Утром настала пора платить за ночную победу. Донья Мария встретила нас в малой гостиной, уже одетая и причёсанная. Ни следа бурно проведенного вечера. Только веер в её пальцах раскрывался чуть резче обычного. Женщины умеют сдавать крепости так, что победитель потом оправдывается.

Дон Хосе сидел рядом, тяжело опершись о подлокотники кресла. Кончита, стоявшая у окна, не отрывала взгляда от Резанова, который тоже не видел никого, кроме неё. Оба сияли так неприлично, что впору было задёрнуть шторы.

— Я дала графу слово, — сказала Мария, плавно сложив веер. — Теперь хочу услышать ваше, сеньор камергер.

Когда Резанов шагнул вперёд, театрально приложив руку к груди, я вовремя перехватил его за локоть. Ещё секунда — и начались бы стихи, клятвы, отсылки к античности и прочая словесная дребедень.

— Николай Петрович, отвечайте по существу. Дело-то — семейное, высокие слова ценят не шибко высоко.

Он одёрнул кафтан, возвращая себе подобающую чину осанку, и выпрямился.

Мария спокойно перечисляла условия: Кончита уедет уже официальной невестой; в Петербурге Резанов добьётся разрешения на смешанный брак и обвенчается с ней не позднее чем через полтора года; до решения Папы девушку не станут принуждать к перемене веры. Также она получит отдельное содержание и сможет вернуться за счёт камергера, если тот нарушит слово. С ней поедут Луис и набожная компаньонка, которая присмотрит за девушкой в пути.

Ну что же, от своего слова она, действительно не отказывалась, но за ночь успела подумать о гарантиях со стороны жениха.

— Принимаю, — ответил Резанов. — Это все условия?

— Да, все! Не забудьте о праве моей дочери вернуться!

Николай Петрович вспыхнул.

— Сударыня, скорее Нева потечёт вспять, нежели я откажусь от Кончиты!

— Хорошо сказано, — заметил я. — А теперь скажите, подпишете ли вы это сегодня?

Камергер покосился на меня с нескрываемым раздражением. Портить людям торжественные минуты — мой редкий талант.

— Разумеется, подпишу!

Дон Хосе кивнул, словно утвердил приказ по гарнизону.

— Бумаги приготовят к вечеру. Я подпишу согласие со стороны отца. Мария — со стороны матери. Свидетелей найдём.

Кончита подбежала к Резанову, взяв его за обе руки. Тот глядел на неё с ошалелой нежностью, будто ему снова было двадцать, а впереди ожидало не нудное и длинное плаванье, а сплошной майский сад. Мария, сухо поджав губы, не стала останавливать дочь. Дело было сделано, оставалось лишь не дать защитникам опомниться.

— Николай Петрович, едем на «Неву». Выход в море назначим на завтра. Дон Хосе, пусть Луис собирается. Донья Мария, к вечеру мы ждём компаньонку с вещами.

— Я уже послала за доньей Исабель, — сухо ответила она. — Это вдова моего двоюродного брата. Её набожность удовлетворит даже отца Урия.

— Тем лучше!

Резанов хотел остаться. Пришлось почти силой потащить его к двери. Любовь — прекрасное чувство, но им нужно уметь управлять. Уже в галерее меня догнал голос Марии:

— Граф, задержитесь!

Резанов бросил вопросительный взгляд.

— Идите к лошадям, Николай Петрович. Мне поручили дело домашнее, вас не касающееся.

Когда шаги камергера стихли, Мария закрыла дверь. В утреннем свете лицо её казалось строже, чем ночью. Теперь веер не двигался.

— Вы довольны? — спросила она.

— Весьма!

— Я не о дочери.

Улыбку пришлось убрать, чтобы не получить пощёчину.

— Я тоже не о ней.

Мария подошла к открытому окну. Со двора доносился стук копыт, пахло пылью, цветами и холодной водой из фонтана.

— Нас с Хосе поженили родители. Решили, что две хорошие семьи должны стать одной. Согласия не спросили ни у меня, ни у него. Мы научились жить вместе, родили детей. Он ни разу не унизил меня, и я старалась быть верной женой.

Я не стал напоминать, что она это уже говорила вчера. Понимал, что это необходимое вступление к тому, что будет сказано дальше. Она повернулась.

— До вчерашнего вечера!

— Вы же понимаете, что я не могу вас осуждать?Сам я не вижу причин раскаиваться, что добивался вашей любви. Вашего согласия я мог добиться и иначе.

Возвышенно, конечно, но, в конце концов, кабальеро я или так, погулять вышел? Я тоже могу загнуть про любовь, которая превыше всего.

— Перед семьёй вы с доном Хосе свой долг исполняете. Но те, кто свёл вас без спроса, не получили права навсегда распоряжаться вашими душой и телом.

— Удобное рассуждение.

— Я вообще люблю удобные вещи. Хорошие сапоги, заряженные пистолеты и мысли, с которыми можно жить дальше.

Её губы дрогнули, но улыбки не получилось.

— А если Хосе рассуждает так же?

— Значит, он разумный человек. Вы держите дом, растите детей и не позорите друг друга. Остальное касается только вас двоих.

Мария помолчала, затем поправила мне воротник. Пальцы на миг задержались у шеи.

— Самонадеянный мальчишка! — тихо произнесла она. — Вы говорите так, будто прожили три жизни.

— Иногда мне кажется, что четыре.

— Вечером я благословлю дочь. И если кто-нибудь посмеет назвать её похищенной, отвечу сама.

— Этого достаточно.

— Нет, граф. Достаточно вам не бывает.

Тут она была совершенно права!

К «Неве» мы добрались поздним утром. Над водой висел лёгкий туман, сквозь который уже пробивалось солнце. На причале пахло смолой, мокрой пенькой и мехом.

Под навесом лежали мои тюки. Три тысячи с лишним каланьих шкур — итог промысла «Елисаветы» и сорока байдарок. Приличный капитал в удобной форме: жалованья не просил, ром не пил, покупателя ждал терпеливо. Чуть дальше матросы кололи лёд для вечернего угощения. В Калифорнии хватало солнца, вина и красивых женщин, зато холод приходилось привозить морем.

По трапу я взлетел так, что встречный матрос едва успел прижаться к лееру. После бессонной ночи молодое тело требовало седла, драки или новой сделки.

Лисянский, хмуро изучавший какие-то судовые бумаги, встретил нас у грот-мачты. По лицу капитана сразу стало ясно: женихов на корабле он любил примерно так же, как крыс в сухарном трюме.

— Четыре пассажира? — переспросил Юрий Фёдорович. — Камергер, девица, её брат и компаньонка?

— Донья Исабель, — поправил Резанов.

— Хоть королева Кастильская. Судно готовится к дальнему переходу. Женщинам нужны отдельные помещения, людям — вода и провиант, сундукам — место. Вдобавок вы грузите мехов на половину состояния Компании.

— Меха мои, — сказал я.

— От этого они меньше места не займут.

— Родители дали согласие, — вмешался Резанов. — Всё будет удостоверено письменно.

— Не её родители командуют моим кораблём. В море, Николай Петрович, вы будете пассажиром, — продолжил Лисянский, не обращая внимания на возмущение вельможи. — На борту распоряжаюсь я. Если это условие вас не устраивает, можете ехать в Петербург сушей.

Резанов побагровел и открыл рот для резкой отповеди.

— Вас ждёт Кончита! — негромко напомнил я.

Камергер закрыл рот.

— Вот и договорились. Николай Петрович, осмотрите свою каюту. Мы с Юрием Фёдоровичем пока обсудим меха.

— Вы каждый раз приводите ко мне неприятности, граф.

— Зато никогда не прихожу с пустыми руками.

Мы отошли к корме. Внизу стучали топоры, скрипели блоки. Перед выходом все торопились, а капитан отвечал за всех дураков на борту.

— Родительское согласие будет. Брат и компаньонка едут с девицей. Провиант я оплачу. Отбываем, как только люди окажутся на борту.

— Окажите мне ещё одну услугу. Последнюю, хоть она и состоит из трёх частей.

Юрий Фёдорович посмотрел на меня тяжело.

— А если откажусь?

— Тогда мы вспомним Лондон: старые корабли, новые бумаги, завышенную цену. Правлению Компании будет интересно.

Капитан отвернулся к воде. На скулах заходили желваки.

— Я ждал этого разговора с самого Ситки.

— Зря! Я не собираюсь доить вас до конца жизни. Исполните поручение — и счёт закрыт.

— Какое поручение?

— Принимаете шкуры и продаёте их на выгодном рынке. После выхода заходите на Гавайи. Остаток льда меняете на сандал и берёте его отдельным грузом. Продадите его в Кантоне.

Лисянский фыркнул

— Вы серьезно? Какой идиот будет менять лед на сандал?

— Король Гавайев, Камеамеа. С ним уже договорились. Ваше дело — привести лед и привет от меня.

Капитан сокрушенно покачал головой. Кажется, такой пронырливости он не ожидал даже от «дикого графа».

— И вот еще что. Деньги за мех передаёте моему отцу, Ивану Андреевичу Толстому. В путешествие я отправился на его средства. Настала пора вернуть долг. Желательно серебром, а не сыновней благодарностью.

Лисянский впервые посмотрел на меня с уважением. Три тысячи каланьих шкур, да еще несколько тонн сандала — это не меньше трехсот тысяч серебром, в сотню раз больше, чем я получил на путешествие. Отдать долг отцу, да еще и сторицей — это по понятиям!

— Шкуры принимаю по описи. Время продажи выбираю сам. Деньги передам через надёжный дом и возьму расписку.

— Согласен.

— А вы молчите о покупке судов. И в Петербурге, и перед правлением Компании.

— Молчу. После исполнения вы мне ничего не должны, и я к этому делу больше не возвращаюсь.

— Бумагу от Ллойда отдадите?

— Нет. Я обещаю только своё молчание. За остальных свидетелей поручаться не нанимался.

Он протянул руку.

— Тогда по рукам!

Ладонь у капитана оказалась сухой и крепкой. Дружба нам для закрытия старой сделки не требовалась.

Лисянский подозвал старшего офицера и велел принимать тюки. Женщинам отдали капитанскую каюту, сам Юрий Фёдорович перебирался к старшему офицеру. Луису нашли место среди пассажиров, Резанову — рядом с бумагами и самомнением.

— Выходим завтра, с утренним отливом, — объявил капитан. — Опоздавших ждать не стану.

— Шлюпку до конца приёма держите у причала.

— До полуночи. Потом добирайтесь на борт вплавь!

— Добрый вы человек, Юрий Фёдорович.

— Это вы ещё не видели меня злым.

Тюки уже отправлялись в трюм. Наконец-то я отпускал «Неву», успев нагрузить её своими заботами почти до ватерлинии. Иначе было бы невежливо. Резанова я поймал у сходней. Он собирался ехать обратно к Кончите и пребывал в таком благодушии, что соглашался даже слушать.

— Теперь о золоте, Николай Петрович!

От лирики мгновенно не осталось и следа, уступив место расчету. Мы отошли к краю причала. За спиной таскали тюки, визжали блоки, ругался боцман. Подходящий фон для государственного предприятия: шум и чужие мозоли.

— Карта где? — спросил Резанов.

— У меня!

— Мне нужны точные сведения. Государь спросит, на каком основании я требую таких полномочий.

— На том, что мы приносим к престолу Его Императорского Величества целую страну света! За это любые привилегии, право, сущая мелочь. Поэтому — требуйте. Право Компании вести разведку и добычу. Нанимать горных мастеров, покупать оборудование, получать кредит, заключать соглашения и пользоваться защитой государства. Требуйте как можно больше! Проси слона, — дадут верблюда.

— Значит, я должен убедить императора, не показывая ни образца, ни карты?

— Образцы будут. Скажете о достоверных признаках и перспективных землях. Карты не будет.

— Почему?

— Потому что нашёл место и договорился с Аргуэльо я. Компания даст законную крышу, людей и снабжение, государь — защиту. Но прииск в казённую бумагу я не заверну.

— Российско-Американская компания действует по воле государя! — сухо напомнил Резанов.

— А я её пайщик и действую на свои деньги. Аргуэльо получат долю за покровительство, Компания — прибыль, я — за находку и организацию. Цифры обсудим, когда будет что делить.

К нам пробился запыхавшийся слуга дона Хосе.

— Ваше сиятельство, дон Эстебан направил донесение губернатору. Написал, что — Кончита католичка, разрешения на смешанный брак нет. Губернатор будет обязан проверить, куда русские везут шестнадцатилетнюю девушку.

— До вечера ответ не придёт, — заметил я.

— Настоятель миссии потребует задержать судно до разъяснения.

— На каком основании? Сегодня никто не венчает Кончиту. Она едет с согласия родителей, вместе с братом и доверенной женщиной. Веру менять её не заставляют.

— Дон Эстебан уверяет, что общество увидит похищение, как бы красиво его ни назвали.

— Общество сегодня соберётся у вашего хозяина и посмотрит.

*.*.*

К моему возвращению дом Аргуэльо был полон гостей. В дверях толпились офицеры Пресидио, владельцы ранчо, их жёны и дочери. Во дворе играли скрипка и гитара, за крышами светились огни «Невы».

Главной достопримечательностью оказался лёд. Его подавали в серебряных чашах с вином, мёдом и соком. Кабальеро вздрагивали от холода и просили ещё. Один старик держал кусочек в пальцах, похоже, ожидал, что северное чудо заговорит по-русски. Хороший и дорогой товар — это на девять десятых история. Иногда даже — легенда!

Лёд приплыл почти тысячу морских миль и теперь таял в бокале. С ним даже кислое вино сходило за императорский подарок.

Комендант встретил меня у дверей гостиной.

— Всё готово. Резанов подписал обязательство. Мария привезла Исабель. Священник здесь.

Кончита стояла рядом с маленькой седой доньей Исабель. Вдова осмотрела меня так, будто знала список моих грехов и пришла проверить арифметику. Резанов рядом с невестой выглядел моложе лет на десять. На груди у него сияли ордена, воротник натирал шею, но счастье всё равно вылезало наружу.

Дон Хосе поднял руку. Музыка стихла.

— Друзья, сегодня наш дом провожает дочь в долгую дорогу. Мы с супругой благословляем помолвку Марии де ла Консепсьон с камергером Николаем Петровичем Резановым. Дочь едет в Россию, чтобы жених получил дозволение на брак от государя и церкви.

По комнате прошёл гул. Кто-то ахнул, кто-то зашептался. Кончита шагнула к Резанову и подала ему руку. Николай Петрович на этот раз обошёлся без вечности и могилы. Видимо, утренняя дрессировка не пропала даром.

— Перед семьёй и свидетелями обещаю хранить честь моей невесты, уважать её веру и добиться всех разрешений. Если по моей вине брак не состоится, я обеспечу её благополучное возвращение.

Он подписал лист. Следом расписались дон Хосе и Мария. Донья Исабель поклонилась. Судя по лицу, море уже было перед ней в долгу.

Мария сняла с шеи небольшой крест, надела его на дочь и поцеловала её в лоб. В комнате стало тихо. Даже мне расхотелось шутить. Ночью Мария говорила о праве выбрать самой. Теперь она признавала такое же право за дочерью.

И именно в эту минуту распахнулась дверь. Вошёл сухощавый человек Поклонился хозяевам и священнику, затем поднял запечатанное письмо.

— Я уполномочен доном Эстебаном заявить возражение против незаконного увоза доньи Консепсьон Аргуэльо. До решения духовной власти и губернатора русское судно должно остаться в гавани!

Гости заговорили разом. Резанов шагнул вперёд, но я удержал его ладонью. Сейчас отвечать должен был хозяин дома.

Священник взял письмо, быстро прочёл и нахмурился.

— Церковь не может благословить брак католички с православным без особого дозволения. И мы обязаны убедиться, что девушка не действует по принуждению.

— Безусловно, падре. Потому и спрашивать надо стоящих здесь, а не верить письму.

— Дон Хосе, вы разрешаете дочери отправиться в Россию?

— Разрешаю. Свою волю я изложил письменно и подтверждаю перед всеми.

— Донья Мария, вы согласны с отъездом дочери?

Все взгляды обратились к ней. Мария не опустила глаз.

— Согласна. Компаньонку выбрала я. Дочь едет с моим благословением.

— Дон Луис, вас принуждают сопровождать сестру?

— Попробовал бы кто-нибудь, — усмехнулся он. — Еду по своей воле и отвечаю за её безопасность от имени семьи.

— Донья Исабель?

— Девушка не останется наедине с мужчинами, — отчеканила вдова. — Я прослежу!

Женщины одобрительно закивали. Эстебан зря недооценил вдов. У них своя международная юрисдикция.

Наконец, он посмотрел на Кончиту.

— Вас кто-нибудь заставляет покидать дом?

Она выпрямилась. Голос не дрогнул.

— Нет. Я еду по своей воле. Николай Петрович — мой жених, и я хочу быть с ним.

— Николай Петрович, вы требуете немедленного венчания?

— Нет!

— Требуете, чтобы невеста отказалась от католической веры?

— Нет. Я добьюсь разрешения и исполню условия её семьи.

Теперь тишина работала на нас.

— Итак, падре, — заключил дон Хосе. — О браке прямо сегодня нет и речи, менять веру мою дочь не заставляют. Есть помолвка, согласие родителей, воля невесты, брат и компаньонка. Где похищение?

Священник поджал губы.

— Похищения я не вижу. Но осторожность требует дождаться ответа из Монтерея.

— Тогда покажите приказ губернатора.

Посланник Эстебана вмешался:

— Жалоба уже отправлена.

— Жалоба — не приказ. На каком основании вы намерены задержать иностранное судно?

Ответа не последовало. Дон Хосе сделал шаг вперёд. В эту минуту говорил уже не отец, а комендант Пресидио:

— Распоряжения губернатора нет. Семья действует открыто и берёт ответственность на себя. Я не стану задерживать русское судно по частному письму!

Поддержки посланник не нашёл. Даже священник не торопился превращать осторожность в запрет.

— Я зафиксирую ваше решение и повторю возражение в Монтерее.

— Непременно. Возьмите копию согласия. Губернатор узнает, что так называемая «похищенная» девушка уехала с разрешения родителей, в сопровождении брата и набожной компаньонки.

Сухощавый поклонился и вышел.

— Музыку! — я начал распоряжаться, чтобы не дать времени гостям на дурные мысли. — И вина. Сегодня мы пьём за дорогу, за жениха и невесту. А ещё за тех, кто достаточно молод, чтобы не ждать от жизни письменного дозволения.

Кончита рассмеялась. Музыканты ударили по струнам, и комната ожила.

Через час хлопали сундуки, слуги носились по лестницам. Луис дважды возвращался за забытыми вещами. Донья Исабель проверила багаж, документы и самого Луиса. Последнего особенно тщательно. Резанов сделался послушным и растерянным. Кончита держала его за руку и смеялась. Камергер, директор Компании, тайный советник — всё слетело. Остался мужчина, которому нежданно повезло.

У причала Мария обняла дочь без слёз. — Пиши при каждой возможности, — сказала она. — И помни: право выбирать не освобождает от ответа за выбор.

Когда настала моя очередь прощаться, Мария лишь взглянула на воротник, который поправляла недавно.

— Всё ещё криво, граф.

— Теперь уже поздно исправлять.

— Вам всегда поздно. И всё же вы успеваете.

Она отвернулась первой.

Лисянский принимал пассажиров по списку, как военный груз.

— Камергер. Донья Консепсьон. Дон Луис. Донья Исабель. Четверо. Больше никого.

— А жениха отдельно не считаете? — спросил я.

— Жениха я бы вообще оставил на берегу!

Шлюпка отошла за полночь. Домой я не пошёл. Спать после такого дня казалось мелким мещанством. Перед рассветом на «Неве» забегали огни. Лязгнула цепь, над водой разнеслись команды.

К борту я подошёл на последней лодке. Лисянский разрешил подняться ровно на минуту. Кончита стояла у кормы, зябко закутавшись в шаль. Рядом, словно триумфатор, светился от гордости Резанов. Луис махал шляпой берегу, донья Исабель крестила море.

— Возвращайтесь с разрешением, — сказал я камергеру. — И не потеряйте невесту по дороге.

— Позаботьтесь о нашем деле здесь. И не думайте, я не забыл о своих обязательствах в отношении ваших детей, граф!

— За детей благодарю, за наше золото не беспокойтесь! Пока у меня в нём есть доля, с ним всё будет хорошо.

Лисянский кашлянул.

— Время.

Спускаясь, я поставил ногу на планширь. «Нева» качнулась, матрос дёрнул фалинь, и сапог поехал по мокрому дереву. В лодку я прыгнул уже без достоинства и нога по колено погрузилась в воду. Холод обжёг ногу. Матросы заржали. Луис перегнулся через борт и захлопал в ладоши.

— Так и было задумано! — рявкнул я.

— Не сомневаюсь, граф! — донёсся голос Лисянского.

Матросы налегли на вёсла. «Нева» двинулась к выходу из бухты. На дороге показался всадник. Конь в мыле, в руке письмо. Опоздал — будь у него хоть приказ Папы Римского.

Вернувшись на причал, я смотрел, как наполняются паруса. Уходили невеста, камергер с поручением к императору, три тысячи шкур и куча моих планов. Впереди у них были Гавайи, сандал, Китай и Россия. Позади — Эстебан с опоздавшей жалобой.

После удачно реализованной комбинации всегда оставалась приятная пустота, как после хорошего секса.

Сзади подошёл комендант.

— Молодых мы отправили, — сказал он. — А теперь объясните, граф, как мы будем добывать ваше золото.