Теплые мартовские дни принесли деду много хлопот. Он и Петька целыми днями возились у верстака. А все началось вот с чего. Как-то пришла к ним посумерничать солдатка Путинцева. Посидела, поговорила, собралась домой.

— Что говорить… Забор развалился. Да это еще полбеды. А вот горе, так горе: телега совсем рассыпалась. За дровами не на чем съездить.

— Ладно, подвези завтра, мы с внуком починим.

Не успели они отремонтировать телегу, пришла Кузнечиха: хомут у нее износился. У Степаниды Лыковой борона сломалась… Никому не отказывал дед, всем помогал. И вдруг у него разболелась спина. Он долго стонал, охал, грелся на печи, но спина не давала покоя.

— Вот ведь напасть… К скотине бы надо сходить…

— А что не сходить-то, сходим, — натягивая валенки, заспешил Петя. — Санька вон все делает сам…

— И я пойду, — высовываясь с полатей, захныкала Нюрашка.

— Помогай бабушке по хозяйству, один управлюсь, — решительно заявил Петя, направляясь к порогу.

Дверь неожиданно распахнулась. В избу влетел запыхавшийся Санька.

— Царя сбросили! — выпалил он.

— Типун тебе на язык! — шикнула на него бабка.

— Вот те крест! — Санька размашисто перекрестился в передний угол.

— Тише, пустомеля…

— Чего тише-то? — не унимался мальчишка. — Тятька на побывку приехал, а уж он не обманывает.

— Вот радость-то! — бабка засуетилась. — Пойду поговорю с ним, не видел ли он моего сына.

— Тятька с дядей Игнатом уже ушли. На лесопилку. Революцию делать.

— Да Игнат-то когда приехал?

— Чуть свет, вместе с тятькой, — ответил Санька и повернулся к другу: — Пойдем скорей, а то не успеем… Надо посмотреть, как революцию делают.

В воротах они столкнулись с Алешей.

— Бежим с нами!

— Петя, Петя! — стуча в окно, кричала бабка, но ребят словно ветром сдуло. Перемахнув через плетень, они свернули в узкий переулок. Отовсюду слышался скрип ворот, из оград выбегали бабы, старики, ребятишки… Что-то всколыхнуло затерянное в лесной глухомани село.

На главную улицу из соседнего переулка вышла большая группа людей.

— Петька, смотри, как идут, — Санька подтолкнул друга в бок.

Впереди колонны шагали два солдата. Это были дядя Игнат и Санькин отец Ефим Воронов.

Санькин отец обернулся к колонне и громко запел:

Вначале люди подпевали тихо: запоминали мелодию и слова. Но через несколько мгновений новая песня вольной птицей полетела по заснеженным улицам села.

Петя любил слушать песни и сам много знал их. В длинные зимние вечера, сумерничая, пели бабка, дед, мать. Грусть и тоску нагоняло их пение. Петя с головой укрывался старой шубой и засыпал тревожным сном под стон и плач песни.

Не такие слова были у новой песни. Они звали бороться, побеждать.

Реденькая колонна пильщиков уплотнялась, обрастала разноцветными полушалками, рваными армяками и полушубками. На задубелых от ветра и мороза лицах сияла радость. Даже набатный колокол, который прежде вселял страх и тревогу, звучал сейчас весело и призывно.

Впереди показалось высокое крыльцо волостной управы. В головных рядах прошел тревожный шепоток: «Староста… урядник на крыльце… От них добра не жди, угостят березовой кашей, как в девятьсот пятом году». Колонна замедлила шаг. До десятка мужиков Ямского конца свернуло в переулок. И вдруг над колонной раздались сильные голоса:

Как по команде, ряды выравнялись, и все подхватили:

Колонна шагнула на площадь. Урядник и староста юркнули в толпу мужиков Базарного конца. Санькин отец поднялся на крыльцо, повернулся к колонне и крикнул:

— Мужики, бабы, товарищи! Кончились наши муки. Царь сброшен!

— Царя сбросили? Да как-без царя-то? — спросил кто-то растерянно.

— А кто он тебе — кум или сват? Может, ты сумерничать к нему ходил?

Кто-то громко засмеялся.

— Нашел кого пожалеть…

— Хватит о царе, попил нашей кровушки, о войне, о войне сказывай, — кричали солдатки, — она нам как пятое колесо в телеге.

— Пусть Расторгуев и Ведерников воюют. Вон как на наших слезах раздобрели.

— Правильно! Война ни к чему нам, — подхватил дядя Ефим, — большевики так и говорят: «Долой войну!»

— А что это еще за большаки?

— Это такая партия рабочих и крестьян. Она горой стоит за бедного мужика.

Толпа приумолкла, прислушалась. А Ефим уже говорил о земле, о мировой революции, о буржуях и еще о чем-то. Петя почти не слушал. Он с нетерпением ждал, когда дядя Ефим и дядя Игнат начнут революцию делать. Наконец ему надоело стоять. Он толкнул Саньку в бок.

— Санька, когда революцию будут делать?

На крыльце появилось несколько солдат и рабочих расторгуевских лесопилок. Игнат нес портрет царя.

— Батюшки, да что это они делают? — простонал кто-то, когда, размахнувшись, Игнат бросил портрет под ноги мужиков. Вслед за царем неуклюже кувыркнулся в воздухе двуглавый орел.

— Видал, как царя спихнули? — спросил Санька.

— Царь — это что. А вот орел шлепнулся что надо. Даже одна голова отломилась.

Игнат обвел взглядом толпу и не сказал, а крикнул:

— Товарищи! Царю мы по шапке дали. Правильно это или нет?

— Правильно, что тут неправильно-то.

— Ну, а коль правильно, то на старосту и урядника что смотрим?

Поднялся шум, крик. Трудно было разобрать, одобряют предложение Игната или нет. Но вот в шуме и крике отчетливо выделились слова: «Сбросить старосту, а урядника по загривку — и на все четыре стороны».

— Проснулись! Урядник не дурнее нас, его на тройке не догонишь. Пока мы тут галдели, он тягу дал.

— Ефима Воронова старостой поставить. Ефима!

— Игната. Игната! — кричали другие.

— Совет, Совет, как в городе, выбрать, — настойчиво требовали рабочие лесопилок и лесорубы.

Торговчане избрали свой первый Совет.

Прошло несколько месяцев. Минуло жаркое лето. Вот уже прошумела дождями осень.

Но ни дождь, ни ветер — ничто не удерживало ребят дома. Чуть свет они бежали к Народному дому. Там для них всегда находилось дело: то прибивали революционные лозунги, то залазили на колокольню и гулом набатного колокола сзывали народ на митинг. Со всей пылкостью юной души погрузились они в кипучий водоворот новой жизни.

Но сегодня Петька прибежал домой засветло и сразу же собрался спать.

— Утром митинг. Надо рано вставать.

Дед внимательно посмотрел на внука, пожевал беззубым ртом.

А о чем говорить-то будут?

— О лесах, еланях и лугах, — ответил Петя и юркнул на полати.

Уснули бабушка, мать и Нюрашка. А дед всю ночь ворочался с боку на бок. Разбередил внук старую рану. Крепко задумался старик о земле-кормилице. Вспомнил свою тяжелую жизнь. Много пришлось ему испытать: работал лесорубом, сплавщиком, промышлял и на золотых приисках. Мечтал приобрести клочок земли. Но как ни бился, скопить денег так и не смог.

Поднявшись чуть свет, дед долго возился с сапогами, смазывал их березовым дегтем. Потом надел новую рубаху, подпоясался красным пояском, накинул на плечи армяк, причесал волосы и подошел к полатям.

— Петя!.. Вставай…

— Не тронь! Пусть спит, а то и так целыми днями носится, — проворчала бабка.

Но Петя уже проснулся. Он быстро слез с полатей и начал умываться.

— С ума сошел, старый, — прикрикнула на деда бабка, — сидел бы дома. А то ни свет ни заря на сходку.

— Молчи, старуха, сегодня о земле будут говорить. Ежели мир порешит — поделим.

На площади, куда они пришли, толпился народ. Дед приподнял картуз.

— Здорово живете!

— О чем говорить-то будут? — спросил кто-то.

— У власти большевики затвердились, так земельку надумали делить, — ответил сухопарый мужик. И, немного помолчав, добавил: — Я смекаю так: монастырскую земельку к обществу надо прирезать.

Дед потоптался на месте:

— Расторгуевскую можно промеж себя разделить, а как с монастырской быть? Супротив бога как-то не пристало идти. Поглядим, что мир скажет.

— Товарищи! Мужики! — донеслось с трибуны.

Петя прислушался, попытался заглянуть на трибуну, но мешали рваные армяки и шинели.

— Покосы, покосы надо делить!

— Землю, землю! — гудело на площади.

Вдруг все смолкло. Один мужик поднял руку, за ним второй, третий… Петька не понял, для чего это делается, но тоже поднял руку. Когда дядя Ефим сказал: «Большинством голосов принято», руки опустились, и все враз заговорили. «А что если на ограду влезть?» — подумал Петька и бросился к забору, который, словно воробьями, был облеплен ребятишками. Выбрав свободное место, вскарабкался на ограду.

Между Игнатом и дядей Ефимом стоял человек в кожаной куртке. У Пети радостно забилось сердце. Ему показалось, что это дядя Андрей… Спрыгнув с забора, Петька протиснулся поближе к трибуне и стал во все глаза смотреть на человека. Нет, не дядя Андрей… Оратор в это время случайно взглянул на Петю, на его удивленные глаза, раскрытый рот и… подмигнул…

Петя улыбнулся в ответ. На душе у него стало легко и весело.