После поездки в Блэквуд Дариус изменился.

Иногда, когда он думал, что я не смотрю на него, плечи мужчины опускались, а лицо становилось таким измождённым, что у меня сердце сжималось от боли.

Я пыталась расспрашивать Дариуса о том, что случилось с его предками и как он вообще получил проклятие, но супруг всегда уходил от ответов, отделываясь общими фразами.

И я не настаивала, боялась спугнуть то хрупкое доверие, которое начинало зарождаться между нами.

Но чем больше молчал Дариус, тем сильнее становилось моё любопытство и тем острее я чувствовала: тайна западной башни — ключ ко всему. К его боли, к его Тьме, к его одиночеству. И если я хочу понять своего мужа по-настоящему, то должна узнать, что же скрывается за той железной дверью.

Случай представился сам собой.

Это случилось спустя четыре дня после поездки в Блэквуд.

Я лежала в постели, слушая, как завывает ветер в бойницах, и не могла уснуть. Дариуса рядом не было. Он сказал, что у него дела, и ушёл сразу же после ужина. Я сделала вид, что поверила, но внутри всё сжалось от плохого предчувствия.

Какие дела могут быть в полночь в замке, где кроме нас и горстки слуг никого нет?

Я долго ворочалась с боку на бок и даже считала овец, но ничего не помогало.

Сон не шёл.

В конце концов я не выдержала. Встала, накинула тёплый халат поверх ночной сорочки, сунула ноги в мягкие туфли и вышла в коридор. Ноги сами понесли меня знакомым маршрутом: через холл, мимо малой столовой, в сторону библиотеки.

Может, книга поможет отвлечься?

Я шла, стараясь ступать бесшумно, и чувствовала, как холод каменных плит проникает сквозь тонкие подошвы туфель.

У двери библиотеки остановилась. Изнутри пробивался слабый, дрожащий свет. Он был холодным, серебристо-голубоватым, и пульсировал, словно живой.

Сердце забилось быстрее. Я знала, что должна развернуться и уйти, ведь Дариус предупреждал меня, просил не совать нос в его дела…

Но я не ушла.

Вместо этого, осторожно толкнула дверь и заглянула внутрь.

То, что я увидела, заставило меня замереть на месте.

Дариус стоял спиной ко мне, у камина.

Мужчина был без рубашки…

Боже.

Шрамы, которые я заметила на его теле в первую ночь, были лишь малой частью. Сейчас, в холодном серебристом свете, исходившем непонятно откуда, я видела всё. Его спина была исполосована чудовищными ранами. Но не старыми, зарубцевавшимися, а свежими и кровавыми.

Плоть супруга была разорвана, словно кто-то провёл по ней когтями гигантского зверя.

Кровь стекала по лопаткам, по позвоночнику и впитывалась в ткань брюк.

И эти раны сами собой заживали…

Прямо на моих глазах края ран стягивались, плоть срасталась, кровь останавливалась, оставляя свежие розовые рубцы, которые на глазах бледнели и превращались в те самые белые шрамы, что увидела в первую ночь. Процесс был быстрым, неестественно быстрым, и сопровождался тихим, влажным звуком, от которого меня замутило.

Но самое страшное было не в этом.

Из теней в углах комнаты, из-под стеллажей, из каждой щели в каменной кладке к Дариусу тянулись чёрные щупальца дыма. Они были плотными, осязаемыми, переливались оттенками чёрного и фиолетового, и двигались целенаправленно — к его спине, к ранам. Эти тени касались разорванной плоти, впитывались в неё, и я видела, как после каждого такого прикосновения заживление ускорялось.

Я не понимала…

Тьма питала его? Или мой муж питался Тьмой?

Сам Дариус стоял неподвижно, опустив голову и сжав кулаки.

Плечи мужчины дрожали от боли, но он не издавал ни звука.

Вдруг кольцо на моём пальце запульсировало, отзываясь на его боль, и от этой пульсации у меня заныло в груди.

Я понимала, что не должна была это видеть, но отвести взгляд не могла. Я смотрела, как Тьма разрывает моего мужа, а потом исцеляет, снова и снова, словно в каком-то чудовищном ритуале. И вдруг я осознала: это происходит каждую ночь. Каждую проклятую ночь Дариус приходит сюда, снимает рубашку и позволяет Тьме терзать своё тело, чтобы она не вырвалась наружу и не уничтожила всё вокруг.

Он держит её в себе ценой собственной плоти и крови.

Я ахнула.

Звук получился тихим, едва слышным, но в мёртвой тишине библиотеки он прозвучал как гром.

Дариус резко обернулся…

Его глаза были чёрными. Полностью, от края до края, без белков, без зрачков — две бездны, в которых плясали алые искры. Лицо было бледным, искажённым от боли. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было всё: и гнев за то, что я нарушила запрет, и стыд за то, что я увидела его таким, и мучительная, бесконечная усталость.

— Элис, — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, надломленно. — Ты… не должна была это видеть.

Я не могла пошевелиться. Стояла, вцепившись в дверной косяк, и смотрела на него. На его израненную спину, которая уже почти зажила, оставив только сеть белых рубцов. На его чёрные глаза, в которых медленно гасла алая искра. На его лицо, такое родное и такое чужое одновременно.

— Что это? — дрожащим голосом прошептала я. — Что с тобой происходит?

Но Дариус молчал. Он опустил голову, и его плечи поникли. Тени в углах комнаты замерли, словно ожидая его приказа. Потом он медленно поднял руку, и щупальца Тьмы послушно втянулись обратно в темноту и исчезли, будто их и не было.

— Проклятие, — произнёс он глухо. — То, о чём я тебе говорил. Каждую ночь Тьма разрывает меня изнутри, пытаясь вырваться на свободу. А потом залечивает раны, потому что я — её сосуд, и она не может позволить мне умереть. Снова и снова. Каждую ночь.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Я не сплю, Элис. Я не могу спать. Я могу только терпеть. Год за годом, ночь за ночью. Это моя жизнь. Это моё проклятие.

Я слушала его, и внутри меня всё переворачивалось. Он говорил об этом так буднично, словно речь шла о головной боли или бессоннице. Но я видела его раны. Видела, как Тьма рвала его плоть. И понимала: он живёт в аду. Каждую ночь мой супруг умирает и воскресает, и так уже много лет.

— Почему ты не сказал мне? — спросила я, делая шаг вперёд.

— А что бы это изменило? — Дариус горько усмехнулся. — Ты бы испугалась, как пугались все до тебя. Убежала бы. Или попыталась бы убить. Или сошла бы с ума. Я не хотел, чтобы ты видела это. Я не хотел, чтобы ты знала, какое чудовище живёт с тобой рядом.

— Ты не чудовище, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

— Нет? — он повернулся ко мне спиной, и я снова увидела шрамы — уже зажившие, но всё ещё багровые, свежие. — Посмотри на это, Элис. Посмотри, что делает со мной Тьма. И это ещё не самое страшное. Самое страшное то, что я могу сделать с другими, если потеряю контроль. Как тогда, в городе. Ты видела мои глаза. Ты видела, что я чуть не убил Уинтропа. И если бы не ты… если бы не твой голос, который вернул меня, я бы, возможно, не остановился.

Он замолчал, и в тишине я слышала только его тяжёлое дыхание и стук собственного сердца.

Я подошла ближе. Сама не знаю, что мной двигало. Может быть, то самое глупое, упрямое любопытство, о котором он говорил. А может быть, что-то другое: сострадание, нежность, желание быть рядом, несмотря ни на что. Я подошла к мужчине вплотную и протянула руку.

Он вздрогнул, когда мои пальцы коснулись его спины, там, где только что затянулась самая страшная рана. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и под моими пальцами я чувствовала, как пульсирует Тьма, затаившаяся внутри него. Я провела ладонью по неровной линии шрама — медленно, изучающе, чувствуя каждую выемку, каждый узелок зарубцевавшейся ткани. Мужчина замер, и я почувствовала, как напряглись все мышцы его спины под моими прикосновениями.

— Тебе больно, — прошептала я, проводя пальцами дальше, к плечу, где шрамы были особенно глубокими. Я обвела контур самого длинного из них, спустилась к лопатке, ощущая жар его кожи и дрожь, пробегающую по телу.

— Всегда, — ответил он едва слышно. — Но сегодня… меньше. Когда ты рядом. Когда ты… касаешься меня так.

Я продолжала водить пальцами по его спине, изучая карту его боли. Мои прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но он реагировал на каждое — вздрагивал, задерживал дыхание, и я чувствовала, как Тьма внутри него отзывается на мою близость, тянется ко мне, словно голодный зверь, почуявший тепло.

Дариус медленно повернулся ко мне.

— Иди в постель, Элис, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. Тебе не нужно это видеть.

Но я не ушла.

Вместо этого я шагнула к нему, обвила руками его шею и прижалась губами к его губам. Он замер на мгновение, а потом ответил. Жадно, отчаянно, словно утопающий хватается за соломинку. Его руки сжали мою талию, притягивая ближе, и я почувствовала жар его тела, смешанный с холодом Тьмы, которая всё ещё витала вокруг нас.

Он целовал меня так, будто прощался. Будто боялся, что это в последний раз. Его губы были горячими и требовательными, язык проникал глубоко, исследуя, завоевывая, умоляя. Я отвечала, вкладывая в поцелуй всё, что не могла выразить словами: «Я не боюсь. Я не убегу. Я здесь. Я принимаю тебя»…

Руки Дариуса скользнули по моему телу, стягивая халат и сорочку.

— Ты прекрасна, — прошептал он, проводя ладонью по моей груди, животу, бёдрам. — Каждый дюйм твоего тела. Я не достоин…

— Достоин, — перебила я, кладя ладонь на его щёку. — Ты достоин любви, Дариус. Перестань сомневаться.

Дариус застонал и снова впился в мои губы. На этот раз поцелуй был жёстче, отчаяннее. Он опустил меня на толстый ковёр перед камином, навис надо мной, и я почувствовала тяжесть его тела, жар его кожи, силу его желания.

Его губы прошлись по моей шее, ключицам, опустились к груди. Он взял в рот напряжённый сосок, и я выгнулась, вскрикнув от острого, прострелившего тело удовольствия. Его язык ласкал, дразнил и посасывал до тех пор, пока я не начала извиваться под ним, вцепляясь пальцами в волосы мужа. Затем он перешёл к другой груди, уделяя ей столько же внимания, и я чувствовала, как внутри разгорается пожар — жадный, всепоглощающий, требующий большего.

Его рука скользнула вниз, между моих бёдер, и я ахнула, когда его пальцы коснулись самого чувствительного места. Он ласкал меня медленно, изучающе, находя те точки, от которых перед глазами вспыхивали искры, а из горла вырывались стоны. Я уже не контролировала себя — мои бёдра двигались навстречу его руке, тело требовало разрядки, и он давал её, но не до конца, останавливаясь на самом краю, заставляя меня умолять.

— Пожалуйста, — прошептала я, не узнавая собственный голос. — Дариус, пожалуйста…

Мужчина поднял голову, заглянул мне в глаза.

— Ты уверена? — спросил он хрипло. — После всего, что ты видела…

— Я хочу тебя, — ответила я твёрдо. — Всего. Сейчас.

Он вошёл в меня — медленно, давая привыкнуть, — и я задохнулась от ощущения наполненности. Он был горячим, твёрдым, и каждое его движение отзывалось во мне волной наслаждения. Он двигался сначала осторожно, следя за моей реакцией, но постепенно темп нарастал, становился глубже, яростнее.

Я обнимала его, гладила его спину, чувствуя под пальцами грубую ткань шрамов. Тех самых, что только что зажили на моих глазах. И от осознания, что я касаюсь его боли — и принимаю её, — внутри разливалось тепло. Я прижималась к нему, шептала его имя, и каждое моё движение, каждый стон говорили: «Я здесь. Я с тобой. Я люблю тебя».

Его Тьма отзывалась. Она клубилась вокруг нас, но не агрессивно, а нежно, словно обнимая. Я чувствовала её прикосновения — прохладные, ласкающие, скользящие по моей коже вместе с его руками. Она была частью его, и я принимала её так же, как принимала его.

Оргазм накрыл меня внезапно — мощной, ослепительной волной. Я выкрикнула его имя, выгнулась дугой, и мир вокруг рассыпался на миллион осколков. Через несколько мгновений он последовал за мной — с низким, утробным стоном излился в меня, и его тело содрогнулось в моих объятиях.

Мы лежали на ковре перед догорающим камином, обессиленные, сплетённые в объятиях. Его голова покоилась на моей груди, и я чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается. Он не спал — я знала, что он не может спать, — но впервые за долгое время он был спокоен.

— Ты сумасшедшая, — произнёс он тихо, и в его голосе слышалась улыбка.

— Возможно, — отозвалась я, гладя его по волосам.

Дариус приподнялся на локте и заглянул мне в лицо.

Его глаза были ясными, и в них больше не было боли.

— Ты не представляешь, что ты для меня сделала, — прошептал он. — Никто… никто никогда не смотрел на мои шрамы и не оставался. Все убегали. Или пытались убить. Или сходили с ума. А ты… ты коснулась их. Ты приняла их.

— Они часть тебя, — сказала я. — Как я могу не принять часть тебя?

Он закрыл глаза и прижался лбом к моему лбу.

Мы лежали так долго, молча, слушая дыхание друг друга и потрескивание углей в камине.

А потом случилось то, чего я не ожидала.

Его дыхание стало глубже, ровнее. Мышцы расслабились. Он заснул. Впервые за долгое время — может быть, за годы — он заснул спокойно, без кошмаров, без Тьмы, рвущей его изнутри. Просто заснул в моих объятиях, доверчиво, как ребёнок.

Я лежала, боясь пошевелиться, и смотрела на его лицо. Во сне он казался моложе, беззащитнее. Морщины на лбу разгладились, губы чуть приоткрылись. Он был просто мужчиной. Уставшим, израненным, одиноким мужчиной, который наконец-то нашёл покой.

И в этот момент я поняла три вещи.

Первое: я больше не боюсь его Тьмы. Она — часть его, а он становится частью меня.

Второе: я никуда не уеду из Равенмура. Это место — моё. Он — мой. И я буду бороться за него, за нас, чего бы это ни стоило.

И третье: я люблю его. Не знаю, когда это случилось — может, в первую ночь, когда он смотрел на меня с удивлением и говорил «ты выжила». Может, когда он учил меня держать спину прямо и стоял рядом, как щит, в Блэквуде. А может, сейчас, когда он спит в моих объятиях, доверив мне свою самую большую уязвимость. Но я люблю его. И это чувство было таким огромным, что у меня перехватывало дыхание.

Я поцеловала его в лоб и закрыла глаза.

Утро пришло серое и тихое. Я проснулась в своей постели — Дариус, видимо, перенёс меня сюда, когда я уснула, — и первое, что увидела, была записка на подушке.

Всего два слова, написанные знакомым твёрдым почерком: «Спасибо. Д.»

Я прижала записку к груди и улыбнулась…