрел.

— Ложись!

Мы попадали за стволы и корни. Первая стрела воткнулась в валежину над Неверовым, ещё одна ушла в мох. Стреляли с двух мест: слева от завала и от воды.

— Вслепую не стрелять! Ждать!

Пуля щёлкнула по стволу в одной ладони от моей головы, брызнуло щепой. Один из людей Кетля вскрикнул и сел, зажимая плечо.

— Есть! — крикнул Неверов. — У корневища, слева, где белое!

— Бей!

Четыре ружья ударили разом. За корневищем завизжали. Тыгак махнул своим, и семеро пошли в обход.

Дальше всё смешалось: стреляли, перебегали, орали. Одного я достал из штуцера, когда он привстал на колено с луком; двоих сняли на обходе. Собаки рвались с поводков, и Черныш хрипел, как удавленник.

Потом от воды метнулся человек — не к нам, а к бате, которую хотел столкнуть и увести вниз по течению.

— Стой! — заорал Уралов и рванул за ним.

Неверов кинулся следом, но не успел.

Уралов выскочил на голую отмель, и из-за завала ударили. Стрела вошла ему в бедро чуть выше колена; Семён рухнул лицом в гальку на открытом месте, в двадцати шагах от кустов.

Ближе всех к нему лежали трое из рода Котлеана. Трое на миг замерли, и я успел заметить, как старший повернул голову к лесу, где были свои.

— Двадцать шкур! — заорал я во всю глотку. — Тыгак, кричи! Двадцать шкур тому, кто вытащит!

Тыгак завопил.

Старший прыгнул первым: ухватил Семёна за ремни и, приседая, поволок спиной вперёд. Второй встал на колено и лупил из лука по кустам, а третий подхватил Уралова под мышки.

Мы с Неверовым били поверх них по завалу, не давая противнику высунуться. Из кустов навстречу выскочил тлинкит с ножом, но Черныш достал его в прыжке, вцепился в руку и повалил; оба покатились по гальке.

Уралова уволокли за корягу. Двоих у завала добили те, кто шёл в обход. Оставшиеся ушли в чащу, бросив и лодки, и добро.

У них осталось пятеро убитых, у нас — трое раненых: Уралов со стрелой в ноге, охотник Кетля с пулей в плече и Неверов, которому щепой располосовало руку от кисти до локтя.

Стрелу вынули на месте. Наконечник оказался костяным; его вытащили целиком, рану промыли ромом и перевязали. Семён держался, сипел, матерился и сознания не терял.

Я при всех пожал каждому из троих руку и громко поблагодарил, чтобы слышали обе цепочки.

Старший выслушал, кивнул и деловито сказал через Тыгака:

— Двадцать. И тем двоим по двадцать. Ты сказал: тому, кто вытащил. Нас трое.

— Всем троим по двадцать, — подтвердил я. — Тыгак, запиши на бересте, при них.

Лежавший на плаще Уралов долго смотрел снизу вверх на старшего тлинкита.

— Ваше сиятельство, — сказал он, наконец. — Они же меня из-за шкур вытащили. Не по-людски так!

— Из-за шкур, Семён! — вздохнул я. — И благодари Бога за их жадность! А по-людски у вас с ним, может, и через год не выйдет.

Он подумал, махнул рукой и попросил воды.

К вечеру следующего дня к берегу пришли старейшины двух родов с зелёными ветками: без лодок, жилья и серьёзных припасов еды, оставшихся в селениях, вопрос был только в том, сгинут они от зимних холодов или по весне от голода?

Условия я выдвинул простые и короткие: вернуть русское оружие и угнанное имущество, не подходить к Ново-Российску и лесным партиям, дать аманатов, как дали все. Взамен позволили уйти их семьям, не тронули сдавшихся, часть рыбы оставили им на зиму. И вернули все сети на весенний лов. Возврат лодок и добавку еды я предложил отработать.

О пленных я расспрашивал через Тыгака, долго и тщательно. Двоих русских здесь не было. Обоих ещё позапрошлой осенью свели на юг и продали дальше по проливам; одним из них оказался тот самый рыжий, который умел варить пороховую смесь.

— Куда именно свели?

— К большой воде, на полдень, — сказал старик. — Дальше не знаем. Их брали не мы.

* * *

Раненых положили на «Елисавете» в кормовом закутке, где потише. Уралов сознания не терял, разговаривал, ел, но на ногу не вставал: едва перенесёт на неё вес — сереет лицом.

На обратном пути мы, как и планировалось, зашли к роду Кетля.

Предстояло отдать союзникам часть отбитых лодок, показать Резанову выход жилы, выпросить позволение отколоть образцы и промыть песок в ручье, а уже потом решать, есть ли о чём говорить. Николай Петрович ехал проверять не красивые камушки, а предполагаемое золото.

Кетль встретил нас у своего дома на скале при полном параде, с роднёй за спиной. Ему передали две добрые баты с целыми бортами и назвали это обменом дарами. Я попросил взамен малость: пройти к скале над ручьём, отбить пяток кусков, промыть песку и после, когда сойдут дожди, вернуться с работниками.

Кетль послушал, оглядел баты и заявил через Тыгака, что баты хороши, но к ним надо добавить два ружья, бочонок пороха, рыбы на две семьи и рому.

— От мёртвого осла уши!

Тыгак перевёл это очень старательно, и с обеих сторон кто-то хрюкнул.

— Мы сейчас не о разработке торгуемся, — вовремя вмешался Резанов. — О ней будем говорить тогда, когда увидим, что там лежит. Сегодня речь о том, чтобы дозволить нам подойти и взять камень. Ружей за такое никто не даёт.

Кетль согласился быстрее, чем я ожидал: ему самому было любопытно.

Пошли впятером: я, Резанов, племянник Кетля за хозяина и двое матросов с молотками и мешками. Уралов, услышав, куда мы собрались, поднял хай на всю палубу и потребовал взять его с собой.

— Куда ты, Семён, у тебя дыра в ноге.

— Дыра в ноге, а не в голове! Несите, Ваше сиятельство, а там я сам сяду.

Уралова понесли на связанных вёслах, накрытых плащом. Он ругался на каждом корне, но смотрел по сторонам внимательнее всех нас: то на срез берега, то на осыпь, то на воду.

Место я хорошо помнил ещё с зимы. Ручей падал с уступа, размывая тёмную породу, которую поперёк пересекала белая полоса в две пяди шириной, гладкая, как жир на мясе. Морозы и вода отгрызли от неё изрядный кусок; внизу под уступом накопилась осыпь битого белого камня, которую ручей мыл круглый год.

— Вот она, Николай Петрович.

Матросы отбили от жилы кусок с добрую голову и подали Резанову.

Он повертел камень, поднёс к глазам, отставил на вытянутую руку и поскрёб ногтем. В белом кварце сидели редкие жёлтые точки, тонкие металлические ниточки и тёмная, будто тронутая копотью, сыпь.

Камергер поморщился.

— И это всё?

— А вы что ожидали?

— Признаться, нечто более… убедительное, — сказал он с досадой. — Это обыкновенный булыжник, Фёдор Иванович. Таких на любом берегу воз.

— Убедительное лежит в казначействе, а здесь золото так и выглядит, — сказал я. — Один кусок вообще ничего не доказывает, как бы хорошо или плохо он ни выглядел. Камень надо дробить, брать пробы из разных мест по всей длине жилы и промывать крошку. Тогда будет разговор.

На этом мои познания заканчивались: в другой жизни я читал о пробах лишь в общих словах, а как всё делается по-настоящему, не знал.

С камня подал голос Уралов, сидевший с вытянутой ногой:

— Ваше сиятельство, у меня почему фамилия такая?

— Ну?

— Я же с Урала, два сезона золото добывал. Там как раз такая жила и была, в кварце. Промывки у нас не было, руду в толчее били да в ступах толкли. Вам совет знающего человека не нужен? Я, конечно, не анжинер какой, но посоветовать могу!

Резанов повернулся к нему всем корпусом.

— А как ты, братец, с Урала-то сюда попал?

— Так ведь по казённой надобности, — сказал Уралов, не моргнув.

Позже, уже ночью, он тихонько рассказал мне правду: с прииска сбежал, прошёл через Тобольск и Иркутск, а в Охотске нанялся в промышленные по чужой подорожной. Просил не выдавать.

Сейчас же Уралов просто протянул руку.

— Подайте камень. Нет, этот не надо, этот вы с виду выбрали. Вон тот подайте, серый, и от осыпи мешок принесите, да не сверху берите, а копните.

Матросы забегали, а Уралов, сидевший на камне, работал как приказчик на приёмке: щупал образцы, взвешивал их на ладони, разглядывал излом и проводил по нему мокрым пальцем.

— Полоса тут в две пяди, а выше сузится, поглядите, как порода пошла. Бить пробу надо не тут, а по всей длине, через каждые десять шагов, и вес одинаковый брать, а то соврёте сами себе. И красивые куски не выбирайте, в них правды нет. Берите, какой попало.

По его приказу матросы раздробили на плоском валуне полдюжины образцов, подстелив парусину. Крошку Уралов ссыпал в деревянную миску, зачерпнул воды из ручья и принялся за работу.

Работа шла медленно: Резанов стоял над Ураловым и дышал ему в затылок, племянник Кетля следил за водой, матросы перестали переговариваться. Остались только плеск ручья и шорох крошки в миске.

— Шлих идёт чёрный, тяжёлый, — бормотал Уралов. — Это хорошо. Где чёрный, там и жёлтый ищи.

Он сливал муть, добавлял воды и снова водил миской.

В конце концов, на дне осталось несколько мелких, неровных и тусклых крупинок размером с просяное зерно.

— Извольте, — сказал Уралов и наклонил миску.

Резанов взял одну мокрыми пальцами, долго рассматривал, покатал по ладони и попробовал на зуб.

— Мягкое, — сказал он изменившимся голосом.

— Мягкое, Ваше превосходительство. Оно самое.

Крупинок было мало, я и на рубль бы не поставил, однако они оказались настоящим золотом. Значит, зимой я не ошибся.

— Только уговор, — тут же сказал Уралов, и в голосе у него прорезался прежний хозяин. — По одной пробе доходу считать нельзя, и вы мне такого не пишите в бумагу. Надо брать по всей жиле, дробить равными навесками, промывать одинаково и сличать. Отдельно наносы в ручье проверить, ниже по течению. Тогда через седмицу скажу с числами.

— А сейчас скажешь?

Он поворошил шлих пальцем, поглядел на скалу, на осыпь, на ручей.

— Место богатое, но без пороха тут возиться долго придётся.

Слово «богатое» Тыгак перевести не успел — переводить уже было незачем. Кетль и двое стариков стояли поодаль, следя за нашими лицами, по которым всё прочли. Племянник тихонько отошёл к дяде и что-то ему сказал.

После этого две подаренные баты сильно подешевели.

— Николай Петрович, — сказал я вполголоса. — Август заканчивается.

— Помню, — отозвался Резанов, не выпуская крупинку из пальцев. — Времени почти не осталось.

— Тогда торг за скалу придётся закончить быстро. И говорить с ними буду я: вам ещё выпрашивать разрешение в Петербурге, поэтому ссориться с Кетлем нельзя.

Уралов, которого уже подняли на вёсла, дёрнул меня за полу сюртука.

— Ваше сиятельство, доставьте сюда лотки, аптекарские весы, добрые молоты, пудов десять породы на пробу — и пороху. Без пороха я эту скалу до Рождества ковырять буду.

— Пригодного пороху у нас одиннадцать бочонков на всю колонию, Семён.

— Значит, — сказал он, устраиваясь на носилках поудобнее. — Надо того рыжего искать, который его делать умеет.