Беатрис все устроила в лучшем виде. Вечером донья Мария де Аргуэльо появилась у нее в гостях. Первым делом дамы попробовали разные виды спиртных напитков со льдом, восхищаясь и ахая. Сопровождалось это, как водится, сплетнями'.

Устроившись в тесной каморке за стеной, я с живым интересом слушал, как женщины перемывают нам кости. Это оказалось весьма занятным, хотя временами нестерпимо хотелось ворваться в гостиную и с возмущением потребовать адвоката.

Ефимка затаился в дальнем конце коридора, предусмотрительно обернув гитару плотной тканью, чтобы та случайно не брякнула в неподходящий момент. Черныш же лежал у моих ног, тихо скуля и страдая от доносившегося из-за двери умопомрачительного запаха ветчины.

Беатрис, как опытный дипломат, начала издалека: неспешно обсудив базарные цены, нерадивых служанок, чью-то скандально расторгнутую помолвку и новое роскошное платье жены коменданта, дамы плавно перешли к кораблям.

— «Нева» вернулась как нельзя вовремя, — как бы невзначай заметила вдова, звякнув бокалом.

— Для русских — несомненно! — ровно отозвалась Мария Игнасия. Судя по безупречно холодному тону, ни сладкий пунш, ни городские сплетни пока не пробили ее глухую оборону.

— Я слышала, что дон Хосе передумал насчёт брака с русским камергером?

— Мужчины переменчивы, — усмехнулась Мария. — Но мы-то знаем, что принимать настоящее решение приходится женщине!

— Значит, вы по-прежнему категорически против?

— Я не слепая, Беатрис, — в голосе доньи зазвучал металл. — Муж в красках расписал мне перспективы в делах. Популярно объяснил, какие выгоды получит наш сын, и как озолотится вся Верхняя Калифорния. Он даже нарисовал мне пасторальное будущее, в котором могучие русские защищают нас от всех бед разом: от коварных англичан, наглых американцев и, вероятно, от дурной погоды.

— Звучит на удивление хорошо, — кивнула Беатрис.

— Слишком хорошо, слишком! Моей единственной дочери предлагают пересечь океан с мужчиной, который почти втрое старше неё. Без законного брака. Без венчающего священника и защиты семьи. А взамен лишь трясут перед носом мешком с деньгами и рассуждают о высокой политике.

— Вы просто боитесь, что граф Резанов её бросит?

— Я боюсь, что он умрёт в пути! — Мария со стуком поставила чашку. — Или передумает! Или его далекий государь в итоге не позволит ему жениться на католичке. К тому же Святая Церковь может отказаться благословить их союз. Я в ужасе от мысли, что моя Кончита окажется брошенной в чужой, дикой стране, где никому не будет дела до судьбы дочери какого-то коменданта захолустного испанского гарнизона.

За стеной повисла тяжелая пауза.

— И ещё вы до смерти боитесь просто потерять её, — тихо добавила Беатрис. Мария не ответила. Тогда опытная вдова ударила наверняка:

— Знаете, когда умер мой муж, — задумчиво продолжила Беатрис, перебирая бахрому скатерти. — Все вокруг решили, что моя жизнь благополучно закончилась вместе с его последним вздохом. Мне милостиво оставили этот дом, скорбные чёрные платья и право покорно выслушивать советы мужчин, которые не умели заработать и половины того, что сегодня зарабатываю я. Правильной вдове полагается бесследно исчезнуть, физически не умирая.

— Но вы не исчезли!

— Нет. И совершенно не собираюсь. Женщина — это ведь не только покорная дочь, удобная жена или заботливая мать. Иногда она отчаянно хочет сделать свой собственный выбор. Пусть даже плохой.

— Вы сейчас говорите о себе или всё-таки о моей Кончите?

— О нас обеих, донья Мария.

Дождавшись идеального момента, я одернул камзол, толкнул тяжелую дверь и решительно шагнул в комнату с самым безмятежным видом человека, понятия не имеющего о гостях.

— Беатрис, душа моя, у тебя случайно не осталось… Донья Мария? Какая неожиданность.

Мария Игнасия сидела на диване — безупречно прямая спина, строгое тёмное платье, высоко убранные волосы. Перед ней томился почти нетронутый бокал искристого шампанского, хотя молочный пунш, судя по пустой чашке, пошёл куда лучше. Медленно переведя взгляд с меня на хозяйку дома, гостья скептически приподняла бровь:

— Какое удивительное совпадение, граф.

— Для меня — в особенности, — я изобразил галантный поклон.

— Разве вы не знали, что я здесь?

— Разумеется, знал!

Беатрис сокрушенно закрыла лицо ладонью. Мария же, напротив, заинтересованно вздернула подбородок:

— Что ж, по крайней мере, вы не стали увиливать и лгать.

— С вами это абсолютно бесполезно. Вы сердитесь куда сильнее, когда ваш собеседник что-то делает плохо.

Она уже набрала в грудь воздуха для язвительного ответа, но тут в разговор решил вмешаться Черныш. Видимо рассудив, что светская беседа непростительно затянулась, пес деловито выбрался из-за моей ноги, уселся посреди ковра и немигающе уставился на стол с закусками.

— А это ещё кто? — слегка опешила донья Мария.

— Черныш. Наш лучший, не знающий поражений русский дипломат, — представил я пса, который, заслышав свое имя, тут же навострил уши. — Поклонись дамам.

Пёс послушно плюхнулся на живот, вытянул передние лапы и умильно прижал морду к полу. Беатрис в восторге захлопала в ладоши, а Мария, изо всех сил стараясь сохранить ледяную строгость, всё же не смогла удержать предательски дрогнувших губ.

— И что же делает ваш прославленный мастер, когда обычная дипломатия уже не помогает?

— Черныш, умри за честь великой России! — скомандовал я.

Пес моментально завалился набок, театрально задрал все четыре лапы к потолку и замер бездыханной тушкой. Мария не выдержала и рассмеялась — коротко, искренне и почти сердясь на саму себя. Увидев заслуженную награду, Черныш ловко сцапал кусок ветчины из рук Беатрис, после чего немедленно продал ей русскую честь ещё раз, повторив трюк без всякой команды.

Устроившись напротив гостьи, я благоразумно не стал затрагивать ни Кончиту, ни пылкого Резанова. Вместо этого пустил в ход морские байки: в красках расписал, как наши матросы, приняв калифорнийского индюка за редкую водоплавающую птицу, битый час пытались определить, с какой стороны у него киль. Затем поведал историю об офицере, учившем испанский по забористым ругательствам погонщика мулов и целую неделю приветствовавшем коменданта словами, за которые в приличном обществе обычно сразу бьют канделябром. Истории не блистали изяществом, зато были короткими и смешными. К концу второй байки Мария окончательно перестала коситься на спасительную дверь.

Воспользовавшись моментом, Беатрис разлила сидр. И тут из-за ширмы, осторожно перебирая струны, зазвучала гитара. Взяв первые аккорды, Ефимка быстро нащупал нужный ритм. Мелодия выходила куда проще той, что играла в моей памяти, но в ней безошибочно угадывалось главное: пружинистый шаг, хищная задержка, неумолимый напор. Музыка мужчины, не привыкшего просить разрешения приблизиться.

— Кто играет? — Мария удивленно повернула голову.

— Мой слуга, — небрежно крутнув бокал, ответил я.

— Отчего же он прячется?

— Оттого, что хорошая музыка должна удивлять и очаровывать, а Ефимка своей изрядно помятой физиономией способен лишь распугать слушателей.

Из-за ширмы донеслось сдавленное, обиженное покашливание. Поднявшись, Беатрис подала знак:

— Фёдор на днях научил меня одному любопытному танцу.

— Русскому? — поинтересовалась Мария.

— Нет, — я тоже встал, отставляя вино. — Кажется, в этом виде его вообще ещё нигде не придумали.

— Как удобно, — сыронизировала гостья. — Зато никто не сможет авторитетно заявить, что вы танцуете неправильно!

Взяв Беатрис за руку, я уверенно вывел ее на свободное пространство — благо, лишнюю мебель мы предусмотрительно раздвинули по углам. Мария это, конечно, отметила, но предпочла промолчать. Ефимка послушно повторил вступление. Едва моя ладонь легла на спину партнерши, вдова без малейшего смущения подалась навстречу, прекрасно зная рисунок. Первый тягучий шаг, второй, резкий поворот. Мое колено скользнуло между ее ног, вынуждая отступить, затем Беатрис заставила меня догонять и вдруг замерла, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Снова бросок вперед. Короткая пауза. Ещё три чеканных шага.

Танго — идеальное вертикальное воплощение самых откровенных горизонтальных желаний. Беатрис играла свою роль превосходно. И вовсе не потому, что успела заучить шаги — она просто знала, чего отчаянно хочет мужчина, и виртуозно умела показать, что получит он желаемое лишь тогда, когда позволит она сама.

Мария поначалу наблюдала за нами с выражением праведного гнева, как на двух дикарей-язычников, нагло оскверняющих приличный католический дом. Однако затем её пристальный взгляд невольно опустился к нашим переплетенным ногам, а после медленно поднялся к сцепленным рукам. На крутом повороте, когда Беатрис тесно прижалась ко мне бедром, гостья поднесла бокал к губам, да так и замерла, совершенно забыв отпить. Музыка ускоряла темп. Я резко развернул партнёршу, удержал на вытянутой руке и рывком вернул к себе, заставив Беатрис остановиться так близко, что ее влажные губы почти коснулись моей щеки. Ефимка оборвал аккорд на самой высокой ноте.

— Это в высшей степени непристойно, — севшим голосом прошептала Мария.

— Ещё как! — радостно согласилась тяжело дышащая Беатрис.

— И вы танцуете подобное совершенно добровольно?

— О, да!

Идиллию нарушил отчаянный грохот в дверь. На пороге возник запыхавшийся приказчик с перекошенным лицом человека, у которого на глазах рушится дело всей жизни.

— Донья Беатрис! В леднике вода! — завопил он. — Настил опять провалился, две огромные бочки рухнули, дон Мигель велел срочно…

— Иду! — рявкнула хозяйка. Со стуком поставив бокал, она виновато обернулась к гостье: — Тысяча извинений, донья Мария. Но если я сейчас же не спущусь в подвалы, завтра половина города останется без холодного вина на ужин. И поверьте, мне этого не простят куда вернее, чем любую приписанную распущенность.

— Пожалуй, я поеду, — Мария решительно поднялась с дивана. План трещал по швам. Подойдя вплотную, Беатрис мягко взяла её за руки.

— Умоляю, останьтесь ещё хоть ненадолго. Ваша карета подождёт, а Фёдор пока расскажет, чем в итоге закончилась та уморительная история с индюком.

— Он уже рассказал.

— Тогда пусть научит вас этому чертовски приятному танцу.

Мария посмотрела на вдову таким ледяным взглядом, от которого женщина послабее немедленно потребовала бы священника и усиленную охрану. Но Беатрис была сделана из другого теста.

— Если вы действительно хотите уехать, я сию же минуту прикажу подать экипаж, — спокойно добавила она, отпуская руки гостьи. — Вы мне ровным счетом ничего не должны.

Мария медленно посмотрела на меня.

— Идите спасать свой лёд, Беатрис, — наконец выдохнула она. Чмокнув гостью в щёку, хозяйка пулей вылетела из гостиной, увлекая за собой насмерть перепуганного приказчика. Тяжелая дубовая дверь плотно закрылась. Ефимка за ширмой не издавал ни звука.

Мария осталась стоять возле дивана. До спасительного выхода оставалось не больше десяти шагов; за дверью дежурили верные слуги, во дворе дожидалась запряженная карета. Она всё ещё могла гордо развернуться и уехать, сохранив лицо.

— Этот ваш танец… он действительно очень труден? — спросила она, разглядывая узоры на ковре.

— Первые шаги совершенно простые.

— Я спрашиваю исключительно из праздного любопытства.

— Разумеется, — покладисто согласился я. — И только из-за него. Даже не смел в этом сомневаться, донья Мария.

Сняв с плеч тонкую кружевную накидку, она аккуратно перебросила её через спинку дивана.

— Что ж, покажите!

Я подошёл не сразу, давая ей время свыкнуться с мыслью, что это решение теперь полностью принадлежит ей.

— Левую руку кладите сюда, — я коснулся своего плеча. Мария послушалась, а правую ладонь подала с такой настороженностью, словно подписывала кабальный договор. Пальцы у нее были ледяными.

— Теперь смело шагайте назад.

— Почему именно назад? — она упрямо вздернула подбородок.

— Потому что здесь веду я.

— Весьма удобный танец для властного мужчины.

— Секрет в том, что иногда незримо ведет женщина, — я чуть склонился к ней. — Просто глупый мужчина ни в коем случае не должен этого заметить.

Она понимающе усмехнулась. За ширмой вновь ожила гитара. Умница Ефимка, тонко чувствуя момент, взял темп куда медленнее, чем прежде — всё-таки из этого парня мог выйти толк, если его не убьют до этого времени. Мы сделали первый пробный шаг, но Мария отступила слишком далеко, разрывая дистанцию.

— Ближе, — скомандовал я.

— Так вполне достаточно!

— Для чинного менуэта — несомненно.

— Разве мы не танцуем менуэт?

— В менуэте люди чопорно показывают свое воспитание. Здесь же — обнажают характер.

— Ваш несносный характер я уже имела несчастье видеть.

— В таком случае вам совершенно нечего бояться!

— Именно поэтому мне есть чего опасаться, — парировала она, но всё же послушно шагнула ближе.

Едва моя ладонь по-хозяйски легла ей на талию, я почувствовал живое тепло, пробивающееся сквозь плотную ткань. Жесткий корсет железно держал осанку, а многолетняя привычка к самоконтролю — всё остальное. Я плавно повёл её в сторону, но Мария сбилась с ритма и тяжело наступила мне на сапог.

— Ох, простите ради бога!

— Шагайте. Извинение здесь было абсолютно лишним.

Мы повторили связку, и на этот раз она двинулась абсолютно верно.

— Смотрите не на свои ноги, — посоветовал я.

— А куда же?

— На меня.

— Поверьте, это совершенно не помогает.

— Зато это отменно помогает мне.

— Вам вообще подозрительно многое помогает в этой жизни, граф. В особенности — ваше феноменальное отсутствие стыда.

— Стыд — чувство, полезное исключительно для бедных. Он здорово сокращает непомерные расходы на удовольствия. Мария возмущенно фыркнула, но упрямый взгляд всё-таки подняла, встретившись со мной глазами.

Ещё шаг. Звенящая пауза. Плавный поворот. Поначалу она забрасывала меня вопросами после каждого движения, словно прилежная ученица. Куда ставить ногу? Когда правильно переносить вес? Почему здесь нужно замереть и ждать? Эта пустая болтовня прикрывала непривычную телесную близость лучше любой плотной шали. Пока она аналитически разбирала танец на сухие механические части, можно было легко делать вид, будто моего бедра, скользящего возле её бедра, попросту не существует. Но постепенно вопросы иссякли сами собой. Тело впитывало науку куда быстрее неповоротливой совести.

Музыка гипнотически повторяла один и тот же рисунок, пока Ефимка не начал постепенно добавлять ритму напора. Не торопясь, я уверенно вёл Марию по комнате. Её пальцы, поначалу чопорно лежавшие на моем плече, дрогнули и крепко обхватили его, а скованные шаги обрели кошачью уверенность. На очередном повороте она уже не подумала отшатнуться, скользнув так близко, что я почти почувствовал прикосновение ее груди.

— Так правильно? — хрипловато спросила она.

— Гораздо лучше.

— Вы всем встречным женщинам говорите одно и то же?

— Отнюдь. Некоторым я бессовестно лгу.

— А мне?

— Уверен, вы бы сразу заметили!

— Ваша безграничная самоуверенность — это тяжелейший грех, граф.

— Зато чертовски удобный!

Резко развернув Марию, я пропустил её под своей рукой. Партнёрша споткнулась о тяжелый подол платья и, теряя равновесие, мертвой хваткой вцепилась в мои плечи. Восстановив баланс, она вполне могла сразу отстраниться, но не стала этого делать.

Вблизи, без маски надменной хозяйки дома, женщина казалась настолько моложе, что это изумляло! Не на годы — на спрятанные глубоко внутри желания.

Строгие черты лица неуловимо смягчились, дыхание стало сбивчивым и глубоким. От тяжелого узла волос тонко пахло лавандой, от приоткрытых губ — спелым яблоком и шампанским. Выпила она совсем немного — ровно столько, чтобы перестать изображать перед самой собой сурового инквизитора, но явно недостаточно, чтобы наутро свалить свое решение на коварное вино.

— Ещё раз, — требовательно прошептала Мария. Мы плавно повторили сложную фигуру. Теперь в финале, властно удержав её за талию, я заставил её выгнуться, запрокинув голову, после чего она, повинуясь тяге, вернулась ко мне сама, прижавшись всем телом.

Гитара за стеной сорвалась в быстрый, пульсирующий ритм. Мария уже прекрасно понимала, в какую именно пропасть ведёт эта игра — понимала куда лучше, чем хотела показать. В каждой затягивающейся паузе у нее оставался спасительный выбор. Возмущенно отойти. Громко позвать служанку. Потребовать немедленно подать карету и с позором выгнать меня. В конце концов, залепить мне ту самую звонкую пощёчину, направление которой мы так дотошно обсуждали с Беатрис.

Она молча делала следующий шаг. Под финал мелодии мы двигались как единый механизм, почти не совершая ошибок. Мария покорно следовала за мной, а затем вдруг, повинуясь вспышке упрямства, резко меняла направление, заставляя уже меня на ходу подстраиваться под её ритм. Вот она — настоящая женщина, которую столько долгих лет старательно прятали под сухими именами «жены коменданта» и «матери Луиса и Кончиты».

Прозвучал последний аккорд, повиснув в нагретом воздухе. Я не отпустил её, продолжая сжимать талию.

— Танец закончился, — глухо выдохнула она, глядя мне в глаза.

— Музыка — да, — шепнул я, наклоняясь.

— Граф…

Я поцеловал её, не давая договорить. На какую-то долю секунды она окаменела от неожиданности. А затем, уперевшись ладонями, с силой толкнула меня в грудь — слабо, но вполне недвусмысленно.

Сцепив пальцы на лацканах моего камзола, Мария с силой рванула меня к себе и поцеловала первой. За ширмой мгновенно оборвалась гитара. Послышался торопливый шорох, а затем тихо, без единого скрипа, закрылась боковая дверь. Умница Ефимка — этот парень определенно заслужил щедрую премию и повышение жалования.

Мария целовалась яростно, исступленно, будто желала жестоко наказать меня моим же собственным оружием. Её непослушные пальцы путались в тугих застёжках моего камзола, а сердитый, прерывистый шёпот перемежался хлесткими испанскими ругательствами, половину из которых я даже не знал, зато смысл улавливал абсолютно превосходно. Резко подхватив её на руки, я шагнул к двери спальни.

— Немедленно отпустите, — прошипела она мне в шею.

— Как прикажете!

— Не сейчас, кретин!

До соседней комнаты мы добрались с боем, едва не высадив плечом дверной косяк и чудом не опрокинув хрупкий столик — неистовая страсть вообще отвратительно ладит с расставленной на пути мебелью. Оказавшись у кровати, я поставил Марию на ноги. На какое-то мгновение она попыталась вернуть себе властное лицо доньи Аргуэльо: гордо выпрямилась, одернула растрепавшиеся волосы и уже открыла, было, рот для ледяного приказа.

Но стоило мне ловко расстегнуть первый крючок её платья, как приказ, так и остался непроизнесенным. Более того, со следующими застежками она начала мне нетерпеливо помогать. Жесткий, прошитый китовым усом корсет защищал честь испанской матроны куда надежнее, чем пушки форта защищали местную гавань, поэтому с ним пришлось изрядно повозиться. Не выдержав моей возни, Мария отбросила мои руки, сама остервенело дернула запутанную шнуровку и вдруг рассмеялась — неожиданно низким, грудным и совершенно девчоночьим смехом.

Такой я её ещё никогда не видел. Избавленная от глухой брони платья, от тяжких мыслей о муже, детях, суровом священнике и необходимости в одиночку вершить судьбу Калифорнии, передо мной стояла просто женщина, которая слишком долго заботилась обо всех вокруг, начисто забыв о себе.

*.*.*

Когда у нас, наконец-то, все кончилось, Мария лежала, прижавшись щекой к моему плечу, и лениво водила пальцем по старому шраму, словно уже получила на меня все права. От прежней суровой дамы не осталось и следа. Щёки её ещё горели, тёмные волосы рассыпались по подушке, а на губах блуждала счастливая, почти девичья улыбка.

— Ах, Феодоро… Вы вознесли меня на вершины блаженства! — Она приподнялась и поцеловала меня в губы. — Конт, милый, что же вы раньше молчали?

— Я не смел надеяться. Вы были так холодны, так неприступны… Но любовь, Мария Игнасия, преодолевает все препятствия!

Мария счастливо вздохнула и обняла меня крепче.

— Но Беатрис…

— Что Беатрис?

— Не притворяйтесь. Весь город считает её вашей любовницей.

Я тут же скорчил самую невинную физиономию, на какую способен только человек, не раз дававший показания перед весьма недоверчивыми следователями.

— О, нет! У нас с ней ничего нет! Я лишь просил Беатрис играть эту роль, чтобы скрыть моё истинное чувство и получить возможность бывать рядом с вами.

— Она согласилась?

— Из женского сострадания. Видела, как я страдаю, но дала слово хранить тайну.

Мария снова прильнула ко мне.

— Ах, конт, вы дарите мне счастье! Я уже и не верила, что способна чувствовать такое. Знаете, нас с Хосе сосватали заочно. Это была связь двух семейств. Мой род весьма влиятелен в Мексике, при дворе вице-короля и среди знати Монтеррея. Семье Хосе требовались эти связи, а моим родным — надёжный и достойный зять. Всё решили без нас.

— И вы не любили его?

— Я уважала мужа и всегда хранила ему верность. Мы вырастили детей, честно исполняли свой долг перед семьями и Господом. Но сердце моё оставалось холодно.

— И вы ни в кого не влюбились?

Мария подняла голову и посмотрела на меня с лукавой насмешкой:

— Судите сами, граф: в кого тут влюбляться, в этой глуши?

— Согласен. Выбор здесь и впрямь небогат.

— До вашего появления его вовсе не было.

Она снова потянулась ко мне, но я удержал её, поцеловав только кончики пальцев.

— Однако всё сказанное вами справедливо и в отношении вашей дочери.

Мария резко села и отвернулась, натянув простыню до груди.

— Опять вы за своё.

— А как иначе? Мы с вами, наконец, встретили любовь. Поздно, при самых неподходящих обстоятельствах, когда оба уже не смели на неё надеяться. Но встретили. Что же делать бедной девочке, которая нашла своё счастье в семнадцать лет?

— Ваш Резанов увезёт её на другой край света!

— Потому что на этом краю света, по вашим собственным словам, влюбляться не в кого. Неужели Кончита должна повторить вашу судьбу? Покорно выйти за человека, которого выберут семьи, хранить ему верность, рожать детей — и до седых волос не знать, что женщина вообще способна чувствовать?

Мария ничего не ответила. Только сильнее сжала простыню, глядя в сторону тёмного окна.

Я сел рядом и обнял её за плечи.

— Будьте справедливы, моя дорогая. Вы сами только что сказали, что сегодня впервые узнали настоящее счастье. Не отнимайте у дочери надежду на такое же. Отпустите её. Вдруг Резанов и есть тот человек, которого ей послал Господь?

— Вы бессовестно пользуетесь тем, что я сейчас не способна рассуждать здраво.

— Напротив. Никогда ещё вы не были более здравомысленной!

Она попыталась сохранить суровое выражение, но не выдержала и тихо рассмеялась, уронив голову мне на грудь.

— Какой же вы негодяй, Феодоро.

— Зато без памяти влюблённый.

— И лжец.

— Это уже клевета завистников.

Мария некоторое время молчала, слушая моё дыхание, затем провела ладонью по моей груди и вздохнула:

— Хорошо. Я отпущу Кончиту.

— Вы благословите её брак?

— Благословлю, если ваш камергер докажет, что любит её хотя бы вполовину так, как вы сегодня любили меня.

— Бедный Николай Петрович. Он ещё не знает, какой суровый экзамен ему предстоит.

— И у меня будут условия, — предупредила Мария, снова приподнявшись. — Много условий.

— Называйте.

— Все?

— Сегодня я не способен отказать вам ни в чём.

Она улыбнулась, окончательно поверив в свою власть надо мной. Именно этого я и добивался.