Начались сборы. Пока я затягивал подпругу, левый бок тут же напомнил, чем закончились для меня состязания на бревне. Синяк за двое суток расплылся от подмышки до пояса и приобрёл цвет спелого баклажана.
Ничего, сидеть в седле проще, чем на бревне фехтовать, справлюсь! У ворот пресидио уже ждали лошади коменданта, а при них вся моя научная экспедиция, три учёных с ящиками и трубами, Савва с поднадзорным порохом, и двое промышленных, которых мне с большим скрипом выделили на две недели. Ефимка где-то раздобыл гитару и теперь сидел на коне с ней в обнимку, а Черныш крутился под ногами у лошадей, получая по морде хвостами, отчего только больше раззадоривался. В общем, цирк на выезде.
Комендант сам пришел проводить нас. Прощаясь, дон Аргуэльо отвёл меня на пару шагов от сержанта.
— Должен предупредить вас, граф. За горными проходами власть пресидио кончается. В долину Сакраменто наши отряды ещё не ходили! Мой сын прошлым летом водил конных южнее, прочёсывал горы за Сан-Хосе и Санта-Кларой, равнины, реки, тулевые болота на краю долины Сан-Хоакин. Искал убийц крещёного индейца Хорхе.
Он помолчал, и я понял, что убийцы были не единственной целью.
— И беглых из миссий заодно, — сказал он. — Луис поймал и привёл два десятка, но их вожак с частью людей ушёл. Говорят, они перебрались через протоки дальше на север и укрылись у народов долины. Так что не доверяйте индейцу, который понимает по-испански и носит рубаху миссии. Если встретите таких, избегайте общения. Они опасны. Я рассчитываю на ваше благоразумие!
Вот те на! Выходит, испанцы держат только берег, и то не крепко, а всё, что за холмами, индейское и ничьё. Насчет сообщения я отвечать не стал, а сказал то, что говорят на стрелках, когда обещать нельзя, а ссориться рано.
— Ежели встретим, ваше превосходительство, непременно разберёмся.
Дон Хосе принял это за согласие. Поблагодарив его за всё разом, я пошёл к Савве. Тот как раз распределял порох по вьюкам. Нормальный, корабельный, ехал в двух бочонках при промышленных, отдельно и подальше от костров. Пять малых бочат, просмолённых по крышке, Савва вязал на свою лошадь и никому не давал трогать.
— Это опытный, вашсиясь, на ихней ямчуге. За два дня больше не сваришь. Стреляет, но лежать ему нельзя, за месяц-другой отсыреет. Расходовать надо.
— Знаю. Вези отдельно, а для чего он, никому не рассказывай.
Выехали, пока солнце не поднялось над холмами. Первые полдня вакеро вёл нас привычной тропой через земли миссии, мимо стад, пастухов и двух глинобитных хуторов, а после полудня, у высокого дуба с обломанной верхушкой, свернул в долину широкой реки Сакраменто.
Три дня пути. Мы справились бы и за два… если бы учёные это позволили. Куда там! Лангсдорф останавливался у каждой лужи с травой, Тилезиус зарисовывал холмы, Горнер снимал высоту солнца и записывал точки. Поскольку учёные мужи были важной частью нашего прикрытия, совсем запретить им это я не мог, но всячески поторапливал.
— Господа, мы ещё не добрались даже до Внутренней Калифорнии! Дождитесь, когда вы увидите действительно дикие места!
Тилезиус пробормотал «Unsinn» и всё равно взялся за карандаш в седле, потому что Горнер ему напомнил, что так и работали в Бразилии.
Путь наш протекал меж бесконечными холмами с жёлтой сухой травой, потом дубовыми рощами, где земля под ногами была усыпана желудями, дальше — сырыми низинами, в которых лошади вязли по бабки. То и дело приходилось пересекать неглубокие реки и ручьи, притоки Сакраменто. Сделали пробные промывки, но в них было пусто, одна галька.
Затем погода переменилась. Даже здесь, на юге, осень вступала в свои права. Пришли холодные, с туманом, ночи, а следующим вечером до утра зарядил мелкий дождь. Ефимка, укрывшись с гитарой под попоной, впервые попросился в ученики.
— Барин, а научите этому, как на приёме. Танго которое.
— Ефимка, я сам его знаю на три аккорда.
— Так трём и научите!
Знал я, и в самом деле, немного. Ритм, пару перебоев да ту манеру, с которой это играют в Буэнос-Айресе, где я ни разу не был. Отстучал ему ритм по деке, поставил пальцы на аккорд и велел держать, покуда пальцы не привыкнут. Мучил он его до полуночи, и промышленные стали проситься ночевать подальше, к вьюкам.
На третий день, ближе к полудню, Черныш вылетел из кустов с зайцем в зубах и положил его к моей лошади. Вакеро, до того не проронивший за дорогу и десяти слов, вдруг одобрительно цокнул языком и что-то сказал Лангсдорфу.
— Он говорит, пёс умный. Таких у них ценят.
Вот и я так думаю! Соскочив с лошади и охнув, я поднял руку ладонью вперёд и скомандовал «Голос!». Черныш посмотрел на меня как на дурака. Повторил раз, другой, третий, с зайцем в руке, и на четвёртый он гавкнул, скорее от нетерпения, чем от понимания. Ладно, у нас две недели. Заяц отправился в котёл, а команда в работу.
Вакеро показал нам ручьи к вечеру третьего дня, с гребня, за которым земля опускалась к широкой долине, а с другой её стороны серели предгорья. Оттуда, с гор, шли к долине несколько речек, и одна из них, широкая и мутная после дождей, собирала в себя с десяток ручьёв. По ним, сказал старик, и находили жёлтый песок. Где именно, старик понятия не имел, потому что сам не искал, слышал от других.
Ну конечно, кто бы сомневался! Спускаясь к ближнему ручью, я слез с лошади, скривился от боли в боку и раньше всех взял у Саввы лоток.
Первая промывка дала блеск, и я его узнал сразу. Слюда. Лёгкая, плоская, она плавала поверху и уходила с водой, а на дне лотка осталось чуть тёмного песка и две крупинки, которые могли быть чем угодно. Тилезиус объявил их золотом, Лангсдорф обманкой, а Горнер сказал, что без второй пробы оба говорят зря. Тут я с ним согласился и завёл порядок.
— Значит, так. Берём в одинаковых местах, где вода замедляется и бросает тяжёлое. Лёгкое смываем, остаток сушим и ссыпаем в бумажку с номером, а Горнер переносит его на карту, к точке. Никаких «кажется»! Только то, что осталось на дне.
Лангсдорф взял на себя воду и берега, Тилезиус подписывал и сравнивал наносы, Горнер связывал каждую бумажку с ручьём и стоянкой. Никто из них золота не искал ни разу, да и мой опыт, приобретённый рядом с Ураловым, был скудным. Но я ещё в прошлой жизни умел выстраивать систему на чём угодно, от вещевого рынка до склада с палёным спиртом, и ручей от них отличался мало. Сравниваешь одно с другим и смотришь, где растёт.
Росло медленно. Два ручья отбросили сразу, ещё один после второго дня. Дожди не кончались, тропы между ручьями раскисли, и на одном броде лошадь Тилезиуса ушла по брюхо, так что вьюк с папками мы спасали втроём, а переправу искали заново. На третий день промышленные подстрелили одичавшего бычка из стад миссий, ушедшего от пастухов в долину. Вакеро и наши взяли лучшее, вырезку и языки, а половину туши так и бросили волкам.
Только мясо бычка оказалось жестковато. К тому же дождь не унимался, дрова были сырые, и костёр больше дымил, чем грел, а говядина на таком огне выходила жёсткой, как подошва. Тут я вспомнил, как на корабле томил жилистое мясо, получая доморощенный брискет, и велел промышленным нагреть на углях речного песка. Котёл с мясом, водой и травами обложили горячим песком со всех сторон, сверху накрыли котелком и засыпали ещё, и через три часа мясо отходило от костей само. Промышленные глядели на это как на фокус.
— Барин, а на Ситке вы так не делали, — сказал Ефимка, облизывая пальцы.
— На Ситке говядины не было, да и дрова были сухие.
Между переходами и забором проб шла своя жизнь. Ефимка к четвёртому дню держал ритм и три аккорда, и промышленные перестали убегать к вьюкам. На каждой стоянке я метал топор с двадцати шагов, а потом поставил Ефимку на десять, и он с третьего раза попал в ствол. Черныш гавкал на «Голос!» уже без зайца, и я стал добавлять к слову жест, незаметный, два пальца к поясу. Учёные смотрели на это как на баловство. Ну и пусть.
На пятый день ниже нашей промывки по ручью ушёл первый мутный хвост, длинный, на полверсты. Вакеро, глядя на него, сказал Лангсдорфу что-то короткое.
— Он говорит, внизу вода видят. Кто-нибудь смотреть и думать.
Старик не стал пояснять, кого имел в виду. Тогда я велел промывать быстрее, а стоянки ставить подальше от воды.
Прошло шесть дней. Мы уходили всё дальше вглубь долины. Обжитые места давно остались позади, тропы становились хуже, вокруг тянулись леса, ручьи и болота. Золота по-прежнему не было. Мы набрали два десятка проб, но ни одна ничего не доказывала.
Пора было что-то решать. Если повернуть назад сейчас, мы вернёмся в срок, пусть и с пустыми руками. Если идти дальше, можно забраться туда, откуда вообще не выберемся. Людей у меня мало, места незнакомые, а встреча с большим индейским отрядом добром могла и не кончиться. К тому же Эстебан лежит дома и пишет своё письмо, а отпущенное мне время уходит.
Решил расспросить ученых — что они думают о наших перспективах. Тилезиус заявил, что золота тут явно нет. Лангсдорф, всегда с ним споривший, в этот раз согласился. Горнер промолчал.
В любом случае, решать было мне.
Я ещё раз посмотрел на наши пробы. Золота почти не было, так, отдельные золотинки. Но тут мое внимание привлекло другое. Черный песок.
Именно он, по словам Уралова, сопровождает золото. И вот что я увидел: от пробы к пробе его становилось все больше. Кажется, мы на верном пути!
Решено. Вернуться мы всегда успеем, а раз уж забрались так далеко, глупо отступать, не проверив последние ручьи.
— Идём дальше, — решил я. — Риск — благородное дело. Ещё два дня, господа! Все пробы берём выше вот этого места. Седлаем до рассвета.
Тилезиус собрался было спорить, но Горнер уже сворачивал карту.
К рассвету дождь перестал, и мы вышли к обширному, с заросшими берегами, притоку Сакраменто. Он выходил из тесной щели в холмах и, вырвавшись на простор, делал крутой изгиб. На внутренней его стороне лежала галечная коса, а под галькой, где вода после дождей била в берег, чёрный песок сидел толстым слоем на плотном жёлтом дне, из которого торчали крупные камни. Вода несла всё, что могла, и здесь отпускала самое тяжёлое. Лучшей ловушки я бы не придумал!
Наполнить лоток я успел, а помыть — уже нет. Черныш зарычал первым, низко, в сторону холмов на том берегу, и шерсть у него встала от загривка до хвоста. Потом вакеро медленно поднял обе руки от седла, ладонями к холмам, и тогда увидел и я. На гребне, шагах в двухстах, стояли люди. Семь или восемь, с луками, и ещё один шёл вдоль воды снизу, от нашей вчерашней промывки, глядя мимо нас, на мутную полосу, которая ещё тянулась по ручью.
Савва потянулся к ружью, промышленные к своим.
— Не трогать! — сказал я. — Оружие на землю.
Конечно, можно было их всех перестрелять. Но вернуться сюда после такой схватки можно будет только с ротой солдат, а их у меня нет. Воевать пока незачем.
— Скажи им, что мы хотим говорить со старшими, — сказал я вакеро через Лангсдорфа. — Мы гости и просим, чтобы нас отвели.
Старик слез с лошади, положил на землю свой нож и пошёл к воде один, подняв руки. После короткого разговора один из дикарей мрачно кивнул, и мы, свернув лагерь, пошли с ними.
К поселению нас вели два часа, вдоль реки. Охотники шли по бокам, не приближаясь. Ружья мы везли в чехлах, а Савва свои бочата обнял и не выпускал, как курица яйца. В дубовой роще перед поселением на нас никто не обратил внимания, потому что там шла работа. Женщины ползали по земле под дубами, мальчишки лупили шестами по веткам, и в огромные корзины, в рост человека, на лямке через лоб, сыпалось что-то мелкое и бурое.
— Барин, это чего они? — спросил Ефимка, вытянув шею. — Жёлуди, что ли, собирают?
— Жёлуди, — сказал Савва. — Для свиней, вашсиясь, не иначе. Только свиней я тут не видал.
Лангсдорф, ехавший рядом, вдруг оживился, наклонился с седла и поднял с земли жёлудь размером с хороший грецкий орех.
— Quercus! Это ест не свинья, господа. Это ест хлеб. В Испании крестьяне тоже ели, когда голод.
— Так тут, выходит, голод? — не понял Ефимка.
Но голода тут не было и в помине, это стало ясно, когда мы въехали в поселение. Оно сидело на широком уступе над водой, дюжины три круглых домов, крытых землёй, и вокруг каждого шла та же работа, только дальше. Жёлуди сушили на циновках, ссыпали в плетёные башни на столбах, крытые от дождя травой. Рядом женщины били скорлупу камнем, толкли ядра в каменных ступках, и удары пестов шли по всему уступу, как молотки в кузнице. Муку ссыпали в ямку в песке и лили сверху воду, ведро за ведром, и в песок она уходила бурая.
— Смотрите, вымачивают, — сказал Савва. — Горечь гонят. Стало быть, сами едят.
— Ну, дела! — сказал Ефимка и на всякий случай перекрестился.
Лангсдорф записывал, не переставая, а я смотрел мимо желудей. Среди людей на уступе несколько человек отличались от прочих. Не одеждой целиком, а вещами. Выцветшая полотняная рубаха на одном, обрезанные штаны испанского покроя на другом, шерстяное одеяло на плечах вместо здешней накидки из шкур, кожаный ремень, сандалии. У крайних домов стоял малый загон из жердей, а у стены лежала железная мотыга, явно украденная из миссии францисканцев. Один из этих людей чересчур внимательно слушал, когда Лангсдорф говорил с вакеро по-испански, и слишком старался этого не показать. Другой, поймав мой взгляд, сунул под рубаху что-то на шнурке, и я успел разглядеть деревянный крест.
Вот они, значит, кого не нашёл дон Луис. Те самые, о ком меня просили сообщить.
За их домами лежал клин расчищенной земли, шагов сорок в сторону, со срезанными стеблями в копнах. Кукуруза! На жердях под навесом сушились початки, в корзине, накрытой шкурой, лежал семенной запас, отобранный один к одному. Откуда здесь земледелие, стало понятно без учёных. Пришло вместе с этими людьми и с мотыгой из миссии.
Того, что в полотняной рубахе, я отвёл в сторону, к навесу, и Лангсдорфа взял с собой. Спрашивать ни о чём не стал, а сказал два слова, которые он понял без перевода.
— Дон Луис Аргуэльо.
Он побелел и обернулся к остальным.
Вокруг нас тут же собралась небольшая толпа. Человек, который только что старательно не понимал по-испански, заговорил на нём быстро и много. Как я и думал, они бежали от испанцев — часть из миссии Сан-Хосе, а часть из Санта-Клары. Солдаты дона Луиса летом часть захватили и вернули в миссии, а они, несколько мужчин с женщинами и детьми, скрылись в болотах, прошли протоками и здесь их приняли.
И тут я понял, что всё висит на волоске. Старшие смотрели на нас издали, охотники с луками стояли там же, где встали, а этот человек, единственный, через кого здесь можно говорить, ждал от меня одного, сдадут его или нет. Местные переглядывались. Нас явно принимали за разведывательный отряд испанцев.
Скажи я сейчас что-нибудь не то, и живыми нас отсюда не выпустят. Ни с золотом, ни без.
Двое старших между тем подошли к навесу и встали рядом, слушая, как беглец частит по-испански, и лица у них были такие, с какими на стрелке ждут, чем кончится разговор главных. Тут и решилось, только не словами. Из-за жары я был в одной рубашке, распахнутой на груди, и один из стариков вдруг шагнул ко мне и коснулся пальцами того места, где синели наколки. Потом отвёл край ворота и посмотрел дальше, на плечо. Синие узоры с Нуку-Хивы, которыми меня разрисовали при женитьбе, шли от груди по рукам до самых кистей, и старик что-то сказал второму, коротко и с уважением.
— Что он говорит? — спросил я беглеца.
Тот перевёл, Лангсдорф повторил за ним по-русски, и оба вдруг стали намного вежливее.
— Он спрашивать, кто вас так метил. У них так метят того, кто говорить за весь род. Вождь, значит.
Ну, тогда всё правильно! Я расстегнул рубаху до пояса, чтобы видно было всё, и подошли ещё люди, и охотники с края уступа, и все они разглядывали меня так, как в Петербурге смотрели бы на звезду с лентой.
— Скажи им, что так и есть. За морем у меня свои люди, а жена моя — дочь правителя острова. Я ему зять, а они мне родня. И узоры на мне не для красоты!
Старик выслушал перевод, положил ладонь мне на плечо, на узор, и сказал одно слово, которое беглец перевёл как «правда». Охотники опустили луки. Не все, но что-то в отношении ко мне изменилось, и я поспешил развить успех.
— А теперь скажи, что вождь просит у старших пустить нас на ту косу, где мы встретились, и дать помыть песок. Хочу знать, есть ли в ваших ручьях то, о чём болтают на побережье.
Старшие думали недолго. Мыть разрешили, но при своих людях, и чтобы к вечеру мы вернулись к их огню.
На косу мы пошли вчетвером, с Саввой и промышленными, а Ефимку и учёных оставили в поселении заложниками, хотя вслух этого никто не произнёс. Четверо охотников сидели на камнях над водой и смотрели, что мы делаем.
Первый лоток я взял сам, с самого дна, из-под камня, где чёрного песка было больше всего. Смывал лёгкое долго, покачивая и наклоняя, пока в воде не осталась одна чёрная кайма, а в ней, стоило повернуть лоток к солнцу, лежали крупинки. Не одна и не две, целая дюжина! И одна из них была размером с чечевицу.
Савва взял самую крупную, положил на обух топора и ударил рукоятью ножа. Крупинка расплющилась в лепёшку и не раскрошилась.
— Золото, вашсиясь. Обманка бы треснула.
Дальше пошли контрольные. В двадцати шагах выше я взял первую, и она дала меньше, четыре крупинки. В тридцати шагах ниже, под соседним камнем, вторую, и она дала как первая. На другом берегу третью, и она дала больше первой. Значит, не один счастливый карман под одним камнем. Выходит, участок!
Мыли до полудня, вчетвером, сменяясь на лотках, и в коробке из-под чая накопилось столько, что я послал промышленного за весами Лангсдорфа. Подбирал гирьки я сам, пока чашки не встали вровень, и пересчитал их дважды. Полфунта.
Я взял ёмкость в ладонь. Тяжёлая, куда тяжелее, чем положено такой маленькой вещи, и на солнце в ней горело тускло и жёлто. Савва вытер руки о штаны, как будто собирался креститься, промышленные забыли про лотки, а охотники на камнях глядели на нас и на банку, и по их лицам было видно, что они всё поняли. Полфунта за полдня, вчетвером, лотками! А дальше, за холмами, лежал богатый край, хотя из присутствующих знал об этом только я.
И эти земли не были под контролем Испании. Вот что я понял, сидя на камне с нашей добычей в руке. Дон Хосе сам сказал, что за проходами его власть кончается. Земля здесь индейская, ручьи индейские, и золото в них тоже ничьё, пока за ним не пришли всерьёз.
Я сидел и думал над нехитрой ловушкой, в которую угодил. Хозяева этой земли укрывают людей, которых ловит дон Луис. Любой мой договор с поселением обернётся против Аргуэльо, а мне с этой властью ещё жить, торговать и сватать Резанова. Выдам их — и не будет ни переводчика, ни кукурузы, ни ручья, потому что после такого испанцы придут сюда с солдатами, отодвинув меня в сторону.
Думал я долго, потом поднялся, и колени хрустнули.
— Савва, зови этих, с камней. И того, в рубахе, тоже.
Когда беглец подошёл и встал, глядя на коробку, я сказал ему то, что решил, и велел Лангсдорфу перевести слово в слово, а беглецу передать старшим так же.
— Людей я не продаю. Кто пришёл сюда свободным, свободным и останется. Но с этой минуты наше знакомство придётся держать в тайне всем.
Он повторил это охотникам на их языке, и один из них, самый старый, кивнул мне, как кивают равному.
Огонь вечером развели большой, на площадке между домами, и хозяева выставили кашу, вяленую рыбу и оленину, а мы сухари, солонину, соль и сахар, которого они не знали. Беглецы уже успели передать старшим слова, сказанные на косе. И те садились теперь к огню не с краю, а рядом с ними. На кошме я разложил подарки, бусы, зеркальца, ножи, полосу красного сукна, и старшие, четверо седых и один совсем не седой, с обожжённой рукой, посмотрели на всё это вежливо и не тронули. Тут я понял, что дешевле, чем за ружья, мне отсюда не уйти.
Ладно. Сначала покажем себя!
Ефимка вынес мне топоры, и я всадил три штуки в ствол дуба с двадцати шагов, один за другим, так что второй зацепил рукоятью первый. По кругу пошёл гул, и человек с обожжённой рукой встал, подошёл к дереву и долго вытаскивал топор, пробуя пальцем лезвие. Железо ему понравилось! Тогда Ефимка достал три кожаных мяча и запустил их в воздух, и мальчишки взвыли от восторга, а следом он же взял гитару и выдал свои три аккорда так, что я его чуть не расцеловал.
Ритм у него был свой, а напор мой, и хозяева стали хлопать в ладоши в такт, хоть и слыхом не слыхивали ни про какой Буэнос-Айрес. Черныша я приберёг напоследок. Сел у огня, положил руку на пояс и сказал вслух по-русски совсем другое слово, «Молчать!», а два пальца прижал к ремню, и он гавкнул. Сказал «Голос!», а пальцы убрал, и он промолчал. Старшие переглянулись, и один из них что-то произнёс, а беглец перевёл Лангсдорфу, а тот мне.
— Он говорит, пёс слушает не слово, а тебя. Ты, значит, такой человек.
Правильно говорит. Представление кончилось, пора переходить к делам. Торг открыли старшие, и начали с того, что уже прозвучало на косе. Беглых не выдавать, ни падре, ни солдатам, ни за какую цену, и если солдаты придут за ними, чтобы русские помогли.
Это они хотели услышать при всех и от меня самого. Не вопрос, я повторил! Дальше пошли ружья, порох к ним, топоры, какие я метал, и мотыги. Всё это беглец переводил старшим, а Лангсдорф — мне, и я велел ему переводить короче, одну суть.
Потом перешли к моим условиям. Первое: о жёлтом песке нужно молчать. Не говорить никому, и своим тоже! Второе: право для нас прийти на ту косу, стоять там малым лагерем и мыть, в местах, которые я укажу. Третье: они дают нам проводников и работников по найму, за плату, когда придём. Четвёртое: они продадут нам еду для лагеря — рыбу, дичь, желудёвую муку, а после того, как расширят поле, то и кукурузу.
Человек с обожжённой рукой ответил за всех. Песок нам нужен, это они видели на косе по нашим лицам. Значит, и цена за него не такая, как за бусы. Врать, что песок нам ни к чему, я не стал. Сказал, что в наших краях из него делают украшения и что далёкая власть, которой я служу, такие вещи любит и платит за них. Сколько именно, я, понятно, умолчал.
Дальше спорили о поле, и тут Лангсдорф заговорил от себя. Земля вдоль реки годится под кукурузу, он смотрел два дня, воды хватит, и он это записал. Беглец подтвердил, что сеять умеет и научит других, а расчищать новую землю ему нечем, топор один на всех, мотыга одна, быков нет, семян мало, и главное, лишнее он всё равно не съест, а продавать им некому. Я обещал семенную кукурузу, топоры, пилы и мотыги, а позже, когда встанем здесь крепко, плуг и пару быков. И сказал главное, ради чего затевал весь торг.
— Мы купим всё сверх того, что вы съедите, и по цене, которую назовём сейчас и не изменим. Так что сейте смело! Поэтому большое поле нужно и вам, а не только мне.
Старшие поговорили между собой, и по лицам было видно, что это они поняли лучше всего сказанного за вечер.
Дальше дошло до ружей, и торговаться пришлось всерьёз. Савва ещё в дороге растолковал мне про свой опытный порох, и я повторил здесь его же простыми словами, потому что кидать союзников на первой же сделке не собирался.
Порох у нас двух родов. Свой мы не отдаём, он нам нужен самим. А этот, в бочатах, стреляет не хуже, только долго держать его нельзя, за зиму отсыреет, и потому расходовать его надо сразу, а мы привезём ещё.
Про то, что при таком порохе они без нас не накопят и десяти зарядов и потому никуда от нас не денутся, я говорить не стал. До этого они дойдут сами, со временем.
Отдал я им несколько ружей, все исправные, с кремнями, и все бочата. Тот расставался с ними, как с родными детьми.
Самый тяжёлый вопрос оставили напоследок. Старший, тот, что с обожжённой рукой, спросил прямо, что будет, если солдаты придут не за беглыми, а за всеми, потому что здесь стояли русские.
Врать я не стал и тут. Не обещал воевать со всей Испанией за их деревню, потому что слова не сдержал бы, а за гнилой базар в моей прошлой жизни полагалось отвечать. Но зато дал слово, что обо всём, что услышу у испанцев о походе сюда, предупрежу вперёд, гонцом. Оружие и порох буду возить. А когда встану здесь лагерем, тогда помогу и людьми, и всякому, кому надо будет уйти от солдат, найдётся место при нас.
Старший помолчал, и протянул руку. Я вложил в неё ружьё, то, что было при мне, из наших, а не из подарочных. Он взял его обеими руками, поднял к лицу и передал соседу, затем в том же порядке — другое оружие, бочата с порохом, что вёз Савва, и железный инструмент.
Право работать на косе они давали пока лишь этот сезон, а на большой лагерь со многими людьми придётся договаривать заново, когда я вернусь. Я взял у Горнера карту, и старший с беглецом, глядя на неё как на шкуру с непонятным узором, всё-таки ткнули пальцем в изгиб реки, а я поставил крест. Потом он снял с шеи шнурок с просверлённым камнем и отдал вакеро. Тот объяснил, что с этой штукой нас узнают на реке и не тронут.
Лёг я под утро, положив мешок с золотом под голову, и велел Ефимке поднять всех до света. Весной придётся везти сюда всё, что я тут наобещал.
Оставив несколько человек на работу, мы покинули индейцев. Обратно шли быстрее, дорога была известная, броды найдены, да и учёные не отвлекались.
Ефимка играл на каждой стоянке, и его уже не гнали. Черныш слушался жеста без слова и очень собой гордился. Учёные три дня спорили о том, как называть увиденное в отчёте, речной наносной металл или самородное золото, но ни один не сказал «моё открытие», и это я оценил.
По дороге я подбивал бабки. Карта с крестом. Право прийти. Люди, готовые работать за плату и молчать за ружья. Поле, которое к следующей осени станет кормить лагерь. И на другой чаше всё обещанное, что теперь придётся везти, покупать и выбивать у Резанова, Баранова и Сукина, каждый из которых за любого человека торгуется как за родного. И ещё одно, о чём дону Хосе знать не полагалось: людей, которых ловил его сын, я видел, кормил с ними из одного котла и обещал им защиту.
Перед самым городом, на последнем холме, откуда уже видно было мачты «Елисаветы» и «Юноны» на рейде, я остановил коня и сунул руку под седло. Коробка была на месте, тяжёлая и тёплая от лошадиного бока. Это уже не рассказ старика у коновязи. Это доказательство, и оно лежало у меня в руке.
Резанов встретил меня у дома коменданта, и вид у него был такой, будто это он две недели мыл песок под дождём. Ну и видок у него! Осунулся, глаза красные, сюртук надет криво. Он схватил меня за руку, не дав слезть с седла, и потащил в сторону от ворот, от учёных и от сержанта, и заговорил, даже не спросив, как мы съездили.
— Кончита согласна, граф. Она дала слово. При мне, третьего дня!
— Ну, так поздравляю, Николай Петрович.
— Её семья против. Дон Хосе молчит и глядит в сторону, а донья Мария Игнасия сказала, что скорее увидит дочь в монастыре, чем за схизматиком, который ей в отцы годится. Она мне это сказала в лицо, при дочери!
Вот те на! Две недели я ждал, что вернусь к пуншу и к поздравлениям, а меня прямо с дороги тянут в чужую семейную свару. Резанов вцепился мне в рукав, как в поручень на палубе в шторм.
— Я надеюсь, ты поможешь убедить их, и мы отправимся к Папе Римскому за разрешением!
Рука моя лежала на луке седла, а внизу, под потником, ожидало золото. Полфунта, коса на реке, крест на карте. С этим к дону Хосе я мог идти уже не как приятель камергера, у которого ловко летают топоры, а как тот, кто предлагает долю в деле.
— Вот ещё! — фыркнул я. — Мы их сами убедим! Слово графа!