Следуя совету деда, Ваня все время держался в стороне от просеки. На избитый, колдобистый зимник он выходил лишь для того, чтобы определить по солнцу время, и вновь нырял в чащобу. К полудню он подошел к развилке зимника.

— За болотом, — наказывал на прощание дед, — зимник раздваивается, один сверток идет вправо, на шлях, через Прохоровку, а это тебе огромнейший крюк. А ты забирай влево, на тропочку, она тебя прямо в Медведку выведет.

Ваня так и сделал. Свернул на узенькую, пробитую копытами коней и колесами телег дорожку, и размашисто зашагал. Впереди показалась суковатая сосна с огромным наростом. «Вот это шишка!» — удивился Ваня и сделал шаг к сосне, чтоб хорошенько рассмотреть нарост. Сзади в это время послышался окрик:

— Эй, ты, куда идешь?

От неожиданности Ваня вздрогнул, оглянулся. У курейка белоснежных березок стоял грязный, с землистым лицом, оборванный парнишка лет двенадцати, меньше его ростом, но шире в плечах. Ваня внимательно посмотрел на мальчонку.

— А тебе что за дело? Иду куда надо, и все.

— Ладно, топай, топай!

— Я не топаю, а иду, — резко ответил Ваня и то ли назло мальчонке, то ли забыв наказ деда, решительно зашагал прямо на шоссе. Из кустов тальника выскочил второй, худенький, тонколицый паренек и схватил Ваню за руку.

— Куда ты пошел?

— На дорогу, — пытаясь отстранить парнишку, ответил Ваня. Но тот решительно преградил ему путь.

— Тебе что — жить надоело? Дурак ты, вот кто. Там фашисты сразу тебя задавят. Они по шоссе как ошалелые гоняют. Куда идешь-то?

Ваня опять стал рассказывать придуманную им историю о смерти матери и сестренки, о бабке, которая живет совсем рядом. Присев под куреек березок, заслушались его мальчишки. Им казалось, что Ваня говорит не о себе, а о них. Ведь их судьба так похожа на Ванину. У Юрки — так звали коренастого паренька — на второй день войны погибли мать и братишка Димка. Налетели на их село немецкие самолеты и давай бомбить. Упала на Юркину избу бомба и разнесла ее по бревнышку в разные стороны. Ладно, что Юрки дома не было, а то и его косточек было бы не собрать.

Не лучше была судьба второго парнишки — Славки. Нагрянули к ним в город фашисты, согнали весь народ на площадь, построили и — шагом марш прямо в Германию, в рабство. День гнали, два, а на третий закружились над колонной краснозвездные самолеты. Бросился народ в лес. Вместе со всеми и Славка.

Три недели бродил Славка по лесным дебрям. Обносился. Одичал. Людей стал бояться. Как заяц, день лежал в глухомани или бурьяне, а ночь шел. Кто знает, что ожидало его впереди, если бы не набрел он на стог сена, в котором сторожко спал Юрка. С тех пор прошло два месяца, а Славка и Юрка и не думают расставаться. Они твердо решили найти партизан и отомстить фашистам за сожженное Юркино село, за мать с братишкой, за город, в котором жил Славка, за тех, кого угнали гитлеровцы в рабство.

Одно время Юрка поговаривал организовать свой, пионерский партизанский отряд. Вот почему, как только Ваня закончил рассказ, он положил на его плечо ладонь и сказал:

— Вань, не ищи свою бабку, все равно не найти. Пойдем лучше с нами.

— Куда?

— А вот, — Юрка запустил руку в карман рваного пиджака, осторожно извлек из него замусоленную газету и сунул Ване. — Читай!

— «В тылу врага создавайте пешие и конные партизанские отряды», — вслух прочитал Ваня и посмотрел на Юрку.

— Вы к партизанам идете?

— Да, а если их не найдем, то свой отряд организуем, — уверенно заявил Юрка и, передохнув, продолжал: — У нас уже кое-что есть. Вот, — он вытащил из-под полы новенький вороненый наган, — у меня наган, а у Славки… Покажи, Славик.

Славка осторожно положил на колени холщовый мешок, порылся в нем и вытащил ручную гранату.

— Во! Ей сразу можно целую роту фашистов убить.

— Одной целую ро… — начал было Ваня и осекся. Со стороны шоссе послышался гул моторов. Славка встал, сунул гранату в мешок, кивнул в сторону дороги.

— Немцы. Пошли посмотрим, — он нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Пошли, — охотно согласился Юрка, и, маскируясь за стволами деревьев, они легко побежали вперед.

Если Славкой и Юркой руководило простое любопытство, то Ваня далек был от него. Провожая его, сержант говорил: «Разведчик все должен видеть, а его никто». Вспомнив эти слова, Ваня не отстал от Юрки, а даже опередил его и первый подбежал к придорожным кустам тальника.

По широкому шоссе сплошным потоком шли танки и автомашины. От надсадного рева моторов, скрежета металла и шлепанья гусениц по дороге Ване стало не по себе. Но он не мог оторвать глаз от черных с желтыми ломаными крестами стальных чудовищ. Присмирев, внимательно разглядывал фашистскую колонну и Юрка. Только Славка то и дело ерзал на месте, похрустывая сухими прутиками. Вот и он приутих, подался вперед и прошептал:

— Юра, давай бросим в немцев бомбу.

— Я те брошу! — нахмурился Юрка.

Славка замолчал. Несколько минут сидели молча. Потом Славка опять завозился, подтолкнул Ваню и кивнул на шоссе.

— Ох, пулемет бы. Дал бы тогда я фашистам жару.

— Тут и из автомата можно, — подсказал Юрка.

— А из пушки еще лучше, — добавил Ваня, — трахни по машине — одно мокрое место останется.

— Из пушки можно все машины перебить, — согласился Славка, — но пулемет лучше. Нажал — и закувыркаются фрицы.

Ребята так увлеклись теорией уничтожения вражеской колонны, что не сразу услышали приближающиеся самолеты. И только тогда, когда один за другим последовали взрывы, встряхнувшие землю, Юра вскинул вверх глаза и громко крикнул:

— Самолеты! Ребята, наши прилетели. Ура!

— Ой! Правда, наши — Ваня вскочил на ноги. — Ура! Ура-а-а!

— Бейте их, бейте! — что есть мочи закричал Славка. Но крики ребят тонули в реве моторов, пулеметном треске, лае зениток и грохоте взрывов.

Ваня видел, как автомашина резко остановилась, потом дернулась вперед и завалилась на бок, гитлеровцы кувырком полетели через ее борт.

— Так вам и надо! — крикнул Ваня. — Вруны несчастные, говорили, что Красная Армия разбита, что у нас нет самолетов, а они вон как дают вам жару. Дай им, дай! — с каждым взрывов бомбы кричал Ваня.

Совсем рядом, сотрясая землю, разорвалась бомба, полетели комья земли, посыпались сучья с деревьев, рухнула расщепленная сосна, запахло гарью.

Юрка вскочил на ноги и отчаянно крикнул:

— Ребята, тикай! Тикай!

Ваня оторвал взгляд от самолетов. Юрки и Славки рядом не было. Они словно растворились в зеленом сумраке леса.

— Убежали, — с сожалением произнес Ваня, еще раз взглянул на самолеты и, не слыша свиста пуль и воя осколков, метнулся в молодой сосняк.

Налет длился минут десять-пятнадцать, однако эти минуты Ване показались неимоверно длинными. Гул бомбежки замер так же внезапно, как и начался. Стало слышно, как на шоссе что-то трещало и шипело. А крики и стоны раненых смешались с прерывистым урчанием моторов автомашин и танков. Первым желанием Вани было вернуться на дорогу и посмотреть, что стало с фашистской колонной. Но он этого не сделал, а медленно зашагал к селу, досадуя, что так скоро пришлось расстаться с ребятами.

Зажатая в лесах Медведка была переполнена танками, пушками и автомашинами. По улицам и переулкам ходили гитлеровцы. Мирных жителей в селе было не видно. Казалось, Ваня очутился один в стане врага. Он чуть было не дал тягу, но в проулке показался дядька с коровой на поводке. Ваня увязался за ним.

Подгоняя хворостинкой корову, дядька быстро шел в сторону андреевской дороги. Ваня едва успевал за ним, не забывая по пути зорко посматривать на танки и пушки, запоминал, сколько их притаилось в этом прифронтовом селе. Вот и крайний домик. У ворот два гитлеровца с автоматами на груди. Дядька что-то по-немецки сказал им. Один из них махнул рукой: ладно, мол, проходи. Дядька стегнул хворостинкой корову и заторопился дальше. Ваня тоже ускорил шаг, но часовой шагнул на дорогу и преградил ему путь.

— Цурюк! — грозно крикнул он мальчику. Ваня остановился и умоляюще посмотрел на гитлеровца.

— Мне туда надо, в Андреевку. Там мама. Мама там, понимаешь? Мама.

— Матка никс. Цурюк! Шнеллер! Ню, бистра! Бистра! Цурюк!

Ваня потоптался на месте и опять показал на андреевскую дорогу.

— Я ж сказал, что мне туда надо. К маме. Ну, понимаешь, к маме.

Гитлеровец шагнул к нему, схватил за плечи, рывком повернул лицом к селу, поддал коленкой и крикнул:

— Русиш швайн, шнеллер хаузен. Бистра дом, а то пуф, пуф!

Глотая слезы, Ваня поплелся обратно. На улице было шумно и оживленно. Всюду раздавалась чужая речь, слышался смех, отрывистые выкрики, щелчки каблуков, топот ног. У правления колхоза большая толпа гитлеровцев, притоптывая под аккомпанемент губной гармошки, пела какую-то веселую песенку. Делая вид, что веселая компания гитлеровцев его не интересует, Ваня спокойно пересек улицу, углубился в переулок и, никем не замеченный, шмыгнул в огород. Вот и глубокая борозда. Мальчик юркнул в нее, миновал картофельные грядки, пузатые кочаны капусты, высокую ботву моркови и очутился на противоположном конце огорода. Отдышался и слегка приподнялся над плетнем. Метрах в пяти от изгороди, на залитой яркими лучами солнца лужайке, трое фашистов играли в карты. «Вот так штука! Что же делать? Вон к тому огороду лес еще ближе подходит, может, там выйду?» Ваня шмыгнул под куст репейника и быстро заработал локтями и коленками. А когда оказался там, где сосняк подступил к самому огороду, то, маскируясь в зарослях дикой конопли и крапивы, осторожно приподнялся. Глаза его округлились: у плетня огорода, попыхивая сигаретой, стоял высоченный фриц! «Вот беда! И тут фашисты! Откуда их столько берется? Придется вечера ждать. Стемнеет, тогда и… Ждать? А что сержант наказывал? Он говорил, чтобы я торопился. А тут из-за этих фрицев я должен сидеть», — с огорчением подумал мальчик и оглянулся. Где-то в стороне промычала корова.

Ваня сначала не обратил внимания на это протяжное мычание. Он повернулся лицом к изгороди и стал внимательно изучать местность, намереваясь не где-нибудь, а именно здесь в сумерках выйти из села.

Часовому тем временем надоело стоять, он пустил в воздух несколько колец сизого табачного дыма, вскинул на руку автомат и, придерживаясь поближе к плетню, зашагал. «Боится к лесу подходить», — заметил для себя Ваня и опять оглянулся. На этот раз корова мычала громко и жалобно. Чего это она так мычит? Наверно, о хозяйке соскучилась.

Прислушиваясь к монотонному мычанию, которое доносилось из соседнего подворья, Ваня подался вперед, и тут его осенила дерзкая мысль. «А что, если поймать корову и как тот дядька пойти с ней? Дядьку пустили, может, и меня пропустят. Ну, а если не пропустят, то дождусь вечера и под самым носом у фрицев проползу», — решительно подумал Ваня и пополз туда, откуда продолжало доноситься жалобное мычание.

Задняя калитка оказалась открытой, но Ваня не бросился в нее, а присел на корточки и, как учил сержант, осмотрелся по сторонам: не видит ли кто. А когда убедился, что поблизости никого нет, заглянул во двор. Передние ворота ограды плотно закрыты. Дверь в сенцы распахнута, раскрыта и створка окна. В ограде в беспорядке валяются ведра, пустой чемодан, корзина из-под белья, подушка со вспоротой наволочкой, книжки, ученическая сумка. По ограде неторопливо ходит легкий ветерок, он подхватывает пушинки и перебрасывает их с места на место, листает тетради и надоедливо скрипит петлями амбарных дверей. По всему чувствуется, что подворье брошено хозяевами.

Осторожно, чтобы не спугнуть с крыши стайку воробьев и не привлечь этим внимания гитлеровцев, Ваня зашел во двор. Под навесом он увидел бурую, круторогую корову, крепко привязанную к столбу: видимо, хозяева хотели увести ее с собой. Но что-то им помешало: или ворвавшиеся в село немцы или налетевшие самолеты. Бросив дом, вещи, корову, они ушли в лес, а, возможно, отступили в глубь страны.

Заметив мальчика, корова переступила с ноги на ногу и вновь замычала, будто жалуясь на то, что ее держат на привязи. Ваня сунул руку в кузовок, отломил кусок хлеба и протянул его корове. Услышав пряный запах хлеба, Буренка (как мысленно назвал ее Ваня) доверчиво шагнула навстречу мальчику, слизнула с ладони хлеб и, благодарно посматривая на парнишку, аппетитно зажевала.

Отвязать от столба Буренку большого труда не составило, и скоро Ваня вышел за ворота. Понукая корову, он пересек одну улицу, вторую и заторопился к окраине села. Патрулей и часовых не видно. Но теперь уж Ваня знает, что они стоят где-нибудь за углом дома и зорко охраняют все входы и выходы.

Немцы, попадавшиеся навстречу, не обращают внимания на оборванного и грязного мальчонку. «Ну и пусть не смотрят, — подумал Ваня, — мне еще лучше». Ваня ускорил шаг. Впереди уже маячат березки, они манят, зовут к себе. Еще сто шагов — и можно будет затеряться в густом лесу. И Буренка пошла быстрее: видно, запахи лесных трав поторапливают ее. Еще пятьдесят шагов, сорок, тридцать — и последний плетень огорода. Скорей туда, в березовый лесок! Ваня взмахнул хворостинкой — да так и замер. Из-за угла огорода вышел гитлеровец. Рядом с ним появился второй — в высокой фуражке со знакомой эмблемой: череп и скрещенные кости. Быстро овладев собой, Ваня стал обходить гитлеровцев. Высокий рыжий немец преградил ему путь.

— Хальт! — громко сказал он и положил ладонь на автомат.

Ваня остановился, поводок рвущейся в лес Буренки натянулся.

— Из Андреевки я, — жалобно начал Ваня, — а она, — кивок на корову, — из дому убежала. Здесь я ее нашел. А сейчас вот домой гоню. Туда, в Андреевку, — Ваня показал рукой в лес, — понимаете? Ну, как это по-вашему дом называется? Ага, вспомнил. Домой гоню, в Андреевку, на хаузен, — при этом каждое слово Ваня сопровождал выразительным жестом.

— Бик, Андрей, хаузе, — долговязый немец ткнул пальцем Ване в грудь, потом показал на Буренку, — млеко гут.

— Хорошее было, а сейчас… Какое там молоко. Неделю не доена, присохло, наверное, молоко-то, — ответил Ваня и, понукая Буренку, шагнул вперед.

Гитлеровец с неожиданной ловкостью вырвал из его рук поводок и, ощупав Буренку, причмокнул.

— Короф котел гут. Зольдат мясо ам, ам!

— А я как? Одна она у нас, одна. Отдайте! Отдайте! — не думая о том, что его поступок может рассердить фашистов, Ваня рванулся за поводком.

— Век! — грозно крикнул фашист и, схватив мальчика за шиворот, отбросил прочь.

Обида и гнев охватили Ваню. Его еще никто и никогда так не оскорблял. Забыв всякую осторожность, он опять ринулся к гитлеровцам, отчаянно крича:

— Отдайте корову! Отдайте!

Это чуть не погубило его. Услышав отчаянный мальчишеский крик и взглянув на взъерошенного парнишку, гитлеровец стиснул зубы и со всей силой ударил Ваню по спине. Сунувшись вперед головой, Ваня пребольно стукнулся обо что-то твердое. В его душе кипел гнев. Ему хотелось плюнуть в лицо фашисту. Но он этого не сделал, а присел на корточки и горько заплакал. Быстро стучало сердце. Теперь конец. И что только я наделал? Молчать бы надо, так нет, обиделся. Они разве поймут? И зачем я полез отбирать корову?

Гитлеровцы тем временем пристрелили корову. Один из них вытащил из ножен финку, с немецкой точностью под самую репицу отрубил у Буренки хвост и сунул его Ване.

— Вот ти корофка взял. На хаузен, матка шнель, шнель! Ню!

Ваня поднял полные слез глаза на гитлеровца и, хлопая длинными ресницами, посмотрел прямо в лицо врага.

Довольный своей выдумкой, гитлеровец взял Ваню за плечи, поставил на ноги и, повернув к лесу, по которому бежала андреевская дорога, засмеялся.

— Шнеллер! Ню, бистро, хаузен! Бистро!

Не выпуская из рук коровьего хвоста, Ваня бросился к лесу. Вслед ему катился громкий хохот.