Школьники ушли, и в доме воцарилась тишина. Степан Герасимович прошелся по этажам, подобрал разбросанный инструмент и, порядком расстроенный не только тем, что ребята плохо относятся к инструменту, но и тем, что работа в этот день ни на шаг не продвинулась, спустился в «бытовку». Она была забита бидонами с краской и олифой, обоями, ящиками со стеклом, фанерой. В беспорядке валялись резиновые шланги, пистолеты для окраски стен маслом, кельмы, ручники, шпателя. Степан Герасимович молча осмотрел весь этот кавардак, покачал головой и тихо, про себя, проговорил: «Как после Мамая». Потом внимание его привлек инструментальный ящик Владьки Жукова. Владька спрятал его в самый угол и прикрыл куском толя. В жизни не видел такого ящика Степан Герасимович, хотя по стройкам кочует без малого тридцать лет. Раньше у плотников были самые простые, грубо сколоченные ящики для гвоздей, молотка, топора. Туда же умещались и продукты. Но Владькина шкатулка была особой, с секретом. На крышке и полированных боках ее врезаны кристаллики всяких камешков, какие водятся на Урале. А крышка собрана из мелких кусочков дерева: карельской березы, дуба, бука, лиственницы, ольхи, клена, вяза и даже осины. К шкатулке был прибит широкий заплечный ремень. Закрывалась и открывалась шкатулка со звоном. Для каждой вещи в ней имелось свое особое место. Даже гвозди по размерам складывались в отдельные ящички.

Степан Герасимович вспомнил, как окружили Владьку ребята, с каким любопытством рассматривали они редкостный ящичек. Ребята просили Владьку поскорее открыть шкатулку, а он важничал, тянул с этим.

Наконец все же снизошел: не торопясь вставил ключ в замочную скважину, повернул его вправо, и крышка со звоном откинулась.

— Вот это да! — восхитился Юра и протискался к Владьке.

Внутренняя сторона крышки оказалась облеплена цветными картинками: тут были и Московский Кремль, и тройки лошадей, и качели, и клоуны, и птички. Была даже фотография. На ней рядом с красным знаменем стоял молодой человек в спецовке, с топором за поясом. Внизу химическим карандашом отмечена дата: март 1932 года.

— Кто это? — спросил Юра, показывая на фото.

— Папа. Он первым ударником на строительстве тракторного был.

Ребята вновь склонились над фотографией, чтобы лучше ее рассмотреть. И верно, рабочий на фотографии чем-то напоминал Владьку. Потом Владька незаметно нажал совсем невидимую кнопку. Фотография с шорохом отскочила в сторону, а на ее месте появилась новая, за нею еще и еще — до десятка.

— Сила! — протянул Юра.

— Это фотографии заводов, которые строил папа, — пояснил Владька. — Это тракторный, это Уралмаш, это Первоуральский трубный, это Серовский, а это наш завод. А вот и наша школа. Ее тоже мой папа строил.

— Здорово! — вздохнул Костя Рябцев.

— У тебя тут целый музей, — заметил Рыжик и потянулся к шкатулке. Но Владька вновь нажал какую-то кнопку, и фотографии исчезли, а крышка медленно опустилась. Раздался громкий щелчок, и ключ сам собой вылетел из замочной скважины. Ребята были просто ошеломлены. Молчал и Степан Герасимович. Многое он видел на своем веку, различных чудес, а такой шкатулки видеть не доводилось.

Сейчас, зайдя в бытовку, он подошел к шкатулке, приподнял толь, полюбовался переливами ее инкрустаций и снова набросил на нее толь. Еще раз оглядел захламленную бытовку и проговорил:

— Ну и ну! Работнички! Детский сад! Знать, хлебну я с ними горя!

* * *

В эту ночь Степану Герасимовичу не спалось. Забудется не спокойным сном, перед глазами замелькают, закопошатся ребята, шумливые, неугомонные. Долго ворочался старик с боку на бок и только перед утром забылся тревожным сном.

Хмурым и неразговорчивым вышел он из дома, всю дорогу обдумывая, как начать с ребятами разговор. Перед дверью в свою секцию остановился. Со второго этажа доносились шум, крики, смех. Степан Герасимович вытащил из кармана пачку «Севера» и проворчал:

— Дети. Что мне с ними делать, ума не приложу. Придется посоветоваться с учительницей. А за беспорядок кое-кому нос натяну.

Чиркнув спичку и глубоко затянувшись, Степан Герасимович совсем было хотел пройти в бытовку, но услышал голоса. Один принадлежал Вале Медведевой: она всегда, если волновалась, то нажимала на букву «р».

— Вот вы, Юрка, чем вчерра с Ррыжиком занимались? Подмости за день не могли установить. Это рработа?

— Ну, ты, не очень-то критикуй, — прозвучал мальчишеский тенорок Рыжика, — надо понимать, какой вчера был день.

Юра не подавал голоса. Степан Герасимович узнал бы по голосу и его: у Юры был ломающийся басок.

— Как и все, — ответила Валя.

— Не как все, а организационный, — наставительно поправил Рыжик. — А в такие дни не работа, а одна муть.

— Эх ты, Рыжик! У тебя у самого в голове муть.

И тут за приятеля вступился Юра:

— Давай без оскорблений!

Степан Герасимович улыбнулся: «Ну и девка! Так их, Валюша».

Рыжик примирительно сказал:

— Вообще ты права. Работали вчера через пень колоду. Особенно девочки.

На подмогу Вале, видимо, пришли другие девушки. Одна из них, звонкоголосая, крикнула:

— Подумаешь, девочки виноваты! Что вчера плотники делали? Скажи, Витя! Ничего. А Владька целый день свою шкатулку караулил. Кому твоя музейная редкость нужна?

— О Юрке с Рыжиком скажи, чем они занимались! — подсказал кто-то.

— О Юрке с Рыжиком зря не скажешь. Марафонским бегом не каждый может заниматься, а они занимались. Это вы что, к очередному кроссу готовились?

Степан Герасимович улыбнулся, подошел к бытовке, открыл дверь и позвал:

— Кончай ярмарку. Кончай! Пора за дело!