Всю ночь грохотали пушки, трещали пулеметы. Старики, бабы, ребятишки попрятались в погреба и ямы.

Прижавшись к холодной стене, сидя спали Санька и Петя. Рядом лежала бабушка. После каждого разрыва снаряда она размашисто крестилась, причитая:

— Сдурел народ, сдурел. Не иначе, антихрист по грешной земле ходит.

К утру канонада усилилась, потом сразу оборвалась. Совсем близко прокатилось громогласное «ура!» Санька открыл глаза и толкнул Петю в бок.

— Ура кричат! Красные! Пойдем, узнаем.

Петя поежился, покосился в угол, где дремала бабка, вылез из погреба.

По улице редкой цепочкой двигались красноармейцы.

— Вытурили беляков, вытурили, — Санька выскочил за ворота. Его тут же окликнул красноармеец:

— Эй, парень, а ну-ка лезь в какую-нибудь яму. Тут может такое начаться — погибнешь ни за грош.

— Дядь, вы улицей не ходите. У них там пулеметы, — посоветовал Санька, — переулком надо.

— Пулеметы? Где?

— Да вон там, за кузницей… Мы вас оврагом проведем. Пошли!

Когда, проводив красноармейцев, возвращались назад, стрельба возобновилась.

Та-та-та! — раздался треск пулемета. По улице запрыгали фонтанчики пыли. Над Петиной головой просвистела пуля.

В овраг, в овраг надо! Со всех ног пустились к оврагу.

Кругом гремело, свистело, земля вздрагивала, стонала. На гумнах горела солома. Столбы густого черного дыма поднимались высоко в небо и огромной тучей нависали над селом.

Вдруг, словно из-под земли, раздался голос Алеши:

— Братцы, сюда, к овину.

Петя упал. Что-то больно резануло по коленке. Петя лежал мгновение неподвижно, потом поднял голову. Перед ним на корточках сидел Алеша.

— Я на крыше был и видел, когда красные белых погнали, — рассказывал Алеша спустя несколько минут. — Попервости беляки трухнули. А потом подмога к ним пришла, ну и давай из-за Левенки палить. Как трахнули изо всех пушек… А красные идут — и хоть бы что. Ну, совсем ничего не боятся.

Пока не прекратилась стрельба, ребята не выглядывали из овина. Только под вечер вылезли из убежища. Солнце клонилось к горизонту. По небу медленно плыли облака.

Алеша посмотрел на свою рваную рубашку и вздохнул. Ох и попадет сегодня от матери! Лучше не показываться ей на глаза! Санька улыбался: он легко отделался на этот раз, ни одной царапины.

Совсем рядом прошумела солома, и кто-то тихо шепнул:

— Пить…

— Т-т-там кто-то есть, — с трудом произнес Петя, показывая на овин.

Санька попятился. Его черные глаза расширились. Он посмотрел на Петю, перевел взгляд на Алешу.

— П-поблазнило, — сказал он.

— Нет, там кто-то стонет, — возразил Петя.

— Поблазнило. Тебе всегда блазнит, — сердито бросил Алеша и решительно шагнул к овину. Присев на корточки у дверей, заглянул внутрь. Санька беспокойно топтался на месте, готовый в любую секунду дать стрекача.

— Ну вот, я говорил, что поблазнило, а ты…

— Ребята, ребята! — опять донеслось из овина.

Алеша резко отбросил нависшую на дыру солому и проскочил в овин.

В углу на почерневшей соломе лежал солдат. Правой рукой он крепко сжимал винтовку и что-то шептал пересохшими губами, плотно закрыв глаза.

— Дядь, тебе что? — спросил Алеша.

Солдат открыл рот и с жадностью стал глотать влажный воздух.

— Ребята, он пить хочет, — крикнул Алеша. — Принесите воды. Быстро!

Санька и Петя пустились к реке.

Добежав до каменистого берега Левенки, Санька остановился.

— Эх, и дураки мы, а в чем воды принесем? В ладонях?

— Ты, Санька, всегда как ошалелый. Не подумаешь и ну бежать, — сердито сказал Петя и, не оглядываясь, пустился домой.

Мать и бабушка сидели у сарая. Бабушка, как только увидела внука, начала ворчать:

— И где ты носишься? Кругом стреляют… Мать из-за тебя слезы льет.

Петя молча проскочил в избу, сунул за пазуху краюху хлеба, схватил туесок и выскочил в окно. Набрав из колодца воды, побежал на гумно.

Где-то в горах, не переставая, грохотали пушки. По Екатеринбургскому тракту двигались обозы, солдаты. С Базарного доносилась разухабистая песня:

По всему было видно, что красные не удержались в селе, отступили.

Возле овина Петька столкнулся с друзьями. Они тащили ведро воды. Поставив его, Санька отдышался.

— Ох и упарились. А тяжело-то как.

Петя взглянул на потное лицо Саньки и нахмурился.

— Не могли подождать, что ли?

Услышав шепот ребят, раненый произнес:

— Душно.

— Душно, — повторил Петя. И только сейчас ощутил, какой в овине затхлый, удушливый воздух.

Ребята подползли к раненому и осторожно стали поднимать. Он остановил их и попросил.

— Пить, дайте пить!

Петя схватил туесок и поднес к его губам. С жадностью, большими глотками пил солдат холодную воду, стуча зубами о стенки туеска.

Утолив жажду, слабым движением правой руки отстранил туесок.

— Ну вот полегчало. — Морщась от боли, он приподнял окровавленную руку. — Надо посмотреть, что тут делается.

— Дядь, дай я помогу.

Петя ловко снял с него засаленную гимнастерку. На руке обнажилась рана.

— Ребята, репейник тащите! Нажмем соку, зальем и тряпкой завяжем.

Санька и Алеша выскочили из овина.

— Ишь, как пробороздило, — спокойно заговорил солдат, осматривая рану, — матерый, видать, осколок приложился. Ну, да ничего, мужицкая кожа дубленая, все стерпит, а мясо нарастет, были бы кости.

— Дядь, тебе больно?

— Да не так, чтобы сильно, но пощипывает.

— Вот соком зальем — сразу полегчает. Каурко у нас накололся, большая рана была, так мы соком репейника вылечили. Дедушка залил два раза — и как рукой сняло.

Не прошло и минуты, в овин влетели запыхавшиеся Санька и Алеша.

Нажать соку из огромных репейных листьев не представляло труда. В опорожненный туесок закапала темно-зеленая жидкость. Петя стал осторожно смазывать рану.

Солдат поморщился.

— Больно? — спросил Петя.

— Пощипывает.

Алеша снял с себя полинялую ситцевую рубашку. «Все равно мамка будет ругаться. Лучше сказать, что на речке потерял», — решил он.

Алеша разорвал рубаху на широкие полоски и сунул ее Пете.

— Завязывай!

Когда рука была забинтована, все уселись в кружок.

— И как это меня угодило попасть сюда, — сокрушался солдат.

Алеша сидел чуть в стороне, с интересом разглядывая раненого. Он осмотрел все: побуревшие стоптанные ботинки, старые брюки, ремень. «У белых солдат новые ботинки, гимнастерки, а ремни не кожаные, а такие же зеленые, как и гимнастерки. «Значит, этот солдат красный».

Алеша несколько раз пытался заговорить, но солдат не обращал на него внимания. Наконец, Алеша не вытерпел:

— Дядь, а ты красный или белый?

Солдат улыбнулся.

— А вы за кого, за красных или за белых?

Санька потупился. Алеша молчал, не зная, как ответить. Выручил Петька. Он смело посмотрел на солдата:

— Мы, дядя, сами за себя.

— Вот как! Выходит, вам все равно, что красные, что белые?

Петя пожал плечами. Солдат в упор посмотрел на него.

— Хитришь, парень…

— Нечего нам хитрить, а вот ты хитришь. Красный ведь. Сразу видно…

— Вы вот что, ребята, красный или белый я, потом разберемся. А с казаками у меня нет дружбы. Куда бы уйти подальше отсюда? Местечко здесь не ахти какое. Нагрянут на гумно казаки — и нас за шиворот.

Санька присел на корточки.

— Мы в тайник тебя спрячем. Туда они не сунут носа. Пошли!

— Э, да вы, видать, стреляные воробьи. Понимаете, что к чему. Ну что ж, пошли в ваш тайник.

Ребята подхватили его под руки и повели в старый каменный пригон. Когда-то он был крыт тесом. Но тесовая крыша обветшала. Ее покрыли толстым слоем соломы. Между тесом и соломой образовались норы, здесь-то и прятались ребята. О существовании этих нор знали немногие. Доверившись ребятам, раненый проник в тайник по приставленной к стене лестнице.

— Лестницу надо убрать, а то заметят, — посоветовал он.

Санька спустился вниз, оттолкнул лестницу и через минуту влез обратно.

— Ты как сюда попал? — удивился солдат.

— На крышу зарод наметан, я с него спустился, — ответил Санька. — У нас и окно есть. Вот, — Санька раздвинул солому. В тайник скользнул луч света. Солдат осмотрелся.

— Местечко неплохое. Только сидеть тут долго я не могу.

Он ощупал на руке повязку, погладил зашибленную ногу и продолжал: — Отремонтировались мы вроде ничего. Малость отдохнем и…

Вспомнив о краюхе хлеба, Петя шлепнул себя ладонью по лбу.

— Эх, и ворона я! Хлеба принес, а сказать забыл. — Он сунул руку за пазуху. — Вот возьми, поешь.

Солдат взял хлеб, с благодарностью посмотрел на мальчика и стал есть, запивая водой. Потом он опять погладил ногу и поморщился.

— Ноет? — спросил Петя.

— Ноет, — сознался солдат.

— Тятька у нас зашиб ногу, ох, и здорово распухла. Мамка примочками лечила, шибко они помогают. Вот бы примочку сделать.

— А где у тебя тятька?

— На войну угнали… А где теперь — не знаю, нет писем давно.

— А ваши где? — обратился он к Саньке и Алеше.

— Алешкин на германской, а мой не знаю где, — не моргнув глазом, соврал Санька.

— У белых, наверно. Где же ему быть?

— Нет, к белякам его и пряниками не заманишь. Вон Петькин дед — и тот к красным ушел…

— Пряниками они не любят потчевать, а плетей не жалеют. Чуть что — и плеть.

— Мы видели, как они тетку Матрену стегали… Корову у нее угнали.

— Ну вот, а ты «пряники», — ответил солдат. Он доел кусок хлеба, собрал крошки и стряхнул их с ладони в рот. Поплотнее уселся, поднял голову вверх. Над зародом нависла темная ночь. В небе мигали звезды. От Левенки тянуло холодком. Солдат поежился.

— Ребята, идите-ка домой, а то вас потеряли. Переполох, наверно, дома. Да языки за зубами держите. Обо мне ни гу-гу. Поняли?

Санька обиделся:

— Чего не понять-то, не маленькие.

— Вот и я говорю: парни вы что надо. Идите, да завтра заглянуть не забудьте.

Выскочив из тайника, ребята незаметно пробрались на сенник к Алеше и, зарывшись в душистое сено, уснули вместе.