К полудню, уставший и голодный, ругая себя за то, что так глупо потерял кузовок с продуктами, Ваня медленно подошел к Яковлевке. По улицам и переулкам села носились юркие мотоциклы. От подворья к подворью впопыхах перебегали немецкие солдаты и полицейские в черной форме. Из калиток, ворот и окон домов осторожно выглядывали любознательные ребята.

Еле передвигая ноги, Ваня устало шел по улице, удивленно поглядывая на встревоженных гитлеровцев и полицейских. Спросить бы кого, что случилось. Просто так надменные и уверенные в своем превосходстве над всем миром немцы носиться не будут. Значит, что-то случилось.

Подходя к Яковлевке, Ваня услышал, как один за другим ухнули два взрыва. От того, как подпрыгнула земля, Ваня чуть не упал, но не обратил внимания на грохот: мало ли сейчас взрывов! А вот теперь, когда увидел перепуганных гитлеровцев, понял, что не напрасно старшина советовал ему держаться подальше от дороги.

Миновав огороды, Ваня вышел на главную улицу. Проходя мимо двухэтажного дома, он замедлил шаг и, украдкой поглядывая на резные ворота, подумал: «Что в нем теперь? Раньше тут был райком партии. В прошлом году с отцом сюда приезжали. Сам секретарь райкома с отцом, как с лучшим кузнецом района, советовался… Отец. Где-то теперь он? Когда свидимся? Да и придется ли увидеться?»

Из ворот райкомовской ограды, рыча моторами, вырулила переполненная фашистами машина, потом еще две… Ваня едва успел отскочить в сторону. Грузовики стремительно пронеслись мимо, окатив его грязью.

— Вот гады! — прошептал Ваня и полным ненависти взглядом проводил гитлеровцев.

— Эй ты, что рот распялил? — неожиданно раздался грозный окрик.

Ваня оглянулся. У распахнутых ворот, широко расставив ноги и слегка раскачиваясь, стоял полицейский.

«Пьяный», — быстро сообразил Ваня.

— Я к бабушке иду, в Заречье.

— Ну и топай к своей бабке. Чего тут торчишь? А ну, марш!

Ваня сорвался с места и, забыв про усталость и щемящий голод, понесся широкой улицей села. Вот и знакомый переулок. Осталось спуститься к реке, перебежать мост и повернуть направо. В третьем доме от угла жил дядя Коля — яковлевский кузнец. Ваня с отцом часто бывал у них в гостях. Дядя Коля подолгу засиживался с отцом за чашкой чая, обсуждая колхозные дела.

«Прибегу сейчас к дяде Коле и досыта наемся. Потом возьму на дорогу хлеба и — ходу. Если дядя Коля скажет «отдохни», то я ему отвечу, что у меня срочное дело», — так думал Ваня, спускаясь к реке. Но что это? Никакого моста. Только обгорелые столбы торчат из воды, да вокруг валяются черные головни.

«Не ошибся ли я?» — Ваня огляделся по сторонам. Ошибки не было. Вправо, по берегу реки, тянется колхозный сад. Ваня не раз проезжал здесь. Как хорошо тут было! А сегодня — тихо и уныло. Ваня посмотрел за реку: там, где были широкие и прямые улицы Заречья, — черный, неприглядный пустырь. На нем возвышаются груды золы и угля, виднеются темные печные трубы да холмики вздыбленной от разрывов бомб и снарядов земли.

Несколько минут не отрываясь смотрел мальчик на пепелище, потом сел на серый замшелый валун и задумался. Позабытая было усталость и голод вновь дали себя знать. Тупо засосало под ложечкой. Заныли ноги, закружилась от голода голова.

«Ну и растяпа же я. Понесся, как ошалелый. Зацепился за сук, веревочка — дзинь… Уж лучше бы палатку или вот кепку потерять, чем мешок с хлебом. Что сейчас буду делать? Дядя Коля, наверное, на войну ушел, а тетя Клава в лес. Сейчас все в леса уходят. А мне куда пойти? Знакомых больше нет, а есть хочется… Постой, постой!..»

Ваня вдруг вспомнил: отец частенько говорил матери о каком-то Петре Селиверстове. А что, если пойти к этому самому Селиверстову? Но как идти к незнакомому человеку? Что он скажет? К дяде Коле — другое дело, пришел и просто сказал, что есть хочу. А тут… Мать-то не ахти как отзывалась об этом Селиверстове: то жилой называла, а то кулаком. Так что нечего у него делать. И все же настойчивый внутренний голос твердил Ване: «Чудак человек, иди. Скажешь чей — и накормят, да и на дорогу дадут».

«Пожалуй, пойду», — подумал Ваня и встал.

В это время из-под разрушенного моста выскочил худенький, юркий мальчонка и подбежал к Ване. Он внимательно осмотрел его и спросил:

— Ты чего тут стоишь?

— А тебе что, жалко? — вопросом ответил Ваня, с ног до головы оглядывая парнишку. Потом примирительно спросил: — Ты не знаешь, где живет Петр Селиверстов?

— Кто? — переспросил мальчуган.

— Петр Селиверстов…

Мальчонка отшатнулся от Вани, исподлобья посмотрел на него, сунул в рот два пальца и громко свистнул. Перед Ваней тотчас выросло еще трое пареньков.

— Ребя, лупи его! — крикнул юркий парнишка. — Он шпион!

— Кто? — Ваня шагнул к мальчонке.

— Шпион, вот кто! Он Иуду Селиверстова ищет. Тузи его, ребята! Бей! — размахивая кулаками, наседал парнишка на Ваню.

Ваня оттолкнул его.

— Ты что, в самом деле драться?

— Нет не драться, а убивать тебя будем, — ответил мальчуган и повернулся к своим друзьям. — Чего смотрите! Бейте шпиона!

Те переглянулись и сжали кулаки. Ваня попятился: силы были явно не равны. В обычное время он пошел бы на мировую или, положившись на свои резвые ноги, избрал путь благородного отступления. Но сегодня была задета честь пионера. Его, советского школьника, шпионом назвали! Такое не прощается. Он отучит их такими словами бросаться. Забыв от обиды и гнева об осторожности, Ваня схватил первую попавшую под руку палку и кинулся на обидчиков.

Не ожидая такой дерзости от незнакомца, мальчики сначала попятились, но, подстрекаемые юрким задирой, с воинственным криком набросились на Ваню. Выбитая из рук палка отлетела в сторону, рваная кепка и фуфайка оказались на дне воронки. Берег огласился отчаянным криком. По земле покатился клубок мальчишеских тел. Но вдруг пронзительно заверещал свисток. Из переулка выскочил толстый приземистый полицейский и бросился к ребятам.

Услышав его приближение, трое мальчишек опрометью пустились наутек. А задира, оседлав Ваню, продолжал барабанить кулаками по его спине. Он-то и оказался добычей полицейского.

— Попался! — ухмыляясь, крикнул полицай. — Давно я тебя подкарауливал. Теперь не вырвешься.

На одутловатом лице блюстителя нового порядка расплылась довольная улыбка. «Видно, очень досадил ему этот парнишка, если он так обрадовался», — подумал Ваня. Он моментально забыл о позорной битве и думал только о том, как вырвать из рук полицая этого драчуна. Ведь он, наверное, пионер, а пионеров и коммунистов фашисты расстреливают. Надо что-то предпринять. А что — Ваня никак не мог придумать. Полицейский тем временем, крепко держа мальчика за шиворот, уходил все дальше и дальше.

Ваня представил, как парнишку посадят в тюрьму, как будут пытать… Нет, его надо немедленно спасти! Ваня в один миг очутился рядом с полицейским и, изловчившись, впился зубами в руку предателя. Полицай, громко ойкнув, обернулся, выпустил из рук мальчонку и схватился за укушенное место.

— Удираем! Удираем! — крикнул Ваня и, поймав драчуна за руку, что есть духу понесся прочь.

— Стой! Стой! Остановись, стрелять буду! — орал полицай, пытаясь поймать болтавшуюся кобуру. А Ваня со своим «заклятым врагом» был уже далеко. Стремительно бежали они от воронки, на дне которой валялась рваная кепка, от трофейной плащ-палатки, которая спасала Ваню от проливного дождя, от разъяренного полицейского и разрушенного моста… Не один десяток воронок перемахнули они. Вот уже остался позади истерзанный фашистами колхозный сад. Перепрыгнули капустные грядки, справа мелькнула тихая заводь. А мальчишки все бегут и бегут, не чувствуя усталости. И лишь тогда, когда миновали курятник, раскинувшийся далеко за селом, и кубарем скатились с обрывистого берега к реке, остановились. Прислушались. Тихо. Погони не слышно. Лишь сорока, взгромоздившись на вершину молодой березки, вертит головой в разные стороны и, потряхивая хвостом, стрекочет да неугомонные воробьи, будто передразнивая ее, чирикают наперебой.

Отдышавшись от быстрого бега, «враги» переглянулись и разразились громким, неудержимым смехом, позабыв о недавней ссоре и пережитой опасности.

— Здорово ты его цапнул, — прыская со смеху, сказал юркий парнишка. — А укусил-то ты знаешь кого?

— Предателя, — резко ответил Ваня.

— Да ведь это Иуда Селиверстов! Тот, к кому ты шел, — разъяснил парнишка.

— Селиверстов?

— Точно!..

— Вот гад! Предатель! Не зря, видно, мамка говорила, что он кулак. Да если бы я знал, что он предатель, так разве стал бы его спрашивать? Да я бы…

— Постой! Постой! — Мальчонка внимательно посмотрел Ване в лицо. — Кто это тебе под глаз фонарь повесил? Ну и фонарище!

— Кто, кто, — Ваня пощупал пальцем под глазом. — Это ты мне кулаком закатил.

— Да и ты драться будь здоров. Пощупай, какой шишак у меня на затылке.

— Ничего себе шишечка, — ощупывая затылок мальчика, сказал Ваня и, секунду помолчав, добавил: — Это я тебя палкой…

— Палкой? Да разве можно палкой махаться? Я кулаком, а ты палкой.

— А что мне было делать, раз вы нечестно поступили? По-честному надо один на один, а вы четверо на одного. Разве это честно?

— А палкой лупить честно? — мальчонка сжал кулаки и угрожающе шагнул к Ване. Новая драка была неминуема, но из прибрежных кустов тальника выскочил коренастый парнишка и, ловко перепрыгнув заполненную водой воронку, встал между взъерошенными противниками.

— Чего это вы? Опять старое вспомнили? Хватит уж, — и протянул Ване руку. — Мир! Зовут-то тебя как?

— Ваня.

— А меня Валькой. Или просто Валюн. Почти тезки. А его… — Валюн схватил юркого парнишку за руку. — Ну, чего ты? Ведь мир же!

— Ладно, — нехотя ответил тот и сунул Ване ладонь: — Ленька.

В кустах тальника в это время звонко треснула хворостинка. Леня обернулся.

— Не Иуда ли за нами гонится?

— Нет. Это Степка с Аркахой, — спокойно ответил Валюн. — Вон, видишь?

Из кустов тальника выскочило двое — белоголовый Степка и черный, как галчонок, Аркашка. Они быстро подбежали к приятелям и, перебивая друг друга, стали рассказывать.

— Вы убежали, а там что было! Просто потеха. Прыгал, прыгал Иуда, а потом поймал наган и давай палить, — скороговоркой сообщил Степка.

— Ага, пальнул два раза, только не туда, куда вы убежали, а совсем в другую сторону, и побежал, — добавил Аркашка.

— Ох ты, побежал! Сказал тоже, — возразил Степка. — Не побежал, а сперва вернулся на то место, где мы дрались, и взял фуфайку.

— И еще палатку, — опять добавил Аркашка.

— Ну и палатку тоже подобрал, — повторил Степка.

— Постойте, постойте! Вы говорите — Иуда взял палатку и фуфайку? — спросил Ваня.

— Ага, — кивнул Аркашка.

— Да ведь это моя фуфайка! И какой же я растяпа! В лесу мешок с хлебом потерял, а сейчас фуфайку.

— Может, это не твоя, — пожал Степка плечами, — уж больно много на ней заплат, да вдобавок еще и дырявая. Взял ее Иуда, посмотрел и сказал: «У, какая рвань». Совсем уж собрался бросить, да видно раздумал, сунул под мышку и говорит: «Собаке на подстилку годится»…

Ваня порывисто шагнул к Степке.

— Мою фуфайку — собаке на подстилку?!

— Ну, а чью ж больше-то, других фуфаек там не было, — спокойно ответил Степан.

— Так ведь у меня там под заплатой пионерский галстук зашит!

— Что ты сказал? — Ленька подался вперед.

— Галстук говорю под заплатой зашит. А сейчас на нем будет спать Иудина собака? И все это из-за тебя, полез драться.

Несколько минут, почесывая в затылке, Ленька виновато моргал глазами, потом скорчил озорную рожу.

— Ребята, выручим Ванюхину фуфайку?

— А чего? И выручим. Я знаю, как к Иуде в ограду зайти, — решительно заявил Степка.