Ваня молча взял из Степкиных рук фуфайку и тут же принялся ощупывать и осматривать ее. Делая вид, будто проверяет, на месте ли галстук, он в первую очередь ощупал ту заплату, под которой зашита карта, и только потом, когда убедился в ее сохранности, подпорол большую черную заплату и извлек пионерский галстук.

— Вот, — показывая ребятам галстук, сказал Ваня и тут же стал собираться в путь. Но Ленька остановил его:

— Не торопись, мы тебя проводим.

— Зачем, я один дорогу знаю, — возразил Ваня.

— Ты пойдешь по шоссе, а это семь верст киселя хлебать. Да и немчуры на ней, знаешь, сколько? А мы тебя зимником, напрямки проводим. Собирайся, ребята.

Ваня промолчал. Конечно, с ребятами будет веселее по незнакомому лесу топать. Да и спорить с Ленькой бесполезно. Один день Ваня провел с новыми друзьями, но и за это короткое время понял, что Ленька не бросает слов на ветер. Раз сказал, то слово сдержит. Понял Ваня и то, что Ленькино слово — закон для ребят.

На сборы ушло не больше полчаса, а когда все было готово, Ленька сказал:

— Пошли!

Аркашка быстро пробежал к реке. Ваня не успел моргнуть глазом, как из-под обломков моста вынырнула лодка.

Вскоре друзья переправились на противоположный берег, пересекли сожженное фашистами Заречье и углубились в лес. Как только тропа побежала по густому сосняку, Степа пустился рассказывать историю о том, как они прошлым летом здесь заблудились.

— Ох, и покружили же мы, — с азартом рассказывал Степа, — весь день колесили. А под вечер смотрим — Орловский кордон. Смехота, шли домой, а угодили вон куда.

— Вы хоть в лесу блуждали, а мы… — начал было Аркашка, но Леня оборвал его:

— Чего это вы старыми похождениями нас кормите, расскажите что-нибудь новое. О войне или еще о чем.

— Можно и о войне, — согласился Степка, — только Иуда говорит: о ней нечего рассказывать, кончилась она.

— Это почему кончилась? — покосился на приятеля Ленька.

— Да потому, говорит Иуда, что наша армия вся разбита и нам самое верное — покориться немцам.

— И ты ему поверил? — насупился Ленька.

— Ха-ха! — прыснул Степка. — Я ему язык показал. Только не сразу, а когда от него отошел. А сразу боялся, прибьет еще.

— Степ, а чего же ты не сказал ему, как один наш танк с десятью фашистскими сражался. — Леня сделал шаг к Степке. — Не сказал ведь? Струсил. Эх, ты!

— Да и о пулеметчиках надо было сказать, — вставил Аркашка и тут же поведал историю о том, как на мосту из Яковлевки в Заречье советские пулеметчики целый день не давали фашистам поднять головы. Несколько раз немцы бросались в атаку и каждый раз откатывались, оставляя на мосту трупы солдат и офицеров.

В конце дня, потеряв всякую надежду взять мост приступом, гитлеровцы вызвали авиацию. Десятки бомб обрушились на мост и Заречье. Запылали дома, птицеферма, по крышам амбаров и скотного двора побежали языки пламени. Рухнул и мост.

На следующий день зареченские колхозницы под обломками моста нашли два трупа советских солдат. Без почестей и музыки похоронили безвестных героев. Три русских женщины, три русских солдатки, засыпав могилу свежей землей, смахнули с глаз горькие слезы. Но в Яковлевке и Заречье нет ни одного человека, кто бы не знал, где покоятся отважные воины.

Шагая рядом со Степкой, Ваня несколько раз порывался рассказать о жарком сражении у кордона, о солдатах, которых он встретил на яковлевской дороге, но, вспомнив слова сержанта «меньше говори, больше слушай», решил промолчать.

Чуть заметная тропа провела ребят по густому лесу, пересекла лог, перепрыгнула мелководную речушку и вывела на просеку, ярко освещенную лучами солнца. Ребята прошли по ней метров двести и остановились. Впереди виднелось пшеничное поле. А дальше, в голубоватой дымке, маячило село. «Вот и пришли», — подумал Степа и повернулся к Ване.

— Вань, видишь вон ту пашню? Обогни ее справа и прямо в Орловку угодишь. Понял? Справа иди. А влево не ходи, там дорога.

Ваня не ответил. Чувствуя близкую разлуку, он молча смотрел на пшеничное поле, а сам думал о том, как хорошо им было всем вместе. А одному… Не зря же люди говорят, что один в поле не воин. Не хотелось Ване расставаться с друзьями, да что поделаешь — надо.

— Давайте тогда прощаться, — дрогнувшим голосом сказал он и подал Леньке руку.

— Ну что ж, пока! — Ленька стиснул ладонь друга, а Валюн вразвалочку, будто нехотя, подошел к нему, сунул руку за пазуху, пошарил там и вытащил сверток.

— Возьми вот, это курятина и ломоть хлеба.

— Да ты что. Я ж не к чужим иду, — стал было отказываться Ваня.

— Бери, — настойчиво сказал Валюн, — кто знает, что с твоей бабкой. Может, она в лес ушла… А тут почти половина курицы. Я нарочно не ел, тебе вот берег. Ну, бери, бери! Пригодится.

— Ладно, — принимая сверток, сказал Ваня, — давай. — И немного помедлив, зашагал к пшеничному полю.

— Ни пуха ни пера! — крикнул вслед ему Степка.

— До свидания! — Ваня поднял руку. Спугнутая стайка птиц взметнулась над вершинами деревьев. Пискнула синица, словно выговаривая: «Пока, пока!..»

Шагая по опушке леса, Ваня представил, как он доберется до Андреевки, как Мишка поможет ему перейти линию фронта, как он разыщет генерала Окунева и передаст ему карту. Развернет генерал карту, увидит ромбики, квадратики, треугольники, прямые линии и задумается. Потом посмотрит на Ваню и скажет: «А ну-ка, товарищ Стуков, разъясни, что эти кубики, ромбики и квадратики обозначают?» Ваня торопиться не станет, а подумает, возьмет в руку линейку или карандаш… Рев моторов, возникший в высоте голубого неба, оборвал размышления мальчика. Ваня остановился, высоко задрал голову. Самолетов было не видно. Но рев моторов все нарастал и нарастал, с каждой минутой приближаясь. А вскоре над вершинами деревьев пронеслась первая тройка черных бомбардировщиков, потом вторая, третья… десятая. Сорок пять грозно завывающих самолетов прошли в ту сторону, куда Ваня держал путь.

Мальчик долго сосредоточенно смотрел им вслед. Самолеты давно уже скрылись за белесым облачком, оборвались звуки моторов, а Ваня все еще не отрываясь смотрел на облачко. Ему казалось, что они вот-вот вернутся, нависнут над селом и начнут бросать на улицы и дома бомбы. Ваня представил, как запылает со всех концов подожженное село. Как будут в страхе метаться люди, как они в панике побегут в лес, а гитлеровцы будут палить в них из пулеметов. Ване стало так горько и обидно, что он чуть было не расплакался… Он погрозил вслед бомбардировщикам кулаком и решительно зашагал к селу.

Вот и широкая улица, длинная, прямая. По ней в серо-зеленых, будто испачканных болотной плесенью мундирах, разгуливают гитлеровцы. Ваня приблизился к первому домику, попросил кусок хлеба. Поблагодарив заплаканную женщину, направился ко второму подворью, от второго — к третьему. Так под видом сироты-побирушки прошел все село. Подметил, сколько в нем пушек и танков, не забыл сосчитать и солдатские кухни.

Из Орловки Ваня пошел в Березовку мимо деревни со смешным названием Оглоблино. Оглоблино было до отказа набито танками и автомашинами. А в березовом колочке, что вплотную подступил к крайним домикам, Ваня насчитал тридцать шесть пушек.

Из Оглоблино в Андреевку было две дороги: длинная — летником и короткая — зимником, через затерянную в лесных дебрях Медведку. Ваня выбрал короткий путь.

День уже клонился к вечеру, и он решил не задерживаться. Свернул в переулок, миновал огороды и вышел на окраину села. Осталось сделать еще шагов двести, а там и зимник. Сердце мальчика переполнено радостью. Еще бы, в каждом уголке прифронтовой деревни побывал, все, что в ней делается, заприметил. Ни один танк, ни одна пушка не ускользнули от его глаза. Есть что генералу рассказать. Ваня довольно улыбнулся, ускорил шаг и тут же услышал громкий крик:

— Хальт!

Мальчик вздрогнул, остановился. Перед ним вырос гитлеровец со знакомой эмблемой на рукаве — череп и скрещенные кости.

— Партизанен? — фашист вскинул автомат.

Ваня похолодел, ноги у него стали ватными, подкосились. И вдруг его схватила за шиворот чья-то сильная рука, приподняла и поволокла от фашиста, то и дело встряхивая.

— Цурюк! Партизанен, ком, ком, ком! — орал гитлеровец.

Тащивший Ваню человек остановился, посмотрел на фашиста и покачал головой.

— Да какой он, прости господи, партизан. Просто беспутный парнишка. Шатун, неслух. Носится день-деньской. Я вот ему такого партизана задам, век не забудет. Вот, вот тебе! — На спину мальчика посыпались удары. Но почему-то Ване нисколечко не больно. А дядька все сильнее размахивает рукой.

Гитлеровец опустил автомат. Минуту, а может, и две молча и удивленно смотрел, как бородатый человек тузит парнишку, потом махнул рукой.

— Гут, гут! Малшик ушит над. Дисциплин над. Порядка над, гут.

— Я вот ему такого гуда дам, на всю жизнь запомнит, — звучал над Ваниным ухом хрипловатый старческий голос.