Мы подошли к искомому заливу на исходе дня. «Юнона» шла впереди. Испанцы уже знали Хвостова в лицо, вот пусть он первым и объясняет, что за второй русский парус тащится следом. А я торчал на баке «Елисаветы» и, честно сказать, волновался, как пацан перед первым свиданием.
Смешно, конечно. В той жизни я объездил полмира. Бангкок, Макао, Гонконг, вся Азия вдоль и поперёк. А вот в Штаты так и не попал. С моей биографией американская виза светила мне разве что после второго пришествия, и то при хорошем адвокате и ходатайстве кого-то из всадников Апокалипсиса. Теперь ни виз, ни Штатов ещё не придумали, и я прибывал в Америку запросто, без паспортного контроля и таможенного досмотра. Кто бы мне рассказал про это в Пномпене.
Берег выглядел неприветливо с океана. Тёмные высокие мысы, голые песчаные холмы за ними, клочья тумана поверху. Прибой лупит в камень так, что пена взлетает выше мачты. Северный берег повыше и весь в крупном лесе, южный более пологий и лысый. В самом проходе океанская зыбь сшибалась со встречным течением. Начался прилив, вода пёрла в ворота, как в прорванную плотину, «Елисавету» подхватило и потащило внутрь. Так что, хочешь, не хочешь, а мы вломились в территориальные воды Испанской Империи. Лейтенант Сукин сам встал к рулю и командовал, а команда носилась как угорелая. С таким приливом можно было запросто налететь на камни. А вот я попивал пунш, курил и угорал над этой суетой. Ай да течение! Полезная штука, очень полезная!
А потом мы оказались в заливе, и все ахнули от изумления. Огромная, просто гигантская бухта расстилалась перед нами, и ей не было видно конца. И всё совершенно дикое, лишь туман, чайки, далёкие покрытые зеленью берега. Когда-нибудь здесь будет висеть самый знаменитый мост Америки. Красный мост из каждого второго голливудского фильма. Ну а пока тут не было даже приличного забора.
Вдруг до нас донёсся пушечный выстрел. Оказалось, на оконечности южного мыса на бурой круче находилась испанская батарея. В лучах солнца сверкнула оружейная бронза, крохотные фигурки суетились возле пушек, а офицер орал в рупор, выясняя, кто мы и откуда. Хвостов проорал ответ с «Юноны», и нас пропустили.
На всякий случай я рассмотрел батарею в трубу. Пять медных пушек, на глаз двенадцатифунтовые, брустверы оплыли от дождей. Грозное оружие… для байдарки. Против военного корабля это декорация к опере, а не батарея.
Затем нам открылось и испанское поселение. Сука! И это всё?
— Ну и где город? — невольно спросил я вслух. — Где Сан-Франциско?
Города не было. Глинобитный четырёхугольник с глухими стенами торчал на голом холме за песчаными дюнами, ни единого окна наружу, и одни ворота на всю крепость. За стеной виднелись крыши одноэтажных домишек. Дальше маячила колокольня миссии за пастбищами. Между ними тянулась пыльная дорога, а скот бродил по холмам без всякого пастуха, и его было больше, чем людей во всей округе. Всё! Конец списка достопримечательностей.
А я-то уже раскатал губу! Думал, что увижу хоть зачаток настоящего города после года среди скал, елей и копчёной рыбы. Ну там, набережную, склады, кабаки, игорные дома, бордели… Да хотя бы вывески, живых людей в человеческой одежде. Ага, щас! Военная ферма при монастыре, вот что это было. Я поспешил лет на тридцать до настоящего Сан-Франциско и на полтора века — до небоскрёбов. Обидно, чёрт побери!
В общем, место отличное, а охраны нет. Залив, в котором поместится весь флот России и всех европейских стран. Якорные стоянки на любой вкус. Лес, вода, земля, дармовое мясо ходит своим ходом по холмам. И всё это богатство охраняют четыре десятка солдат при оплывшей батарее да монахи с индейцами. Слабый хозяин при жирном наследстве. Я видел много таких в девяностые. Плохо они кончили. Плохо.
Шлюпка тем временем вернулась от «Юноны». Хвостов доложился испанцам честь по чести, представил нас вторым судном кругосветной экспедиции, с учёными и русскими, вызволенными из плена. Молодец, всё сделал, как уговорено. Осталось не испортить.
Нельзя было просто встать на рейд и сидеть тихо. Вход в испанские гавани запрещён иностранным кораблям, и чем скромнее мы будем себя вести, тем быстрее нас начнут спрашивать, кто такие и что вынюхиваем. Оправдываться? Ну, уж нет. Я разучился оправдываться ещё в девяносто третьем! Значит, будем устраивать представление.
В первую шлюпку я посадил учёных, Ефимку и Черныша. Я велел нашим учёным немцам нацепить очки и сделать самые умные физиономии, на какие они способны, Ефимке выдал цилиндр и наказал держать голову так, будто он родился в нём. Черныш уселся на носу шлюпки и сам, без всяких указаний, изобразил хорошего пёсика. Пусть испанцы гадают с берега, что за цирк к ним приплыл и сколько стоит билет. Сам я надел парадный мундир со всем блеском, какой пережил два океана.
Молодой офицер с десятком солдат ждал нас на берегу. Солдаты выглядели затёрто, мундиры выгорели до цвета здешней травы, зато офицер держал спину, как на королевском смотру. Я первым сошёл на песок и не торопясь оглядел встречающих, будто опоздавшую обслугу.
Офицер выпалил длинную фразу по-испански и красиво раскланялся. Само собой, я не понял из всей этой тирады ни слова. По-русски он, понятное дело, тоже ни бельмеса, а французского, похоже, здешние гарнизонные командиры не проходили. Приплыли!
Тут нас выручил Лангсдорф. Он медленно, с расстановкой заговорил по-португальски, офицер закивал, и, в конце концов, они кое-как поняли друг друга. Выждав паузу, я небрежно бросил:
— Граф Толстой, участник кругосветной экспедиции, догонял «Неву».
Лангсдорф перевёл. Офицер глянул на меня с уважением после слова «конт», козырнул, солдаты подобрались. Титул работал тут не хуже государственной печати, на каком языке ни произноси. Офицер всё же промямлил что-то про запрет входа для иностранных судов. А я и бровью не повёл:
— А мы, любезный, в вашу гавань и не заходили. Нас течением занесло. Сами видели, какая у вас тут вода в воротах. Против неё никакой парус не сдюжит.
Лангсдорф перевёл это, не моргнув глазом. Офицер посмотрел на пролив, где прилив как раз доламывал зыбь, потом на меня и не стал спорить. Все знали течение здесь, а с графьями предпочитали не связываться. А Черныш подошёл к испанцу, обнюхал ботфорт и завилял хвостом. Считаю, дипломатические отношения были установлены.
Багаж, Савву и Ивана свезли следующими рейсами. На рыжую Саввину бородищу и на Ивана, которого ещё пошатывало от слабости, офицер посмотрел с явным подозрением. Этих двоих отродясь не было в судовой роли. Пресекая вопрос, я поднял ладонь:
— Се — русские люди, томившиеся в плену у индейцев и освобождённые мной!
И я прибавил, что отныне чувствую ответственность за них перед Богом и государем, а потому вожу с собою и с рук не спускаю. Лангсдорф добросовестно перевёл всю эту декларацию на португальский. Офицер переварил, перекрестился на слове «плен» и повёл нас к коменданту.
Я не увидел Америки. Ладно. Значит, Америку ещё предстоит построить здесь. Желательно — русскую. И я в доле!
Утром за мной прислали солдата, и я отправился в пресидио. Поглядеть, так сказать, вблизи на местную власть.
Изнутри крепость выглядела ещё печальнее, чем с моря. Пыльный двор прятался за глухими стенами, крытая галерея тянулась по кругу, под навесом темнели двери жилых клетушек. Полы земляные, стены белёные, ни печи, ни камина, хотя ночи здесь совсем не жаркие.
Нас с поклонами проводили к коменданту. Оказалось, начальник провинции жил беднее нашего ситкинского приказчика. Из всей роскоши в зале, куда меня привели, имелись лишь длинный стол, лавки, пара кресел с высокими спинками и соломенная циновка. Зато двери в залу были такие, что в них можно въехать верхом, и, судя по следам копыт на земляном полу, здесь иногда так и делали.
Резанов уже ждал, Хвостов и Лисянский при нём. Камергера было не узнать. В Ново-Архангельске он, бывало, ходил по палубе корабля в халате и не брился по нескольку дней, а тут нарядился франтом и стоял перед нами румяный, надушенный и помолодевший лет на десять. Я поначалу списал это на калифорнийский воздух, но быстро догадывался, что у здешнего климата есть ещё помощница с именем, тонкой талией и хорошей фигуркой.
Испанцев не позвали на этот завтрак, и правильно сделали. В Мадриде за такие разговоры без лишних слов каждому дали бы лет по десять.
Дальше я выложил всё по порядку. Промысел и новые карты. Хайда и выкупленный Савва. Сквомиш с их огородами. Масквим, Иван и уговор о шкурах. Медно-железная осыпь на острове, образцы в ящике. И главное, бухта с террасой в нескольких днях хода к северу отсюда. Вода, лес, земля, зверь, и далеко до испанцев. Хвостов разложил карту и всё подтвердил коротко, без красот, как положено моряку. Место годное, подход промерен, одна беда, стоянка открытая, с выгрузкой не забалуешь в свежую погоду.
— К чему я веду, господа, — подытожил я. — Нам в тех местах нужна не летняя фактория, а крепость. Постоянная. С полями, складами и пушками. Промысел окупит её, земля прокормит, а стоять она будет там, куда испанская рука не дотягивается.
— Крепость. На чужом берегу. Чудесно! — вполголоса обронил Лисянский и уткнулся в свою чашку.
Резанов выслушал меня до конца, что случалось с ним нечасто.
— Крепости без высочайшей воли я ставить не могу, граф. И обсуждать её здесь, под испанскими окнами, не стану. — Он поднял ладонь, пресекая возражения. — Однако место велю обследовать. Тихо, под видом промысла. Сочтите людей, припас, оборону. С тамошними родами сговоритесь о торге. А там поглядим. И чтобы ни одна душа из здешних об этом не прознала.
А я и не думал спорить. Через неделю Николай Петрович будет излагать этот план как собственный, к бабке не ходи. Да и на здоровье! С японскими подарками вышло, как ожидалось, идут на презенты начальству и налажен «обмен подарками».
— И ещё, господа, — добавил я. — Пусть учёные гуляют по округе, пока мы стоим тут. Лангсдорф расспрашивает, Тилезиус рисует, Горнер стучит молотком по камушкам. Наука прикроет, что угодно. Заодно поглядим, что за камушки водятся в этом краю.
— Одного золота вам мало, граф? — Резанов глянул на меня с усмешкой.
— Золота, Николай Петрович, всегда мало! Проверено.
На том и порешили. Общий завтрак и разбор полётов утром, визиты, миссия, склады днём, приёмы вечером. Резанов заодно просветил меня насчёт здешней политической географии. Оказывается, Калифорний теперь две, Нижняя и Верхняя, их разделили всего пару лет назад. А Сан-Франциско тут называют миссию да крепость. При якорной стоянке тоже есть горстка домишек, зовётся Уэрба-Буэна, только городом это не назовёт и пьяный боцман. Я только вздохнул. Ничего. Город здесь будет, уж я-то знаю. Пока же стало понятно, почему испанский контроль над этим краем держится на честном слове. Некому и нечем контролировать.
Ближе к полудню к нашему постою прибежал босой мучачо лет десяти и с поклоном подал сложенную бумагу. Комендант дон Хосе Дарио Аргуэльо имел честь просить русских кавальеро нынче вечером к себе. Лангсдорф перевёл, Ефимка от щедрот выдал посыльному сухарь с патокой, и мальчишка умчался, сверкая пятками. А я велел готовить парадный мундир. Первый выход в здешний свет надо было отыграть на все сто.
Вечером мы — Резанов, Сукин, Хвостов и мичман Давыдов — явились в пресидио, где комендант давал приём. Тут уже собрались сливки местного общества.
Таковых оказалось человек сорок на всю Верхнюю Калифорнию. В основном это были офицеры, отставники, хозяева окрестных ранчо с семьями, два монаха-францисканца. Эти люди жили в глинобитных комнатах с земляным полом, а держались так, будто за спиной у каждого Эскориал и три галеона с серебром. Мужчины носили короткие куртки с позументами, яркие кушаки, поверх пончо, шпоры на сапогах с колёсами в ладонь величиной. По местной моде они оковывали серебром всё, что можно, от уздечки до рукояти ножа.
Женщины выглядели им под стать. Черноокие красавицы носили тёмные вязаные юбки, тончайшие белые рубашки, и покрывала поверх, которыми здешние сеньоры драпировались с таким искусством, что любая парижская модистка удавилась бы от зависти. Они держались в седле не хуже мужей и в разговоре за словом в карман не лезли.
А совсем другая Калифорния жила вокруг этого дворянского островка. Индейцы миссии, вакеро, метисы, слуги. Они подавали, седлали, пасли, таскали, готовили. На один расшитый кушак приходилось десятка два рабочих рук тут, и никто их не замечал.
Подавали местное вино и «бренди». Я попробовал этот бренди и мысленно вздохнул. Даже до стандартов коньяка VSOP не дотягивает. Впрочем, для пунша и для расчётов с индейцами пойдёт.
Играли гитара и скрипка, танцевали здешний танец «фанданго». Музыка начинается бойко, потом всё медленнее и томнее, пара сходится ближе и ближе, и вдруг всё замирает, кавалер и дама стоят друг против друга, а зала не дышит. Старики и старухи подпевали и следили за танцем так, будто на кону стояли их собственные сердца.
На этом празднике жизни оказалось целых два русских аристократа, и нас принимали по-разному. Резанов как посланник императора, серьёзный и государственный человек, котировался очень высоко: мужчины смотрели с уважением, дамы с интересом. Но он был тут уже не первый день. А вот меня они видели впервые, так что все взоры были обращены на меня.
Сам я с интересом рассматривал дочь коменданта, Кончиту. Девочка как девочка, пятнадцать лет, живая, глазастая, привыкла, что вся округа вертится вокруг неё. Но когда она слушала Резанова, глаза у неё делались такие, что мне стало ясно, откуда у камергера румянец. Дела! Похоже, наш вдовец влип всерьёз.
За Кончитой, как коршун за цыплёнком, приглядывала матушка, донья Мария Игнасия. Испанка слегка за тридцать лет, всё ещё красавица, из тех женщин, по которым сразу видно, какой станет дочь лет через двадцать. Веер в её руках ходил, как дирижёрская палочка. Одно движение, и Кончита отступала от собеседника на шаг. Тут же держался и её старший сын, дон Луис, командир здешнего гарнизона. Этот смотрел на гостей спокойно и цепко, службу знал и, похоже, единственный в семье считал не гостей, а ружья.
Возле Кончиты то и дело оказывался молодой офицер, дон Эстебан де Санта-Анна. Наездник, каких поискать, фехтовальщик, из семьи, которой принадлежит половина окрестных стад. Держался он безукоризненно. Но когда Резанов наклонился к ушку Кончиты, и та засмеялась, Эстебан зыркнул на камергера с такой злобой, что тут всё стало понятно без всякого Лангсдорфа.
Улучив минуту, Резанов отвёл меня к окну и вполголоса, почти со стоном, заговорил:
— Видите этого ангела во плоти, граф? Я хочу встречаться с ней как можно чаще. А возможно это лишь на приёмах вроде нынешнего. Тут всё так строго! Дуэньи, офицеры, падре. А донья Мария следит за нею, как сыч!
— Не вопрос, Николай Петрович. Устрою вам приём. Наш, русский, ответный. С фейерверком, с диковинами, с напитками, каких этот берег не пробовал. Комендант с семейством будет первым гостем, куда же без него.
Камергер посмотрел на меня так, будто я пообещал ему ключи от рая. А я уже прикидывал, что для такого дела понадобится. Выходило, что многое.
Тут за спиной у меня раздался женский голос. По-французски, с мягким испанским акцентом:
— Скажите, сеньор конде, правда ли, что у вас в России медведи ходят прямо по улицам?
Я обернулся. Молодая дама, тёмные смешливые глаза, сложенный веер в руке.
Подоспевший дон Хосе церемонно представил нас друг другу. Я отвесил поклон по всем правилам этикета, дама ответила безупречным реверансом, только глаза её при этом откровенно смеялись, и вся церемония смахивала на театр, где оба актёра еле сдерживают хохот.
Донья Беатрис де Вильяреаль, как оказалось, — вдова при трёх ранчо покойного мужа и одна из немногих в этой зале, кто знал французский.
— Чистая правда, сеньора, — ответил я, не моргнув. — У меня их два. Один носит мою шляпу, второй подаёт пунш.
— И вы бросили бедняжек на корабле? Бессердечно.
— Пришлось. Тот, что со шляпой, ужасно ревнив. А мне рассказывали, что здешние дамы прекраснее всех на свете. Теперь вижу, молва не соврала ни на йоту!
— Молва врёт всегда, сеньор конде, — она неспешно раскрыла веер. — Про вас, к примеру, рассказывают, будто вы стреляли в собственного командира.
— Клевета, сеньора. Не в командира, а в ляжку. И вы знаете, попал. Я всегда попадаю… туда, куда надо.
Она звонко, на всю залу рассмеялась. Мы ещё поговорили о том, о сём в том же духе, обмениваясь колкостями.
Когда вино развязало языки, я рассказал про наш праздник в Ново-Архангельске.
— А в завершение, сеньоры, в небо поднялся шар. Монгольфьер, полотняный, поднялся на высоту с колокольню вашей миссии. Ночью же мы дали фейерверк. Ракеты, огненные колёса, всё как положено.
За столом переглянулись. Пожилой францисканец отложил вилку.
— Люди летали по небу? — уточнил он тоном, каким расспрашивают буйного о его беседах с ангелами.
— Нет, падре, на Ситке летал только малый шар, бумажный, без седока. Но сам я летал. В Санкт-Петербурге, на большом шаре. Поднялся выше всех колоколен, поглядел на столицу сверху и сел, где велено. Хоть я, падре, и далеко не ангел!
— По небу летает лишь птица Господня, сын мой.
— И дым, падре. А шар как раз дымом и полон. Выходит, никакого богопротивства, сплошная физика. Не верите? Извольте, устрою вам малый фейерверк. Прямо здесь, в честь гостеприимных хозяев!
Дамы захлопали, офицеры загудели, падре на всякий случай перекрестился.
— Беру на себя смелость устроить ответный приём от русских морских офицеров. Всё сами увидите! — пообещал я. — Будет и фейерверк, и напитки, — я презрительно кивнул на бренди, — не здешним под стать. Кстати, пунш на севере мы пьём со льдом. Даже летом!
Эстебан презрительно скривился, а его приятель, толстый корнет, захохотал:
— Со льдом! Ну, разумеется! В этих ваших сказочных землях, где люди летают по небу, верно, и реки текут вином?
— Только по большим праздникам, — под общий смех ответил я.
— Не слишком ли много чудес для одного графа? И все, заметьте, на словах, — процедил Эстебан.
Смешки тут же стихли. По здешним понятиям это был уже почти прямой наезд, полшага до слова «лжец». Я поставил бокал и выпрямился, наглым взглядом уставившись во взвинченного идальго:
— Каждое моё слово, сеньор, вы вольны проверить. Способ известен всякому дворянину.
— Дуэли запрещены! Уже век как! — заметил толстый корнет.
— Тогда предлагаю иначе. На бревне, поднятом на высоту человеческого роста. Дерёмся палками!
— Палка — оружие погонщиков и простолюдинов, — процедил Эстебан. — Дворянин берёт в руки сталь.
Спор повис.
— Что ж, оставим палки, сеньоры. Пари! «Нева» уйдёт на север и вернётся со льдом. Вы отведаете русский пунш со льдом, здесь, под вашим солнцем. А коли льда не будет, я при всём обществе признаю себя пустословом. Ну а будет, признаёте вы. Идёт?
Публика пришла в восторг, посыпались ставки, толстый корнет тут же поставил на лёд. Эстебан нехотя кивнул, и вечер закончился почти мирно.
Так или иначе, дело было сделано. Мы устроим ответный приём, у Резанова будет ещё одна встреча с его ненаглядной Кончитой.
Чёрт, ей недавно исполнилось пятнадцать, а ему скоро сорок два! В наше время за такое сажали по педофильской статье, а тут я ему помогаю! Хотя… Южанки созревают раньше, да и времена сейчас другие.
Расходились за полночь. Гитары смолкли, гости разбирали лошадей у коновязи, дон Хосе на прощание наговорил нам любезностей. Донья Беатрис, подавая руку, пообещала в следующий раз расспросить меня про сибирские морозы и про то, чем русские графы согреваются. Ещё раз окинув взглядом её фигуру, я решил, что пребывание в здешних водах, возможно, будет не таким уж скучным.
Слухи о предстоящем празднике разлетелись со скоростью звука. В этом испанском захолустье такого события не бывало со времён Кортеса! Надо было пользоваться ажиотажем, и на другой день за обедом у коменданта я между делом с самым невинным видом обронил, что для потехи нужен слегка подмоченный порох.
— Подмоченный? — дон Хосе решил, что ослышался. — У вас же свой, корабельный. Сухой.
— Вот именно, дон Хосе, сухой и боевой. Переводить его на потешные огни рука не поднимается, он для боя нужен. Да и денег стоит. А для ракет годится и ленивый, слабый огонь. Мои мастера с любым сладят. Нет ли у вас старья, которое всё одно спишете?
Комендант поскрёб подбородок.
— Есть погреб, сеньор конде. Порох там лежит с прошлого века, сержант мой давно просит его убрать. Только списание надобно испрашивать бумагой в Монтерей, а это месяцы.
— Зачем же бумага? — удивился я. — Никакого списания. Обменяемся подарками, по дружбе. Вы нам бочонок-другой негодного пороха на потеху, мы вам бренди и наилучший фейерверк в истории обеих Калифорний.
На слове «подарки» дон Хосе заметно расслабился. Схема Резанова работала тут безотказно, как отмычка. Короче, добро гнило без хозяина, пока не пришёл человек с правильным подходом и котлетой твёрдой валюты. То есть жидкой!
Кстати, о жидкостях. Местные напитки меня совершенно не вдохновили. Но зато у меня был самогонный аппарат, купленный ещё в Лондоне, да так до сих пор и не испробованный в деле, и дивной души человек по имени Иван. Я его сразу мобилизовал на решение вопроса, как из местной мочи сделать душистую мальвазию. Ну а учёным поручил подготовить новый праздник.
Как на Ситке, только ещё круче! Те, узнав, во что я их втравил, устроили мне концерт. Громче всех кипятился Лангсдорф:
— Мы ест научный экспедиций! Вы делайт из нас ремесленники для потеха!
— Герр Лангсдорф, — сказал я. — Вчера комендант дал вам лошадей и провожатого до дальних лугов. Как думаете, за красивые глаза? Потеха открывает двери, а в открытые двери входит наука.
Немец посопел, подумал и взялся за ракеты. Горнер молча пошёл клеить ракетные гильзы, трубки из плотной бумаги под огненную набивку, ему потеха была только в радость.
Прошло несколько дней. В заливе оказалось полным-полно морских бобров. Испанцы их не умели добывать, и у наших промысловиков теперь буквально глаза разбегались. Работали алеуты так, что любо-дорого. Байдарки расходятся цепью, лёгкие, тихие, зверь их до последнего не слышит. Калан вынырнул, ближний охотник машет веслом, направление передаётся от лодки к лодке, и зверю уже не дают ни вздохнуть, ни уйти. С берега из ружья столько не взять и за год. Мастера, каких на всём океане нет! Только били они всё, что видел глаз. Самцов, самок, щенков. Компании нужны шкуры сейчас, а что будет через десять лет, ни один приказчик знать не желает.
В общем, смотрел я на это и видел будущее Русско-Американской компании как на ладони. Мы рубим бабло, а одновременно — и сук, на котором сидим. Калан уже кончился у Командорских островов, островов Шелихова и Прибылова, его стало меньше у Ситки, теперь очередь этих берегов. Потом зверь кончится весь. Нам, чтобы закрепиться в Америке, нужно найти другие источники доходов. Золото, медь, рыба… да что угодно! Просто, когда последняя шкура уйдёт в Кантон, жить придётся с чего-то другого, и готовить это другое надо сейчас.
Из этих соображений мы потихоньку изучали природные богатства края. Лангсдорф на каждом визите сворачивал разговор на камни и руды, показывал образцы с северного острова, спрашивал про здешние горы. Ответы выходили вразнобой. Идальго уверяли, что рудников в Калифорнии нет, и не бывало. Монахи знали про цветные пески в дальних ущельях, но считали их пустяками, недостойными христианина. А один старый вакеро, разговорившись у коновязи, помянул ручьи за большой долиной, где после дождей песок блестит. Ничего надёжного я не услышал. Но я и не ждал. Золото в этом краю лежит, надо только его взять!
Удивительно, но испанцы, присутствуя в крае уже добрых триста лет, не очень-то занимались здесь геологоразведкой. Калифорния была в основном сельским краем, и главные хозяйства держали в руках монахи-францисканцы. Их миссии стояли цепочкой вдоль побережья, и при каждой жили индейцы на роли бесплатных рабочих. Выращивали кукурузу, немного пшеницы, виноград, разводили скот. А вглубь страны, в большие долины за прибрежными холмами, испанцы толком и не заглядывали. Дикие коровы и лошади бродили по холмам, и никто не обращал на них внимания.
Суммарно мы закупили у миссий сто сорок длинных тонн кукурузы. И, когда её укладывали в трюм, я увидел совершенно душераздирающую картину.
Чтобы сделать кули для зерна, местные индейцы наловили уйму лошадей и коров, забили их, сняли шкуры, а мясо просто оставили! Коровы тут были в таком множестве, что их мясо совершенно не ценилось.
Конечно, я тут же приказал привезти наших матросов. Они нарезали мясо полосами, чуть присыпали солью, разложили сушиться, и через несколько дней у нас было в наличии две тысячи пудов импровизированного хамона. Не бог весть что, но на зиму сгодится.
В общем, за неделю через закупки, «обмен подарками» и прочее мы забили «Неву» под завязку. Бочонки бренди и «огненной воды», стальные ножи и топоры, кукуруза, сушёное мясо, фасоль, тыквы, семена, немного тканей. Часть предназначалась масквим в уплату по уговору, часть — промысловикам на будущие обмены. Заодно «Неве» ставилась задача проверить оставленную у масквим артель, выкупить собранные шкуры, присмотреть новые лежбища и, если выйдет, наколоть льда для моего пари. О коровах для Моаны я тоже помнил, но возить живой скот туда-обратно три месяца дураков нет. Купим при отплытии, когда сами пойдём на север.
Лисянский выслушал приказ молча, но скорчил самую кислую физиономию, на какую был способен.
— Стало быть, «Нева», корабль первой русской кругосветной экспедиции, повезёт дикарям кукурузу с тыквами… И заодно льду наколет, чтобы графу было чем удивлять испанских барышень!
— И возьмёт шкур тысяч на двадцать, Юрий Фёдорович, — ровно ответил Резанов. — Компанейских. С вашей долей по положению.
Про долю Лисянский услышал. Спорить перестал, но кислым остался до самого отхода. Ничего, переживёт. Хотя это плавание он мне ещё припомнит, к гадалке не ходи.
Перед отходом ко мне подошёл Савва и замялся, теребя рыжую бородищу.
— Вашсиясь, масквим-то вас ждут. Вас и «Елисавету». А тут чужой корабль придёт, ни вас, ни даже толмача. Как бы худа не вышло.
А ведь он прав! Вся моя переводческая цепочка оставалась при мне, на «Неве» с масквим не объяснится никто. Весь расчёт на артель. Старшой с двумя промышленными сидят там с лета, парень от сквомиш при них, они и переведут, и поручатся. Лисянскому я велел первым делом выслать шлюпку к артели и без старшого на берег не соваться. Ну а Савве сказал:
— Ты, рыжий чёрт, мне зубы не заговаривай. Лучше скажи, что получилось из их дрянного вина сделать?
Савва замялся.
— Сейчас Ивана позову.
Пришёл Иван.
— Ну что. Вышло что-нибудь?
— Вышло, вашсясь.
— Докладывай, что намешал!
— Варенье здешнее. Пряности из миссии. Бренди ихний, — Иван был щедр на слова, как ростовщик на милостыню.
Я продегустировал и утвердил.
— Пойдёт. Прикупим теперь вина местного, и пустим его в перегонку!
На другой день «Нева» снялась с отливом, и течение вынесло её в ворота так же легко, как нас втащило внутрь. Русских в заливе стало вдвое меньше, и поведение испанцев как-то сразу переменилось. Едва «Нева» скрылась за мысами, нам выкатили предъяву.
Случилось это на обеде у коменданта.
Народу собралось больше обычного, и я сразу почуял неладное. Несколько офицеров и ранчеро переглядывались, как братва перед забитой стрелкой, старшие помалкивали, а вперёд выпустили молодого. Дон Эстебан поднялся с бокалом и громко, на всю залу, произнёс:
— Русские били испанского бобра в испанских водах, а теперь испанцам же и продают!
Зала притихла. Резанов поставил бокал и ответил спокойно, по пунктам, как на докладе у государя. Нынешние шкуры добыты на севере, извольте взглянуть на клейма. Русские промышляли и южнее, верно, но работали с моря, а море не принадлежит ни ранчо, ни миссии. И наконец:
— Россия не признавала суверенитета Испании над землями севернее этого города, и это — официальная позиция нашей державы!
Сказано было ровным камергерским голосом, от которого веяло Петербургом, канцелярией и глухим звоном государственной машины. Старшие идальго переглянулись и промолчали. Возражать на такое надо было нотой из Мадрида, а вот так, за бокалом вина — лучше промолчать.
Но дон Эстебан отступать не стал.
— Сами русские зверя и не бьют! Вы опустошаете побережье чужими руками, руками ваших дикарей!
По сути он, положим, не соврал. Я сам три дня назад смотрел на работу алеутов и знал, что если бить самок и щенков дальше, спорить нам скоро будет не о чем, зверь кончится у всех разом. Только делиться этой мыслью с доном Эстебаном я и не подумал. Отдавать испанцам право распоряжаться северным побережьем не собирался тем более.
— Русский вельможа ведёт себя в гостях без уважения к хозяевам! — отчеканил Эстебан, глядя мне в глаза.
Вот теперь щенок перешёл на личности, и внутри у меня полыхнуло.
— Иные хозяева сами забыли законы гостеприимства, трусливо прячась за запретом на дуэли!
Сталь вылетела из ножен раньше, чем я договорил. Рубить Эстебан не собирался, но отступить на глазах у всей залы уже не мог. Ахнули дамы, поехали стулья, между нами вырос комендант и загремел про королевский указ, вековой запрет и гнев губернатора.
В ту же секунду я сменил тон и изобразил удивление так правдоподобно, как только сумел:
— Помилуйте, дон Хосе, а кто говорит о дуэли? Это будет соревнование на ловкость. Соревнования у вас, надеюсь, не запрещены королевским указом?
Комендант осёкся. Запретить дворянам состязаться в ловкости значило признать при всех, что он боится русского гостя. Но разрешить — благословить драку. Дон Хосе молчал, и молчание это было мне ответом. Тогда я повернулся к Эстебану:
— Вы ведь не испугаетесь соревноваться? Только предлагаю поднять ставки. Не на высоте роста, увеличим высоту раза в два. Согласны?
В зале стало так тихо, что слышно было, как трещат свечи. Эстебан смотрел на меня и понимал всё правильно. С двойной высоты падают на камни, и падают плохо. А вокруг стояли Кончита, Резанов, офицеры и все семьи от залива до Монтерея.
— В три! — гордо отрезал он.