На следующее утро у ворот селиверстовского подворья остановился русоволосый мальчонка и решительно постучал в тесовую калитку. В ограде загремела цепь, залаяла собака. Послышалось глухое покашливание, скрипнула ступенька крыльца, потом, шаркая подошвами, кто-то подошел к воротам, и раздался хриплый голос хозяина:

— Кто там?

— Это я, дядя Петро, Степка Синцов, — ответил мальчуган и переступил с ноги на ногу.

— Чего тебе надо? — Из распахнутой настежь калитки высунулось опухшее после обильной выпивки лицо полицейского.

Степка шмыгнул носом, одернул подол рубашки и как можно вежливее сказал:

— Здравствуйте, дядя Петро.

— Ну, здравствуй, пришел-то зачем?

— Мамка меня к вам послала. Соли велела у тетки Агафьи попросить.

— Соли… А у вас что, нет? — Селиверстов дохнул на мальчика перегаром.

— Была да вся вышла. А взять негде, — Степка широко развел руками, — вот мама и велела тетке Агафье в ноги кланяться.

— Мы-ы, — промычал Селиверстов.

— А еще дров у нас нет. Мамка говорит: в Старое бы займище за ними съездить. А как без разрешения поедешь? Вот и велела тебе, дядя Петро, в ножки пасть.

— Ишь ты, вспомнила, — ухмыльнулся Селиверстов, довольный тем, что так почтительно к нему обращаются. Он потянулся, широко зевнул, искоса посмотрел на мальчонку и, не заметив подвоха в его открытых глазах, сказал:

— Заходи, потолкуем.

— А собака? — потоптавшись на месте, Степа кивнул на овчарку, которая не переставала лаять. — Мама велела поберечься.

— Не бойся, при хозяине она не тронет. Серый, на место! А ну, живо! — цыкнул Селиверстов на пса. Собака тявкнула, поджала хвост и поплелась к конуре.

— Дядя Петро, — показывая на конуру, заискивающе спросил Степка, — это вы когда ему такой домик сделали?

— Нравится? — оскалился полицай.

— Еще как, — ответил мальчик, внимательно посмотрел на конуру и подметил, что стоит она у самого забора, под который подкопаться ничего не стоит. Моментально Степка составил план похищения подстилки: подкопаться, просунуть в дыру руку, вытащить из конуры подстилку — и деру. Но вдруг он засомневался: а там ли Ванюшкина фуфайка? Может, ее там нет? Как узнать? И Степка пошел на хитрость. Он отвернулся от конуры, поглядел на большого серого пса и заботливо спросил:

— Дядя Петро, собаке, наверное, твердо спать в конуре? Доски-то не строганы. Наша Дамка любит на мягком спать. Заберется на солому и дрыхнет. А то залезет на сеновал и зароется прямо в сено.

— Ваша Дамка — просто русская лайка. Она может и на снегу спать. А Серый немецких кровей, ему не пристало на соломе валяться, — внушительно сказал Селиверстов.

— А что он, просто так, на голых досках спит?

— Нет, не на голых. Я ему такую подстилочку соорудил, любо-дорого. У него в конуре, как в горенке. Он у меня, как барин. Хочешь покажу, какая у него постель? — Селиверстов потянул Степку за рукав.

— А он не укусит?

— Со мной не укусит, а один не суйся — загрызет, — хвастливо заявил Селиверстов.

С опаской поглядывая на пса, Степа шагнул к конуре. Селиверстов присел на корточки и заглянул внутрь собачьего домика.

— Смотри, что тут у меня. Три дня Агафья подстилочку мастерила. Это тебе не солома, на которой ваша Дамка спит.

Степа тоже присел перед лазом в конуру, шлепнул ладошкой по подстилке, приглядываясь, как ловчее вытянуть ее из конуры.

— Ну, как, хороша?

— Мягкая, — согласился Степа.

— Господину коменданту тоже поглянулась. Да и как не поглянуться — три ватника я на нее не пожалел, — Селиверстов шлепнул по подстилке мясистой ладонью и продолжал: — Собачку-то мне господин комендант подарил. За усердие, говорит. Ты только подумай, за усердие! — Селиверстов вскинул вверх указательный палец правой руки. — Во как они ценят труд! Из самой Германии мне пса выписали.

Селиверстов сделал паузу, потом хитро уставился на Степку.

— Я тебе прямо скажу, ежели с умом, то при немцах хорошо можно жить. Взять меня. Кем я был при Советах? Банковский кассир, мелкий служащий. Сын кулака, человек с черным пятном в анкете. Неблагонадежный элемент. Посмотрит, бывало, мою анкету начальник и сунет на самое последнее место. А ведь я управляющим банка мог быть. Но меня держали в тени. А теперь кто я? — Селиверстов выпятил грудь, приосанился.

— Господин полицейский, — вежливо ответил Степа и в знак особого уважения склонил голову на бок.

— Не угадал. Со вчерашнего дня старший полицейский. Вот кто я! Весь район сейчас в моих руках будет, — Селиверстов сжал кулаки. — А почему мне, а не кому-нибудь другому это дело доверили? Да потому, что с немцами я ладить умею. С ними надо умеючи жить, так, чтобы они были довольны и сам не в убытке. Вот ты вроде бы парень не глупый, не балованный. Мать твою тоже бог умом не обидел. Тихо и мирно живете. А ведь есть такие, которые о партизанах болтают, о Красной Армии, что де она скоро вернется. А где она, хваленая-то Красная Армия? Нажал Гитлер — и разбежалась. А о партизанах и говорить нечего. К примеру, вот ты видел их, партизан-то?

Степа промолчал.

— Молчишь? А почему? Да опять же потому, что сказать о них нечего… — На крыльце в это время показалась полная чернявая женщина. — Агаша, — обратился к ней Селиверстов, — вынеси Марье Синцовой стаканчик соли.

Женщина скрылась за дверью, а полицай склонился к Степкиному уху.

— Ты того-этого, если паче чаяния услышишь что о партизанах, то прибегай ко мне и сказывай, где они и что собираются делать и кто о них говорил. Прибегай в любое время, хоть днем, хоть ночью. А за дровишками поезжайте. Да посматривайте, не шатается ли кто в лесу, — нашептывал Селиверстов.

Но Степа его уже не слушал, он думал о другом: «А что, если не делать подкопа, а зайти задними воротами, подбежать к конуре, схватить подстилку и ходу? А если собака увидит? Такой волкодав сразу разорвет. Обмануть бы его…»

— Поговаривают, будто у Старого займища погорельские мужики похаживают. Узнать бы, что они там делают, — нашептывал Степе Селиверстов. — А на заболотинской дороге прошлый день красноармейцев видели. Этак человек десять, с оружием. Мне сдается, взрыв на дороге — их рук дело. Да и погорельские мужики не с ними ли снюхались? Вот бы узнать…

Селиверстов посмотрел на Степкино задумчивое лицо.

— Ты меня слышишь ли, парень?

— Ага, я буду прибегать хоть днем, хоть ночью и говорить все, что услышу об этих самых… ну, погорельских партизанах, — ответил Степка.

— Молодец, все понял. Следи хорошенько и забегай, не бойся. А я в долгу не останусь.

— Ладно, — ответил Степа, посматривая на пса.

— Может, погладишь? — спросил Селиверстов. — Серый, подь-ка сюда.

Пес потянулся, широко зевнул и недовольно покосился на Степу.

— Ну, кому говорят? Ком! Ком!

С опаской поглядывая на мальчика, пес подошел к хозяину. Селиверстов погладил его, потрепал по гладкой спине.

— А теперь ты погладь.

— Не укусит?

— Гладь смелее! Собаки смелых любят, — подбодрил Степу Селиверстов.

Степа нерешительно протянул руку и провел ладошкой по лоснящейся шерсти пса. Собака прижала уши, закрыла глаза. А Степа сунул руку в карман штанишек и вытащил кусок хлеба.

— Дядь, я ему дам?

— Дай.

— Серый, на! — Пес попятился и даже отвернулся, чтоб не видеть хлеб.

— Почему он не берет? — с огорчением спросил Степа.

— Ждет, когда я разрешу, — ответил Селиверстов и опять потрепал овчарку по спине. — Серый, возьми! Возьми!

Пес покрутил хвостом и нехотя взял из Степкиных рук кусок хлеба. Не спеша съел его, облизнулся и благодарно ткнулся мордой в грудь мальчика. Степка радостно улыбнулся и еще раз погладил пса.