Прошло еще полгода. Наступила весна. Не успела зареченская беднота засеять свои делянки, на стене Народного дома появился лозунг: «Социалистическое отечество в опасности! Все на защиту Советов!»

Вечером у Ревкома собралось много народа. Митинг открыл дядя Ефим. Потом на трибуну поднялся дядя Игнат и сказал, что над Советами нависла угроза, но рабочие и крестьяне одолеют врагов. Затем выступил пильщик расторгуевской лесопилки. Он говорил, что пойдет на войну против всей мировой буржуазии и обязательно всех буржуев с Советской земли вытряхнет. Он еще не кончил выступать, а все закричали «ура!» Петя, Санька и Алеша тоже кричали «ура!» и больше всех хлопали в ладоши.

В эту ночь никто не спал. Фронтовики чистили винтовки, бабы пекли хлеб, чинили белье и укладывали его в холщовые мешки.

Утром с отрядом добровольцев Игнат уехал на фронт. Дядя Ефим организовал из рабочих расторгуевской лесопилки и зареченской бедноты дружину самообороны. День и ночь охраняла она подступы к селу. Но к Торговому подходили все новые банды белых. «Силенок мало, надо пока укрыться в лесу», — решил Ефим и увел свой отряд в горы…

Вся жизнь в Торговом пошла кувырком. Смолкли веселые песни. Перестали вечером собираться на завалинке старики, водить хороводы молодежь, табуниться детвора.

Кто-то пустил слух, что новый царь объявился. И пошли после этого разные толки и пересуды. Больше всех говорил ведерниковский приказчик. Он «под большим секретом» рассказывал мужикам:

— Я краем уха слышал, что в Сибири адмирал Колчак большую силу против большевиков собрал. Одних генералов больше тыщи к нему привалило, а офицеров и солдат — счету нет. Перевернется власть.

Все идет по божьему писанию. В библии сказано: когда брат на брата пойдет, явятся два коня, красный и белый, победит белый. А Колчак свою армию белой назвал.

…Как-то утром Петя проснулся от цоканья подков, стука колес и громких криков. Соскочил с полатей и вылетел на улицу. Санька сидел на заборе, возле толпились мальчишки. По переулку с криком и гиканьем скакали казаки. Когда они скрылись за поворотом, кто-то из ребят позвал:

— Айда на площадь! Наверно, митинг будет.

— Митинг, — передразнил Санька, спрыгнув с забора. — Не видишь, какое войско! Это тебе не красные… Митинг…

На улице Базарного конца было многолюдно: зажиточные мужики, поп, приказчики с иконами в руках встречали белых. Впереди с караваем хлеба и солонкой шел Расторгуев. Рядом — высокий, грузный, с сизо-багровым лицом и круглым, как мешок муки, животом купец Ведерников. Он старался не отстать от легкого на ногу лесопромышленника. Ему первому хотелось подойти к казачьему офицеру. Но офицер даже не посмотрел на хлеб-соль. Он зло сверкнул глазами и показал на волостное управление. Там развевался красный флаг.

— Сорвать!

Несколько человек бросились к высокому крыльцу волостной управы. А вскоре раздался треск, красное полотнище встрепенулось, как живое, и, прошумев в воздухе, упало к ногам богатеев.

Смуглое лицо Саньки покрылось густым румянцем. Даже оспинка, похожая на легкую снежинку, расплавилась. Санька нахмурился, сжал кулаки и рванулся. Петя схватил его за руку.

— Куда ты?

— Не видишь, что ли?

— Ну и дурак ты, Санька. Смотри, сколько беляков!

— А флаг?

— Молчи! — Петя крепко стиснул его руку и потянул из толпы.

Грянула музыка. На площади показалась первая колонна пехоты. Толпа качнулась и поплыла к церковной ограде. Петя с Санькой прижались к стене волостной управы. В нескольких шагах от них, втоптанный в песок, валялся красный флаг. Петя подбежал к крыльцу — и красное полотнище исчезло под самотканой рубашкой.

За углом волостной управы их встретил Алеша.

— К Левенке!

Они перебежали улицу, пронеслись подле лавки купца Ведерникова и свернули в переулок. Незаметно пробрались на гумно и юркнули под зарод.

Отдышавшись от быстрого бега, Петя поднял подол рубашки и вытащил флаг.

— Здесь спрячем. Только чур, не болтать.

— Не разболтаем, — ответил Санька.

— Ты, Санька, всегда так: «Не разболтаем»… А кто прошлым летом про ягодник рассказал?

— И про бельчат… — добавил Алеша. Санька насупился.

— То чепуха, а это флаг. Про него я никому не скажу.

— Побожись.

— Не буду божиться.

— Не будешь?

— Что зря божиться. Тятька говорит, нет бога… Я поклянусь.

— А чем ты поклянешься?

— А ты чем?

— Я? — Петя на минуту задумался, вспоминая бабушкины приговоры, но все они не подходили… Потом пододвинулся к друзьям и зашептал:

— Клянусь: если я разболтаю про флаг, то пусть поразит меня громовая стрела.

— Ладно, — согласился Санька, — только надо говорить не флаг, а тайна.

Спрятав флаг, друзья взялись за руки: «Клянусь; если я разболтаю тайну, то пусть поразит меня громовая стрела».

Забросав тайник соломой, они вышли из гумна. Пробежали по переулку и выскочили на улицу. Поднимая пыль, по ней тянулся обоз. У плетня толпились дети. Тут же была Нюрашка. Увидев Петю, она подбежала к нему.

— Это пушки? — Нюрашка показала на странные телеги.

— Какие тут пушки. Это котлы на колесах, в них кашу солдатам варят.

— А я думала пушки, — разочарованно протянула Нюрашка.

— Пушки вон там остановились, — подсказал паренек с белым хохолком на голове. — Пойдем, посмотрим.

Ватага ребят сорвалась с места.

Заречье было забито пушками, пулеметами, артиллерийскими повозками.

У Саньки задорно сверкнули глаза. Но тут кто-то громко крикнул:

— Эй, вы, голопятые! Туда нельзя!

Ребята нырнули под повозки и вскоре оказались на окраине Заречья.

— Смотрите, кони! — восхищенно произнес Санька. Он смело подошел к лошадям, осмотрел каждую и, как настоящий знаток, заявил:

— Вот эта карюха — рысак.

— Какой она рысак, — пренебрежительно бросил Алеша, — ноги у нее толстые.

— Рысак!

— У расторгуевского рысака ноги тонкие, шея длинная, голова кверху.

— Ты, Алеха, в лошадях ничего не понимаешь.

— Ну и пусть. Только это не рысак.

— А я говорю — рысак! — вспылил Санька. Он готов был броситься в драку…

— О-о-ох! Родненькие, да как я без коровы-то? Вон какая орава у меня, — заголосила где-то женщина.

Через кусты крапивы ребята побежали на крик. Трое чубатых казаков вели корову. За ними, обливаясь слезами, шла Кузнечиха.

— Солдатики, родненькие, одна она у меня кормилица. А ребятишек вон сколько ртов. Пожалейте, как я без коровы-то?

— Буренку, Буренку погнали-и-и, — вытирая грязным кулаком слезы, кричала девочка. — Мамка, не отдавай Буренку. Не отдавай!

Кузнечиха рванулась к корове и крепко уцепилась за рога.

— Отойди! — сквозь зубы процедил казак и наотмашь ударил женщину. Сын Кузнечихи налетел на обидчика.

— Ах, ты! Змееныш! — Казак со всего размаху полоснул мальчика плетью по лицу. Тот застонал, заохал и упал на дорогу. Санька стремительно бросился к Сереге, но тут же получил такую затрещину, что в глазах потемнело.

— Увели последнюю корову! — в отчаянии кричала Кузнечиха.

— Замолчи! — рявкнул казак и пнул ее в бок. Он бросил на Саньку испепеляющий взгляд:

— Погоди, гаденыш! Я тебя еще не так проучу!

После этого смотреть на пушки не хотелось. Понурив головы, ребята стали расходиться по домам. Сутулясь, шел по пыльному переулку Петя. Не глядя на друзей, он свернул в свой переулок. Молча зашел в избу. Дед сидел на лавке, обтирая тряпкой берданку. Закончив чистить ружье, он молча направился в пригон, запряг Каурку, бросил на телегу ружье, мешок с продуктами и прикрыл сверху соломой.

— Ты куда, дедушка? — спросил Петя.

— Открой ворота — вместо ответа сказал дед. — Следи здесь за домом.

Дед взялся за вожжи. Конь мотнул головой и вынес телегу за ворота.