Когда вышли из подъезда дома, Витя свернул на тропинку, наискось пересекавшую двор. Скоро оказался на широкой улице. Метель бушевала уже вовсю. В лицо бил сухой, жесткий снег. Медленно проползали автомашины, прощупывая фарами белесую муть. Гудки сигналов хрипели простуженно.

Виктор втянул голову в плечи. Ветерок крутил снег, кидал его в лицо, слепил глаза. Однажды, совсем недавно, Виктор проходил здесь. Тогда обратил внимание на огромный котлован, в котором до десятка рабочих возводили фундамент. А сейчас этого места уже не узнать. Над котлованом выросли три этажа. Виктор остановился. В свете фонаря и прожектора весело кружился снег. Огромную стеновую панель, подхваченную подъемным краном, болтало из стороны в сторону. Казалось, она вот-вот сорвется и увлечет за собой многотонный кран, как букашек, раздавит монтажников, черными точками маячивших на здании. Но панель не падала, а медленно опускалась вниз. Два паренька ловко подхватили ее и прочно поставили на стену. Сразу же брызнул голубой свет электросварки. Красиво работают ребята. Что если все это нарисовать? В мощном свете прожекторов крутится снег. Огромный подъемный кран свободно несет стеновую панель, а на стене ловко подхватывает ее паренек — спокойный, сильный в ватнике и в ушанке. Он не боится снега. Наперекор стихии строит новые дома. Можно картину так и назвать «Наперекор». А что? Здорово будет! Когда стало известно, что школа теперь будет производственной и всем придется работать штукатурами и малярами, Виктор решил перейти в обычную десятилетку, а там попробовать поступить в художественное училище. Тревожные дни тогда пережил Виктор. Кое-кто стращал: пойдешь в спецкласс, закабалишься на всю жизнь. Заставят три года отрабатывать на стройке, прощай тогда институт и училище.

Виктор решил поговорить с Валей. Они вместе мечтали уехать в Ленинград. Валя мечтала стать киноактрисой. Валя, по его мнению, ни за что в спецкласс не пойдет. Заглянул тогда к ней домой, но не застал. Вечер был темный, сентябрьский. В бездонной глубине неба желтенькими огоньками мигали звезды. Было сыро. Шагая по пустынной улице, Виктор думал о будущем. Он решил стать художником. Окончит училище, а там, может, удастся попасть в академию. И вдруг мечты разбиваются о какой-то спецкласс. От этой мысли юноше стало не по себе. Шел он в это время мимо недостроенных домов. В темноте они казались фантастическими, башенные краны сказочными великанами. На стройке в тот вечер почему-то не работали. Раньше он бы не обратил внимание на стройку, потому что это его не касалось. А тогда остановился, с интересом оглядел недостроенные дома, краны, замершие в темноте, и они показались ему красивыми. А что, может, не так уж плохо быть строителем? Ведь можно строить и рисовать. Вот, например, нарисовать панораму этой стройки. Но мысль — написать картину о стройке мелькнула в голове, а в конкретный замысел не превратилась. Но и не потухла, все время жила где-то. А сейчас он уже знал — картину напишет обязательно. И название готово: «Наперекор». Наперекор трудностям, дождям и вьюгам. А парень тот хорош! Его дать первым планом.

Виктора кто-то толкнул в плечо. Оглянулся — Костя Рябцев. По пятам, что ли, шел?

— Ты, что, оглох? Кричу, кричу, а тебе горя мало, — упрекнул Костя.

— Задумался малость, — ответил Виктор.

— Знаешь, что я тебе скажу? Аркашку встретил. Интересное рассказывает.

— И Аркашку твоего не знаю и что он говорит — понятия не имею, — сердито ответил Виктор, некстати прервал его мысли Костя.

— Говорит, что о потере Владькиной шкатулки вся бригада знает. И на первом участке уже поговаривают. Так что шило в мешке не утаишь.

— Ну и что?

— Вот и я говорю, без скандала не обойдется. Будут спросы да расспросы.

— Да, неприятно, — подтвердил Виктор, вспомнил разговор с Рыжиком. — По-моему, надо потолковать с Рыжиком.

— С Рыжиком говорить пустое дело, — Костя безнадежно махнул рукой.

— Ничего, прижмем!

— Не прижмешь. Он скользкий. Да и зачем Рыжика прижимать? Если бы он сделал, то, даю слово, давно бы сознался. Ты ж сам знаешь, что Петька долго не выдержит — сознается.

— Знаю.

— Так за что его прижимать? А Владьку тоже уговаривать нечего. Самое верное сказать, что о шкатулке мы ничего не знаем.

— Это почему?

— А потому!

— Ну почему! — допытывался Виктор.

— Да хотя бы потому, что мы инструмент все храним в одном ящике и по разным углам не рассовываем. За углы и укромные местечки не отвечаем. Понял?

— Дошло.

— То-то. С какой стати я за Владьку должен отвечать? А ну его, вместе со шкатулкой. Не знаем мы ничего о ней и делу конец.

— А Степан Герасимович? Он же знает, скажет, врете, что не видали шкатулку.

— Кто тебе сказал, что мы ее не видали? Видали, а вот куда Владька ее ставил, — Костя развел руками и скорчил гримасу, — не знаем.

— Посмотрим. Пошли, чего стоять?

Они было двинулись в разные стороны. Виктору надо было прямо, а Косте сворачивать вправо. Но Костя о чем-то вспомнил, остановил приятеля:

— Знаешь, что еще сказал Аркашка?

— Почему я должен на расстоянии угадывать, о чем тебе кто-то сказал?

— Будто наш Петька герой. О нем приказ по тресту написан.

— О ком? О ком?

— О Рыжике. Помнишь, он на работу опоздал? На самом деле не опоздал, а эти самые трубы ватником обматывал и короба делал.

— Какие трубы?

— Ну, которые прорвало. Если бы Петька их не замотал ватником, то весь наш дом залило бы горячей водой. А короба… Что за короба? Я и сам не знаю.

— Погоди, короба? — спросил Виктор, начиная кое-что понимать.

— Ну, да. Аркашка так говорил.

— Я знаю: коробами закрывают водопроводные, отопительные или канализационные трубы. Бывают короба кирпичные и дощатые.

— А-а! — протянул Костя и помахал рукой: — Пока!

Виктор думал о Рыжике. Вот человек — а ведь никому ни слова об этой аварии. А за шкатулку ему надо оплеух надавать. Обещал тихо и без шума вернуть Владьке шкатулку и все что-то тянет. Боится небось? Вроде бы никогда не замечался в трусости. Нет, надо с ним хорошенько потолковать. Раз договорились — будь добр выполняй! Нечего, понимаешь, увиливать. Эх, жаль, помешал этот Костя. Такие хорошие мысли о будущей картине прервал своим появлением!