Пушечный дым над рейдом ещё не успел рассеяться, а ноги уже несли меня к пристани. Резанов отправился встречать корабль вместе с комендантом, увлекая за собой пеструю толпу из офицеров, солдат, монахов и праздных горожан. Главным же моим желанием было поскорее узнать, загрузилась ли «Нева» на севере льдом? От жившего там делового партнёра я знал, что погода там переменчива: в это время могли быть и морозы почти до минус двадцати, и приятная теплынь где-то до плюс пятнадцати. И поди угадай, как всё сложилось!

Второй вопрос был в том, довезла ли, если загрузилась? Разумеется, перед рейсом офицерам и команде объяснили, как это делал Уоткинс на «Эбигейл», но теперь нам предстояло вскрыть трюм и проверить состояние этого «льда Шредингера».

До корабля, стоящего со спущенными парусами, мы добрались на баркасе. С палубы уже свешивались концы, суетились матросы, и после долгого перехода судно выглядело изрядно потрепанным.

Встретивший нас у трапа Лисянский заметно осунулся и обветрился. Он хмуро наблюдал за суетой, словно за время плавания окончательно убедился в скверном устройстве человечества.

— С возвращением, Юрий Фёдорович! — поприветствовал я капитана.

— Скорее, оно радует вас, граф, чем меня! — сухо отозвался он, поправляя воротник. — Вам хотя бы не пришлось тащить через море замёрзшую воду.

— Растаяла?

— К моему глубокому огорчению, не вся.

— Тогда показывайте.

Оставив Резанова принимать рапорты, мы с капитаном спустились к грузовому люку. Едва матросы сняли брезент и откинули крышки настила, как из открытого зева пахнуло влажным холодом, прелым деревом и хвоей. Уложенные еще в землях масквим глыбы льда, заботливо обтесанные и обернутые рогожей, были щедро пересыпаны сухими опилками вперемешку со мхом. Двойная деревянная обшивка надежно отделяла груз от бортов, отводя талую воду вниз, к помпам. И хотя верхний ряд заметно оплыл, превратившись в округлые валуны, ниже лед сохранил грани, отливая густой синевой в неверном свете матросского фонаря. Спустившись по трапу и разгребая пахнущие смолой опилки, я приложил ладонь к глыбе, тут же обжегшей кожу настоящим, плотным холодом.

— Сколько потеряли? — отряхивая руки, поинтересовался я.

— Если верить штурманским записям, не более десятой части! — ответил Лисянский, хмурясь собственным мыслям. — В верхних рядах больше, но внизу почти всё цело.

Уф-ф! У меня отлегло от сердца. Нет, умом я понимал, что маршрут намного короче, чем от Ситки до Гавайев, и тропического зноя «Нева» избежала, но всё же я не смог сдержать довольной улыбки — опыт удался лучше самых наглых ожиданий.

— Богатыми будем, Юрий Фёдорович.

— В Ситке эта дрянь лежит под ногами, — скривился капитан.

— А здесь её нет. Цена же товара, как известно, определяется не там, где его навалил Господь, а там, где живёт покупатель.

— Испанцы станут платить за лёд? — в голосе Лисянского сквозило откровенное сомнение.

— Ещё и попросят не продавать соседу.

Капитан лишь скептически покачал головой, постукивая пальцами по леерному ограждению:

— Если сумеете сбыть воду, которую вдобавок приходится хранить в холоде, я начну верить, что рассказы о ваших безумных тратах — бессовестная клевета.

— Траты, Юрий Федорович, как раз настоящие, — усмехнулся я. — Оттого и приходится шевелить мозгами.

Учитывая, что в трюме уже набралось воды по щиколотку, тянуть с разгрузкой было самоубийственно.

— Сколько пробудете на рейде?

— Пять дней. Возможно, шесть, — Лисянский посмотрел на снасти. — Надо пополнить воду, принять припасы и осмотреть рангоут. Затем уйду с первым подходящим ветром.

— Семь не дадите?

— Нет!

— Даже ради Николая Петровича?

Лисянский выразительно посмотрел наверх, где Резанов, активно жестикулируя, объяснял что-то дону Хосе.

— Особенно ради Николая Петровича. Если задержимся, он за эти дни успеет затеять ещё три государственных предприятия и влюбиться во вторую дочь коменданта.

— Значит, за пять дней придётся сделать из него жениха, — подытожил я.

— Это не кажется мне самым безумным из ваших замыслов.

На палубу я поднялся с уже готовым порядком разгрузки. Лёд следовало вынимать ночью и на рассвете, пока держится утренняя прохлада. Глыбы предписывалось сразу заворачивать в рогожу, укладывать в лодки под опилки и накрывать парусиной, а на берегу товар уже должны были ждать телеги. Никаких остановок, перекуров и молитв о сохранности — Господь сделал небольшое чудо, дальше начиналась наша работа.

Отправив Ефимку к Беатрис, я велел передать её управляющему дону Мигелю, чтобы тот немедленно поднимал всех работников и открывал подготовленный ледник. По моему настоянию это сооружение заранее обшили вторым рядом досок, туго забив щели мхом, подняли пол над землёй и устроили канавку для талой воды. Пустующая до этого момента постройка выглядела дорогой глупостью, но теперь наступала пора отбивать сделанные вложения.

Разгрузка кипела до глубокой ночи. Матросы, цепляя глыбы тяжелыми клещами, обвязывали их верёвками и с натугой поднимали из трюма. Рабочие на берегу споро принимали груз, перекладывая его в телеги и гоня лошадей к дому Беатрис. Мелочь и обломки при этом складывали отдельно — именно их утром предстояло превратить в лучшую рекламу.

К открытию лавки перед ней уже красовались вынесенные столы. Дон Мигель распорядился наполнить медные тазы колотым льдом, и теперь Беатрис ловко выставляла туда бутылки вина, сидра и молочного пунша. Смотреть на заморскую диковину собралось едва ли не полгорода. Испанцы, конечно, знали, что такое лёд. Приехавшие из метрополии даже изредка сталкивались со снегом, но и для них лёд был чудом, редкой диковинкой. Что уж говорить о тех, кто родился и вырос здесь?

Нет, запотевшая бутылка, истекающая каплями в залитой солнцем Калифорнии казалась им настоящим чудом! Напиток немилосердно ломил зубы, а в тазу, среди обычных опилок, безмятежно лежал кусок зимы, привезённый с далёкого севера.

Первым рискнул офицер из пресидио. Отпив сидра, он удивлённо поднял брови, покрутил стакан в руке и немедленно потребовал вторую порцию.

— Первый за счёт заведения, — громко объявил я, выходя вперед. — За второй платите.

— Сколько? — вояка с готовностью потянулся за деньгами, но, услышав цену, едва не поперхнулся. — За сидр⁈

— Нет, за холод. Сидр можете пить тёплым почти бесплатно!

Офицер недовольно поворчал, позвякивая шпорами, но монету на прилавок всё же положил. Вторым подошёл дон Диего, а за ним потянулись ещё двое офицеров, священник из миссии и супруга одного из чиновников. Беатрис, ослепительно улыбаясь, разливала напитки и терпеливо объясняла каждому желающему, что лёд можно заказать для дома: охладить вино к ужину, сохранить мясо и рыбу свежими или приготовить холодный десерт ребёнку.

К полудню дон Мигель деловито записывал заказы от пресидио, миссии и трёх богатых домов. Дон Диего, распробовав новинку, потребовал доставлять лёд дважды в неделю, а ещё двое покупателей едва не устроили скандал, желая приобрести сразу по целой глыбе. Им вежливо отказали: оптовую торговлю следовало разворачивать лишь после того, как город окончательно привыкнет к кусачей розничной цене.

Проведя тонкой ладонью по запотевшему стеклу, Беатрис задумчиво посмотрела на выстроившуюся очередь.

— Они действительно покупают. Но это же просто вода!

— Они платят за возможность показать соседям, что могут позволить себе холодное вино, — поправил я.

— Значит, завтра цену можно поднять? — лукаво прищурилась она.

— Вот теперь из тебя получается настоящий коммерсант.

Первый день торга определенно удался. Во всём остальном мы потратили его совершенно впустую. После полудня Резанов снова отправился к Марии Игнасии, и мне пришлось увязаться следом, главным образом надеясь вовремя прервать этот обреченный разговор. Донья Мария сухо приняла нас в малой гостиной. Дон Хосе, устроившись у окна, старательно делал вид, будто поглощен изучением каких-то бумаг, Луис с хмурым видом рассматривал носки своих сапог, а Кончита стояла возле матери — бледная, как полотно, и отчаянно злая.

Камергер вдохновенно повторял всё, что говорил прежде: о честных намерениях, будущем браке, долге перед государем и необходимости срочно отплыть. Говорил он, надо признать, превосходно — в Петербурге после подобной речи расчувствовавшиеся вельможи выдали бы ему разрешение, казенные деньги и чье-нибудь небольшое имение в придачу.

Мария Игнасия, не перебивая, дослушала тираду до конца, после чего ровно произнесла:

— Моя дочь — не прошение, которое можно подать в канцелярию!

Пришлось вступать мне. Сменив тон на сугубо деловой, я напомнил о согласии дона Хосе, поддержке Луиса и очевидных выгодах для всей семьи, оставив обещания золота напоследок, как самый тяжеловесный аргумент.

— Вы уже убедили мужчин, граф! — осадила меня донья Мария, сцепив руки на коленях. — Показали им земли, торговлю и золото. Я же вижу юную девушку, которую хотят увезти через океан без венчания и защиты.

— Мама… — подала голос Кончита.

— Молчи, Консепсьон!

Девушка вспыхнула, сжав кулачки:

— Я люблю его!

— Через год и проверим, — отрезала мать, даже не взглянув на дочь.

Резанов побледнел сильнее своей невесты, нервно теребя пуговицу на мундире.

— Через год меня здесь не будет!

— Значит, вернётесь. Если ваши намерения настолько серьёзны.

На этом переговоры бесславно завершились. Дон Хосе так и не решился спорить с властной супругой при дочери, Луис тоже предпочел отмолчаться. Оба, будучи людьми разумными, уже вполне согласились с нами, но семейный мятеж предпочитали вести исключительно чужими руками.

Выйдя во двор, Резанов сорвал с рук перчатки и в сердцах швырнул их на деревянную скамью.

— Она погубит всё!

— Пока она только тянет время, — спокойно заметил я.

— Но у нас его нет, мне скоро придётся отплывать!

— Именно поэтому вам больше не стоит к ней ходить!

Камергер резко обернулся, уставившись на меня с неподдельным изумлением:

— И что прикажете делать?

— Ничего. Чем чаще вы станете объяснять донье Марии, что её дочь необходима вам немедленно, тем сильнее она будет держать Кончиту за юбку.

— А вы?

— Попробую зайти с другой стороны.

— С какой? — подозрительно прищурился он.

— Пока и сам не знаю.

И это была чистая правда. Ни золото, ни высокое положение Резанова не оказали решающего действия. Согласие мужа и сына лишь раззадорило Марию: мужчины снова попытались всё решить за нее, оставив ей лишь право покорно кивнуть. Очередной деловой довод она встретила бы как прямой штурм крепости. У нас не было нужных средств, чтобы обеспечить его успех, а на долгую осаду — не было времени.

И подкуп тоже не сработал. Что ж, остаётся придумать хитрость, типа троянского коня!

К вечеру ноги сами принесли меня к дому Беатрис. Лавка была уже закрыта; дон Мигель ушёл проверять свой драгоценный ледник, приказчики разбежались. В пустом дворе на перевернутой бочке сидел Ефимка, остервенело мучая гитару — несколько сносных аккордов он выучил, а нехватку остальных с лихвой заменял усердием. Беатрис, выйдя на крыльцо, вынесла кувшин прохладного вина и два кубка.

— У тебя лицо человека, вчистую проигравшегося в карты, — усмехнулась она, присаживаясь рядом.

— Хуже, дорогая! — криво усмехнулся я. — Проигрыш мужчине я бы перенёс, но тут меня в пух и прах разбила женщина!

— Кончита?

— Нет, её мать!

— Донье Марии проигрывать не стыдно, — Беатрис налила вино. — Она много лет прилежно тренируется на муже и детях.

Когда из дома принесли нехитрый ужин, я в красках описал дневной разговор, не торопясь просить о помощи. Сам ещё толком не понимая, что именно может сделать вдова, я осознавал лишь одно: новые аргументы не помогут!

Требовалось заставить Марию Игнасию хоть ненадолго перестать быть матерью, образцовой женой коменданта и нерушимой защитницей католической веры.

Ефимка на фоне снова взял три своих знакомых аккорда. Ритм вышел кривым и спотыкающимся, но внезапно всколыхнул в памяти что-то давно забытое.

— Повтори, — бросил я слуге.

— Так я уж третий раз стараюсь, Ваше сиятельство, — шмыгнул носом парень.

— Значит, четвёртый выйдет почти музыкой.

Пока он перебирал струны, я выстучал пальцами по столу совершенно другой ритмический рисунок, всплывший из прежней жизни. Беатрис, склонив голову набок, прислушалась.

— Это та музыка, что ты играл на вашем приёме? Какой-то танец?

— Кажется, да! — протянул я.

— Покажи, как под это танцуют! — потребовала она.

Пришлось нехотя подниматься и вспоминать. Шаг, ещё один, резкая остановка, поворот. В голове, как оказалось, уцелело куда больше, чем в отвыкших ногах, так что первые пару минут Беатрис откровенно смеялась. А потом резко перестала.

Отодвинув стол, мы попробовали в паре. Ефимка кое-как подхватил ритм, и пусть получалось грубо, для первого раза вполне годилось. Беатрис с ее врожденным чутьем мгновенно уловила главную суть: в этом танце женщина покорно следует за мужчиной лишь затем, чтобы в следующую секунду заставить его догонять. На третьем круге, плавно обогнув невидимое препятствие, она тесно прижалась ко мне бёдрами. И тогда в голове щелкнуло.

Мария могла из принципа пропускать мимо ушей слова русского графа и камергера, но она непременно послушает Беатрис. Достаточно пригласить ее на женский вечер, угостить вином, показать танец… А дальше останется лишь дать ей возможность самой сделать следующий шаг.

План вырисовывался до крайности бесстыжим. А значит, имел все шансы сработать. Репетиция затянулась далеко за полночь, и последнюю часть танцевальных па мы продолжили отрабатывать уже без гитары и почти без одежды. Кажется, на том поле, где я собирался сыграть, Беатрис понимала больше меня, а я никогда не любил пренебрегать советами опытных профессионалов.

Утро обещало быть на редкость приятным. Проснувшись поздно — злой от недосыпа, но бесконечно довольный собой — я потянулся. С кухни одуряюще тянуло свежим кофе, горячим хлебом и жареным мясом. За дверью, плескаясь водой, Беатрис умывалась и негромко напевала въевшуюся со вчерашнего вечера мелодию. Самое время было продолжить культурный обмен между Россией и Испанией, однако жизнь внесла свои коррективы.

В столовой меня поджидал дон Мигель. Сухой, аккуратный, уже одетый для работы и со всех сторон окружённый стопками счетов, управляющий при моем появлении поднялся. Ни один мускул на его бесстрастном лице не дрогнул: этот человек происходил из семьи крещеных испанских евреев, которая много поколений училась избегать лишних вопросов.

— Ваше сиятельство!

— Дон Мигель, — вздохнул я, вынужденно опускаясь на стул напротив.

Беатрис вошла через минуту — свежая, спокойная, в строгом закрытом тёмном платье. Только чуть заметная лёгкая хромота выдавала вчерашние хореографические изыски. Поймав мой взгляд, она чуть приподняла уголки губ:

— Кофе, граф?

— Лучше бы покоя, но понимаю, что он мне сейчас не светит. Так что да, кофе!

Дон Мигель методично разложил перед собой бумаги.

— Вчерашний спрос оказался существенно выше наших ожиданий. После закрытия лавки люди из пресидио забрали ещё двенадцать мер. Миссия настоятельно просит увеличить поставки. Дон Диего изъявил желание получать лёд дважды в неделю, а несколько купцов уже обрывают пороги, спрашивая, можно ли наладить доставку в Сан-Хосе.

— Прекрасно!

— Нет! — отрезал управляющий.

Похоже, он виртуозно сумел испортить праздник одним коротким словом, но, надо признать, по делу.

— При нынешнем бешеном расходе запасов может не хватить даже до начала лета! — монотонно продолжил он, водя пером по строчкам. — Понадобятся новые хранилища, больше людей и следующая партия с русских кораблей.

— За которой ещё требуется сходить.

— Именно поэтому я и сказал: «нет!»

— Что с ценой? — поинтересовался я.

— Я поднял её с самого утра.

— Насколько?

Мигель сухо назвал цифру.

— Мало.

— Люди станут жаловаться, — предупредил он.

— Эта услуга у нас предоставляется абсолютно бесплатно! — я отпил глоток горячего кофе. — Пусть пользуются!

Беатрис, устроившись во главе стола, вмешалась в разговор:

— Ещё подорожали бочки, корзины и холст. Русские сметают всё, что может держать груз, и в городе уже ходят разнообразные слухи, люди пытаются понять, зачем это понадобилось.

Она знала не всё. Вездесущий Савва доносил мне, что до предела загрузили лесопилку, производя доски для бочек и ящиков, а торговцы лесом расширили сушильни и отправили новые партии за дубом.

— Пусть думают, будто мы собираемся разобрать и увезти Калифорнию.

— Для этого вам решительно не хватит бочек, — педантично заметил Мигель.

— Вот! — я назидательно поднял палец, старательно сохраняя серьёзное выражение лица. — Я с самого утра чувствовал, что в нашем грандиозном предприятии отыщется слабое место!

Беатрис рассмеялась за моей спиной, после чего поставила передо мной чашку.

— Ладно, вернёмся к делам! — посерьёзнел и я. — Сколько именно нужно на расширение нашей лавки?

Он назвал сумму. Вполне терпимую, если не брать в расчет, что таких «терпимых» сумм за последний суматошный месяц набралось на финансирование маленькой колониальной войны.

— Денег, как известно, бывает очень мало, просто мало и всё равно мало, — философски сообщил я. — Но больше, увы, ещё не начеканили.

— Зато вы успели скупить столько еды и питья, что оно физически не поместится на ваших кораблях, — парировала Беатрис, скрестив руки на груди. — И каждое утро умудряетесь находить новый изящный способ ускорить расходы.

— Нельзя останавливаться на достигнутом. Разорение тоже требует определенного размаха и стиля.

— Однако это разорение почему-то с каждым днем делает вас только богаче.

— Поверь, дорогая, я сам не понимаю, в чём тут дело!

Мигель, не обращая внимания на нашу пикировку, подвинул ко мне ещё один исписанный лист. В смете значились расходы на рабочих, срочное расширение ледника и логистику. Цифры выглядели разумно, а значит, спорить не имело ни малейшего смысла.

— Закупайте, — повторил я. — Но без длинных обязательств. Через несколько недель многое кардинально изменится.

Управляющий коротко кивнул, не пытаясь уточнить, что именно я имел в виду. Умница, уже понял, что лишнего я всё равно не скажу!

— И ещё одно. Нам понадобится официальное разрешение миссии, если мы всё же решимся открыть склад возле Сан-Хосе.

— Купим!

— Разрешение? — Мигель скептически выгнул бровь.

— Миссию!

Тут он всё-таки позволил себе легкую, едва заметную улыбку.

— В моей семье еще с давних времен усвоили одно золотое правило: с Матерью-Церковью лучше не спорить в открытую.

— Мудрые были люди!

— Поэтому необходимое разрешение я получу! Но не за один день.

На этом деловая часть утра благополучно завершилась. Управляющий аккуратно собрал свои бесчисленные бумаги, сдержанно поклонился Беатрис и удалился в лавку.

Я не спеша допил кофе. Беатрис пристально рассматривала меня поверх своей чашки, и уголок ее рта подозрительно дрогнул.

— Теперь можешь сказать, зачем пришёл на самом деле.

— Исключительно ради тебя.

— Врёшь.

— Тогда ради твоего бесподобного кофе!

— Ещё хуже.

Она изучила мои повадки достаточно хорошо, чтобы понимать: если граф ни свет ни заря является к любовнице и с готовностью обсуждает цены на бочки, значит, ему непременно что-то нужно.

— Пригласи к себе донью Марию Игнасию, — попросил я, отставляя чашку. Беатрис замерла.

— Для чего?

— Посидеть. Выпить хорошего вина. Поговорить по-женски о нелегкой доле.

— И совершенно случайно встретить тебя?

— Разумеется, но не сразу. Сначала вы всласть обсудите невыносимых мужчин, проблемы с детьми и прочие житейские бедствия. А уже потом появлюсь я.

— А затем?

— Потанцуем.

Откинувшись на спинку стула, вдова смерила меня долгим взглядом.

— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе соблазнить мать Кончиты?

— Я хочу, чтобы ты помогла ей перестать мешать собственной дочери.

— Через мою постель?

— Постель всецело можно оставить тебе. В соседней комнате, если мне не изменяет память, имеется другая.

Беатрис коротко засмеялась, но тут же посерьёзнела, подавшись вперед.

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь?

— Прекрасно это осознаю!

— Донья Мария — не девка из портовой таверны. Она старше меня, куда знатнее и набожнее. Если этот водевиль откроется, тебе будет неловко ровно до первого стакана. А мне, между прочим, придётся дальше жить в этом городе.

— Не откроется! — твердо пообещал я.

— Мужчины всегда так говорят! А потом женщина остаётся одна разгребать последствия.

Крыть этот аргумент было нечем. Особенно, учитывая, что он исходил от женщины, однажды уже оставшейся вдовой и после этого выстроившей дело крепче и надежней, чем у большинства местных мужчин. Постучав ухоженным ногтем по столешнице, Беатрис вынесла вердикт:

— Помогу. Но у меня есть одно жесткое условие.

— Деньги?

— Деньги у меня уже есть. И, смею надеяться, будут ещё.

— Дом?

— Имеется.

— Тогда ты пугающе опасная женщина, — хмыкнул я. — Тебе почти ничего не требуется.

— Нет, нужно, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Даже очень сильной женщине в этих краях полезен крепкий брак.

Вот оно что! Лавка исправно приносила доход, лед обеспечивал нужные связи, а русский граф давал временную защиту, но рано или поздно он уплывёт за горизонт.

— Какого именно жениха мы ищем?

— Мужчина должен быть не слишком старым, не нищим и не откровенным уродом. С положением в обществе. Достаточно умный, чтобы сдуру не разорить моё дело, и достаточно разумный, чтобы не лезть к вдове с расспросами о прошлом.

— Прости, ты ищешь мужа или управляющего?

— Мужа, в отличие от управляющего, можно иногда пускать в спальню.

— Стало быть, требования к управляющему даже выше, — констатировал я, после чего пришлось уворачиваться от брошенной в меня салфетки. А потом предложил: — Дон Диего подойдёт?

Беатрис перестала улыбаться, накручивая на палец кончик салфетки.

— Он часто заходит в лавку.

— Знаю!

— Покупает лёд.

— Человек с очевидно тонким вкусом.

— Подолгу задерживается и болтает.

— Совсем распустился.

— И при этом не предпринимает ровным счетом ничего!

— Это мы исправим!

— Дон Диего любит приятные связи без обременительных обязательств, — предупредила она.

— Значит, самое время сделать ему предложение, от которого он просто не сможет отказаться!

Беатрис недоверчиво прищурилась:

— Ты заставишь его?

— Зачем? Жених по принуждению в итоге обходится куда дороже купленного колониального чиновника. Я просто покажу ему его же выгоду.

— А если он откажется?

— Не откажется. Будет торговаться, ломаться для вида — это святое, но не более того!

Она плавно поднялась, подошла сзади и положила прохладные ладони мне на плечи.

— Добейся, чтобы он явился официально. С цветами, приличным подарком и явно выраженным намерением ухаживать. Только тогда я приглашу Марию.

— Требуешь результат до оплаты?

— Училась у тебя! — парировала она, поглаживая воротник моего камзола.

— Скверно училась. Я обычно беру вперёд лишь половину.

— Вчера ты взял куда больше половины.

— Это можно смело списать на представительские расходы в ходе сложных переговоров.

Беатрис наклонилась к самому моему уху, обдав ароматом мыла и теплой кожи:

— Тогда сегодня пойди и ещё раз покажи, что хорошо умеешь не только танцевать.

*.*.*

Найти Диего не составило труда — ранчеро обнаружился у дальних складов, куда активно свозили селитру и бочки, набитые смесью серы и молотого угля — остатками испортившегося пороха после вымывания из него селитры. На них я взирал с особым удовольствием, как на трофеи, с боем выигранные нами у испанского короля, Эстебана, всей надзорной комиссии и здравого смысла.

Вдовец стоял под навесом, одетый просто, но добротно — сапоги прекрасной кожи, тяжелое серебро на поясе, широкополая шляпа без дешёвого петушиного великолепия, придирчиво проверяя клейма и громко распекая возчика за треснувшую доску.

Крепкий хозяин, земли в избытке, долги в количествах, достаточных, чтобы ускорить рост бизнеса, но не ставить его под угрозу банкротства. Он казался настолько завидным женихом для этих мест, что это даже вызывало подозрения: почему его до сих пор не захомутали? Увидев меня, он махнул рукой, отпуская поникшего возчика.

— Приветствую, граф, ваш товар доставлен в срок!

— Мой товар благополучно перекочевал к Лисянскому, — я подошел ближе, оглядывая штабеля. — А вот мне теперь нужна ваша жизнь.

— Что, вся? Целиком? — усмехнулся испанец.

— Для начала ограничимся семейной.

Диего нахмурился, сдвинув шляпу на затылок:

— Не понимаю.

— Почему вы с таким завидным постоянством ходите к Беатрис, но до сих пор не ухаживаете за ней всерьез?

Он воровато огляделся. Рабочие возились далеко, однако разговор о возможном браке любой нормальный мужчина всегда считает охраняемой военной тайной.

— Она вам пожаловалась?

— Нет. Именно поэтому я и спрашиваю.

— Донья Беатрис — весьма красивая женщина! — осторожно начал ранчеро.

— С этим трудно спорить, — кивнул я.

— Умная. И деловая хватка на зависть многим.

— Уже целых два неоспоримых преимущества!

— Но слишком самостоятельная!

— Для бедного мужа — несомненно. Для богатого же это называется крайне выгодным союзом!

Диего посмотрел на меня куда внимательнее, сцепив руки на поясе.

— О ней в городе ходят разные слухи.

— О вас, представьте себе, тоже. Злые языки болтают, будто вы ведёте темные дела с русскими контрабандистами.

— Но вы ведь не контрабандист, — парировал он.

— Вот видите, как бессовестно врут люди!

Ранчеро коротко хохотнул.

— У неё нет влиятельной семьи, которая могла бы дать достойное приданое.

— Зато у нее есть процветающая лавка, монопольное ледяное дело и толпа постоянных покупателей, весьма состоятельных! — я шагнул ближе. — Через год её имя будут с уважением произносить от президио до самого Сан-Хосе. Через два — любой приличный дом, который может позволить себе выпить холодного вина в жару, станет платить ей звонкой монетой. Вы продаёте мясо, жесткую кожу, жир и свечи. Она же продаёт чистую роскошь. Сложив капиталы, вы вместе получите рынок, куда всем остальным придётся униженно проситься.

— Это в том случае, если ваше ледовое предприятие останется на плаву.

— Останется!

— А если русские вдруг снимутся и уйдут?

— Неверно! Русские обязательно уйдут. Но наши деньги останутся!

Диего задумчиво потёр подбородок, глядя куда-то сквозь меня.

— Она никогда не позволит безраздельно управлять собой.

— Жениться ради того, чтобы помыкать женщиной — слишком дорогой способ нанять скверного приказчика. Пусть управляет своим делом сама. Вы же, в свою очередь, получаете долю, прочные связи и рачительную хозяйку, не склонную пускать состояние на французские кружева.

— Полагаете, она согласится?

— Я похож на человека, раздающего гарантии?

— Ничуть!

— Тогда не ждите от меня чудес, мой друг. Начните ухаживать по всем правилам, а дальше — бой покажет!

Заложив руки за спину, Диего прошелся вдоль рядов с бочками. Внутри него купец уже азартно прикидывал будущую прибыль, мужчина раздевал Беатрис взглядом, а гордый испанец панически боялся выглядеть слишком поспешным и уязвимым. Три эти ипостаси сейчас ожесточенно дрались в одном крепком теле.

— И всё равно скользкий вопрос приданого останется висеть в воздухе, — наконец, упрямо произнес он.

— Хорошо. Я добавлю от себя часть каланьих шкур и несколько партий дефицитного русского товара. Ограниченных партий, заметьте. Моё природное великодушие имеет строгий предел, перейдя который, оно превратилось бы в непростительную глупость.

— Дьявол побери, граф, почему вы вообще это делаете? — ранчеро непонимающе уставился на меня.

— До слез люблю смотреть на счастливые семьи! — пошутил я.

Диего расхохотался в голос, запрокинув голову. Отсмеявшись, он потребовал:

— А теперь скажите правду.

— Всё просто: мне жизненно необходима одна услуга от Беатрис. Ей для статуса нужен официальный жених. Вам нужна солидная прибыль. Согласитесь, редчайший случай, когда все могут получить желаемое и при этом никто не обязан притворяться праведником.

Такой прагматичный язык испанец понимал лучше любых заверений в дружбе.

— Жениться прямо сейчас не обещаю, — отрубил он.

— Этого и не требуется.

— Но я могу нанести официальный визит.

— С цветами, — нажал я.

— Разумеется!

— И с подарком.

— Граф…

— Хорошим, весомым подарком, дон Диего. Не какой-то побрякушкой, которой отделываются от сговорчивой кухарки после прекрасно проведенной ночи.

— Вы совершенно невыносимый человек!

— Зато исключительно полезный!

Мы ударили по рукам.

*.*.*

Когда я вернулся в лавку, Беатрис стояла за прилавком, деловито сверяя толстую книгу записи заказов. Народу набилось полным-полно: краснолицый офицер из президио шумно требовал отложить лёд для парадного ужина, слуга из дома Аргуэльо бережно упаковывал в корзину холодные бутылки, а двое тощих монахов самозабвенно торговались за бутылку молочного пунша, будто от сэкономленной мелкой монеты напрямую зависело их вечное спасение. Пришлось привалиться к косяку и терпеливо ждать. Наконец, перепоручив клиентов взмокшему приказчику, Беатрис подошла ко мне, вытирая руки полотенцем.

— Ну?

— Завтра дон Диего нанесёт тебе официальный визит. С подобающим букетом и увесистым подарком. А затем намерен продолжить ухаживание по всем правилам осады.

Она молча смотрела на меня несколько долгих секунд, пытаясь найти подвох.

— Что конкретно ты ему пообещал?

— Светлое будущее, расширение рынков сбыта и немного редких русских товаров в придачу.

— Сколько?

— Не настолько много, чтобы эти траты мешали мне спать по ночам! — улыбнулся я.

Забыв о приличиях, Беатрис порывисто обняла меня прямо через прилавок.

— Боже, теперь я на всё для тебя готова!

— Отлично. Тогда помоги соблазнить мать Кончиты.

— Ах да, — она нехотя отстранилась. — На это тоже.

Уединившись в задней комнате, мы в деталях расписали предстоящую операцию. Мария Игнасия должна была получить невинное приглашение на тихий женский вечер. Никакой грязной политики, никаких бородатых русских, никакого навязчивого Резанова. Вдова гарантировала молочный пунш, редкое искристое шампанское и порцию свежайших городских сплетен — последний довод действовал на скучающих благородных дам куда вернее испанского золота.

Сам я должен был появиться значительно позже, разыграв человека, случайно зашедшего по срочному делу. Ефимка с гитарой отправлялся в засаду за ширмой. Чернышу полагался авансовый кусок мяса за абсолютное послушание.

На крайний случай, если вечер безнадежно упрётся в глухую стену приличий, в комнату должен был ворваться приказчик с паническим известием о беде в леднике. Беатрис трагично убегала бы спасать тающий товар, слуги растворялись бы в коридорах, оставляя нас наедине.

— А если она оскорбится и уедет вместе со мной? — засомневалась Беатрис, теребя кружево на манжете.

— Значит, не судьба!

— Ты вообще умеешь признавать поражение?

— Конечно, — пожал я плечами. — А потом хладнокровно исправляю последствия чужими руками.

— А если она останется, выслушает тебя и влепит звонкую пощёчину?

— Левой рукой или правой?

— Какая разница? — опешила вдова.

— Нужно точно знать, в какую сторону вовремя повернуть голову, чтобы смягчить удар.

Беатрис укоризненно покачала головой:

— Постарайся хоть раз в жизни не вести себя как пещерный дикарь.

— Ты не права, дорогая, именно это дамы во мне больше всего и ценят!

Ответить она не успела. У входа, скрипя рессорами, остановилась добротная карета, из которой тяжело выбрался дон Диего. В руках он торжественно сжимал пышный букет, а следовавший за ним по пятам слуга бережно нёс резную шкатулку. Беатрис медленно выдохнула, расправляя плечи:

— Как, по-твоему, это — хороший подарок?

— В сортах дерева не разбираюсь, — шепнул я, отступая в тень. — Но выглядит он увесистым.

Поправив прическу неуловимым женским жестом, вдова выплыла навстречу новоиспеченному жениху. Дальше она вполне могла справиться и сама.