Так Ваня очутился в маленькой уютной ограде. Плечистый, бородатый старик захлопнул калитку, выпустил его из рук и уж без подделки, а самым настоящим образом шлепнул по затылку.

— Герой… За такое геройство вожжами бы тебя впору. Да разве кто так делает? Ходишь по улицам, высматриваешь, что где. Ты думаешь, немец дурак? Нет, он тоже себе на уме, он, немец-то, не хуже нас, а иной раз и куда лучше разбирается, что к чему. Моли бога, что не поймали. А то болтался бы на веревке. В Ключовке вон двух таких же героев повесили. Фашист не смотрит, большой ты или маленький. Раз в лес идешь, стало быть партизан. А раз партизан, то голову в петлю — и разговор короток. А ты разгуливаешь — и горя мало. Тоже мне разведчик, горе луковое! — Дед опять шлепнул Ваню по затылку.

Ваня чуть-чуть скосил глаза на ворчливого деда. Кто он? Враг или свой? Может, добрым прикидывается, чтобы выпытать, кто я, и сказать немцам. Нет уж, дудки, не выпытаешь. Вскинув на старика удивленный взгляд, Ваня торопливо заговорил.

— Да вы что, дедушка, никакой я не разведчик. Вот честно. Я из Яковлевки в Андреевку иду. Бабушка у меня там живет. Вот к ней и иду.

— Хватит представляться, я тебя насквозь вижу, — цыкнул дед.

— Я не представляюсь, а правду говорю. Вот честно, — Ваня прижал ладони к груди. — К бабушке я иду. Яковлевку немцы почти всю сожгли. От Заречного конца совсем ничего не осталось. А наша изба на горушке стояла, против самого правления колхоза. К нам в огород бомба трахнула, избу разворотило, а маму, — Ваня захныкал, — и сестренку разорвало. Сестренку нашли, а маму… — Ваня всхлипнул. — Вот я и пошел к бабушке. А вы говорите — разведчик.

— Постой, парень, постой! Да ведь на горушке супротив правления Миколай Уваров, кузнец, жил. Доводилось мне у него бывать. А вот, — дед с ног до головы осмотрел Ваню, — тебя что-то не приметил. Дочурку Кузнецову помню. Этакая шустрая, белоголовая. А тебя, — дед развел руками, — не припомню.

Ваня, словно не слышал замечания деда, продолжал:

— Папанька — дядей Колей его звали — на войну ушел. Мамку немцы забили. Всех они у нас в Заречье забили. Ка-ак налетели самолеты и давай бомбить. Ни одной избы не осталось, как есть все спалили.

— Смотри-ка, а вот нас бог миловал. Скот и в амбарах все забрали, а так вроде бы ничего не сделали, — сказал дед и опять пристально посмотрел на Ваню. — А ты, парень, правду говоришь, что кузнец твой отец? По обличью ты вроде бы не похож на него.

— Да уж будет тебе мучить ребенка. Пристал, как смола. Будто не видишь, как малец убивается. А ты привязался. Будто о бонбах ничего не слыхал и о пожарах. Да они, окаянные, немцы-то, чем только нас не бьют. Но дождутся, соберется весь народ да и поддаст им, окаянным.

Ваня обернулся на ласковый певучий голос. Прямо перед ним стояла седенькая старушка и внимательно смотрела на него. Потом она погладила его по голове и спросила:

— Ты что это, на ночь глядючи, в лес пошел? Чай, мир-то не без добрых людей. На ночь любой приютит и накормит. Разве не знал, что всех, кто за огороды выходит, немец расстреливает? Да и на дворе дождь собирается. Вон какой холодный ветер с севера потянул, а ты в лес. Пойдем в избу, нечего тут стоять, — старушка взяла Ваню за руку.

В избе было тепло, уютно. Малорослая, подвижная старушка в один миг стянула с Вани рваную фуфайку и засуетилась у умывальника.

— Давай умойся — и за стол. Грязи-то на тебе эвон сколько. Да и проголодался небось. И ты, старик, садись заодно. Я давно уже тебя поджидаю: видишь, стол-то накрыт. Налью вот борща, кушайте.

Дед молча сел за стол. Широкой ладонью разгладил бороду, потом подвинул к Ване тарелку, ломоть хлеба, подал ложку.

— Ешь парень, да не сердись, что я тебе допрос учинил. Время-то ныне какое, сам знаешь. Остро, ох и остро русскому человеку надо глаз держать. Вот я и пытал тебя.

— Да уж ладно, старик, хватит. Дай парню спокойно поесть, — старушка опять погладила Ванины взлохмаченные волосы. — Ешь, родимый.

— А я что говорю. Ешь парень, да так, чтобы за ушами пищало, — старик впервые улыбнулся. От его широкой улыбки на душе у Вани стало теплее, он почувствовал себя так, словно после долгой разлуки вернулся в свой дом. Как хорошо сидеть вот так в своей избе и не думать, что за тобой следит фашист. Можно наконец не бояться, что тебя поймают и поведут к коменданту. Да, пожалуй, и выспаться можно вволюшку. А какой вкусный запах от борща! Ваня втянул ноздрями пряный запах, проглотил слюнку и набросился на еду.

Вот уже ложка постукивает по дну тарелки. Не попросить ли добавки? Но заботливая старушка уже ставит перед Ваней миску с жареной картошкой. Дед вновь подвинул ломоть хлеба и подмигнул: ешь, мол, не стесняйся. Люди-то не чужие, свои, советские.

В избе тепло, светло и тихо. Дед сидит рядом с Ваней и молча работает деревянной ложкой. Вот он отложил ее в сторону, отодвинул тарелку. Собрал со стола крошки, откинулся назад и стряхнул их с ложки в рот.

— Спасибо, старуха. Сейчас, пожалуй, можно на отдых.

Ваня тоже хотел поблагодарить добрых стариков. Он собирался сказать им самые теплые, самые сердечные слова, но сытный ужин делал свое дело. Глаза мальчика закрылись сами собой, голова опустилась на грудь, он задремал и доверчиво привалился к крепкому плечу деда.

— Ишь, как уморился, сердечный, — смутно, сквозь дрему, донеслось до Вани. — А ты с расспросами привязался.

На следующий день ни дед, ни бабка ни о чем его не спрашивали. Старушка накормила Ваню утром, подала узелок с продуктами, крепко обняла на прощание.

— Иди с богом!

Дед молча вывел мальчика за огород. А когда благополучно миновали немецкого часового, показал на освещенный утренними лучами солнца колок.

— Вон лесок, за ним начинается шлях. Только ты им не ходи, держись зимника да сторонки. Осторожность-то не мешает, — предупредил дед и подтолкнул Ваню в спину: — Ступай, парень!