Эпилог

На двенадцатый день после возвращения я открыла лавку. Ключ дважды прошел мимо скважины, прежде чем пальцы справились с замком. Рей стоял рядом и терпеливо смотрел на вывеску, словно не заметил моей неловкости. Помогать он не стал. Я сама попросила его не бросаться ко мне каждый раз, когда дрогнет рука.

Внутри почти ничего не изменилось. На прилавке лежала недописанная книга учета, у окна теснились коробки с неразобранными вещами, а старый шкаф по-прежнему наклонялся вперед, хотя Орвен уже несколько раз обещал его починить. Только стремянка исчезла из торгового зала, тяжелые шкатулки переместились на нижние полки, а поверх футляра с ритуальным колокольчиком лежала записка: «Не открывать без сотрудников Управления».

Почерк принадлежал Рею. К записке Моррис добавил отпечаток лапы.

Первые покупатели вошли ближе к полудню. Соседка из булочной принесла теплый хлеб, молодой часовщик долго выбирал подарок невесте, а госпожа Эверли забрала отремонтированную музыкальную шкатулку и ни разу не спросила, почему лавка была закрыта почти две недели. Люди на Медной улице умели не задавать вопросов, когда ответ мог оказаться неприятнее неизвестности.

Я продержалась до трех часов. Потом строчки в книге учета начали расплываться, серебряные отметины на запястьях потеплели, а голоса вещей слились в глухой шум. Пришлось закрыть кассу и сесть возле окна. Моррис молча перебрался ко мне на колени и накрыл хвостом правую руку.

Рей обнаружил нас именно так.

Он заходил каждый вечер после Управления, хотя упорно называл визиты проверкой сохранности улик. В первый день принес новые защитные перчатки. Во второй привел мастера, который укрепил перила на лестнице и заменил ступеньку возле моей спальни. На третий договорился с соседкой из булочной, чтобы мне оставляли завтрак, если я забуду купить еду. Спустя неделю под его надзор попали часы работы лавки, количество поднятых мной коробок и даже крепость утреннего чая.

Я пыталась возражать, но Рей выслушивал меня с привычной невозмутимостью, после чего продолжал делать ровно то, что считал нужным. Однажды я спрятала лекарские предписания в нижний ящик стола. На следующее утро копия висела над кассой. Моррис отказался признаться, кто указал Рею нужное место.

В тот вечер он принес папку из лечебницы. Я боялась открывать ее, хотя знала: если бы случилось худшее, Рей не стал бы ждать до конца рабочего дня.

Нора уже жила у бабушки. Она просыпалась по ночам, не позволяла укрывать себя пледом и избегала любых вещей с заметным магическим следом. Лекари не торопили ее. Дар девочки сохранился, но пока отзывался лишь слабым покалыванием в пальцах.

Марта почти не разговаривала. Ее родители забрали документы из академии, а сама она попросила убрать из комнаты путевое стекло, которое висело над кроватью с детства. Иногда девочка рисовала один и тот же коридор с множеством дверей. Ни одну дверь на рисунках она не открывала.

Саймон поправлялся быстрее остальных. Он снова ел сам, понемногу ходил и однажды рассмеялся над тем, как целитель уронил поднос. Однако после заката мальчик проверял все двери в доме и просил остановить часы в гостиной, потому что звон напоминал ему ритуальный колокольчик.

Я прочла заключения дважды, затем положила их обратно в папку. Они вернулись к семьям, но часть старого корпуса все еще оставалась с ними. Лекари не обещали быстрых перемен и не пытались назвать точные сроки. После всего пережитого такая осторожность казалась честнее надежды, выданной заранее.

Дамиан пришел незадолго до закрытия. За время моего отсутствия он похудел, а ожог на левой ладони заживал хуже, чем должен был. Целители запрещали ему работать с контурами, однако утром он снова участвовал в проверке нижних палат и сорвал повязку.

Он принес последнюю запись Саймона и долго стоял возле прилавка, перелистывая уже прочитанные страницы. Дамиан почти не говорил об Эстерии. Ее имя появлялось в протоколах, в заключениях магистров и списках обвинений, но рядом с ним он всякий раз замолкал.

В старом корпусе Дамиан поверил ее слезам. Он поддерживал Эстерию возле постели Норы, искал для нее воду и обещал найти человека, который забрал детей. Теперь каждая подробность тех дней казалась ему предупреждением, пропущенным по собственной вине.

— Я должен был догадаться, — произнес он наконец, разглаживая загнувшийся угол листа. — Она знала расположение закрытого корпуса, могла пройти туда без ключа и помнила старые контуры. Я слушал ее и думал только о Лиаме.

— Она на него и рассчитывала, — ответила я, сняв очки. — На жалость к женщине, которая потеряла ребенка.

Дамиан не стал спорить. Простить себя за доверчивость он пока не мог, а чужие слова вряд ли помогли бы.

Он уже несколько раз приходил к камере Эстерии, но ни разу не вошел. Я передала ему последние слова Лиама: мальчик помнил песню, которую мать пела возле его постели, и больше не боялся. Дамиан записал сообщение на отдельном листе, аккуратно сложил и убрал во внутренний карман. Передать его он собирался сам.

У двери Дамиан задержался, словно хотел добавить что-то еще, но лишь попросил меня не пользоваться даром до следующего осмотра. Потом посмотрел на Рея, кивнул в мою сторону и ушел. Они давно перестали скрывать, что Моррис сообщает им о каждом нарушении лекарских запретов. Каким способом он передавал сведения, мне еще предстояло выяснить: голос фамильяра слышала только я, а признаваться в сговоре никто из троих не собирался.

После ухода Дамиана лавка окончательно затихла. За окнами Медная улица медленно пустела, соседка из булочной убирала уличный столик, а в доме напротив один за другим зажигались светильники. Тая раскладывала на полке открытки, время от времени меняя их местами без всякой причины, Моррис спал возле кассы, положив голову на книгу учета, а от принесенного хлеба все еще пахло теплом и пряными травами.

Я поймала себя на мысли, что соскучилась даже по скрипу половиц. По упрямому шкафу, который Орвен никак не починит, по звону дверного колокольчика и беспорядку возле окна. Лавка пережила мое отсутствие, дождалась и снова впустила меня внутрь. Впервые после пробуждения я почувствовала, что действительно вернулась, а не просто открыла глаза по нужную сторону Грани.

Рей помог убрать оставшиеся вещи и закрыл ставни. Один защитный знак возле окна успел побледнеть, поэтому он обновил линию мелом, проверил ее ладонью и только потом надел плащ. Я наблюдала за ним из-за прилавка и вспоминала голос, который вел меня сквозь темноту.

По ту сторону Грани слова почти не различались. Детские нити тянули меня все глубже, чужие воспоминания заслоняли дорогу, а собственное имя постепенно теряло смысл. Голос Рея оставался рядом. Он говорил о лавке, Тае и Моррисе, сердился, требовал, уговаривал. Последнюю фразу я запомнила яснее остальных.

Он сказал, что ждет меня.

В лечебнице я ни разу не заговорила о тех словах. В палате постоянно находились лекари, магистры или стражи, а Рей легко прятался за отчетами и вопросами о моем самочувствии. Теперь между нами оставались только тихая лавка, дремлющий Моррис и Тая, которая слишком старательно делала вид, будто занята открытками.

— Я Вас слышала, — сказала я, когда Рей убрал мел в карман.

Он сразу понял, о чем я говорю, но ответил не сразу. Сначала вытер пальцы платком, сложил его и посмотрел на обновленный знак.

— Значит, связь держалась до конца.

— Вы назвали себя среди тех, кто меня ждет.

Рей задержал взгляд на моем лице, затем застегнул плащ.

— Других доводов у меня уже не осталось.

Признание вышло коротким и неловким, но большего я от него и не ждала. Мне хватило тех двух суток, которые он провел возле моей постели, новых перчаток возле кассы и пропавшего ключа от стремянки. Рей мог сколько угодно называть заботу служебной необходимостью. Лавка хранила достаточно улик против него.

Он проверил часы, однако уходить не спешил. Стрелки показывали половину седьмого, на улице еще было светло, а в Управлении давно закончился рабочий день.

— Завтра я зайду за Вами в семь, — произнес Рей, убирая часы.

— В лечебницу мне только через три дня.

— Мы поедем не в лечебницу.

Он сообщил, что заказал столик в «Северной башне», где было тихо, хорошо готовили и, по его сведениям, не держали проклятые предметы рядом с кухней. Я еще пыталась понять, какое отношение ресторан имеет к расследованию, когда Рей прямо сказал, что никаких дел завтра не будет.

— Я приглашаю Вас на свидание, Лилия.

Он произнес последние слова с такой серьезностью, будто собирался приложить к ним печать Управления. Я согласилась раньше, чем Рей успел подготовить дополнительные доводы. На лице его появилось редкое, почти мальчишеское облегчение, которое исчезло сразу, как только он вспомнил о своем обычном выражении.

У двери Рей вернул мне ключ от стремянки, но предупредил, что Моррис получил право отобрать его при первом нарушении лекарских запретов. Уже взявшись за ручку, он словно вспомнил еще об одном деле.

— В течение часа Вам принесут пакет из Управления.

— И что в нем?

— Вещи, которым больше незачем оставаться в архиве, — ответил Рей и открыл дверь прежде, чем я успела задать следующий вопрос. — До завтра, Лилия.

Тая ел дождалась, пока он уйдет, и тут же возникла возле прилавка.

— У тебя будет свидание.

— Я слышала.

Она собиралась сказать что-то еще, но над дверью снова зазвенел колокольчик.

На пороге стоял посыльный Управления. В руках он держал плоский сверток с печатью лаборатории и моим именем на упаковке.

— Доставка для госпожи Сантер, — сообщил он, протягивая мне книгу для подписи. — Старший следователь Волт распорядился передать сразу после завершения проверки.

Под бумагой нащупывались небольшая коробочка и жесткий прямоугольный край листа.

Продолжение следует……