Сен­тябрь в Москве сто­ял зо­ло­той и про­зрач­ный. Осень не то­ро­пи­лась с до­ждя­ми, и солн­це гре­ло ещё по­чти по-лет­не­му. Мы с Мар­ком си­де­ли на мо­ей кухне — тес­ной, за­став­лен­ной ба­ноч­ка­ми с ки­стя­ми и за­сох­ши­ми тю­би­ка­ми ак­ри­ла, — и пи­ли ко­фе. Вер­нее, я пи­ла, а Марк дер­жал чаш­ку в ру­ке и смот­рел в ок­но с та­ким вы­ра­же­ни­ем ли­ца, с ка­ким смот­рят на ста­рую фо­то­гра­фию.

— О чём ду­ма­ешь? — спро­си­ла я.

— О том, что че­рез ме­сяц у ме­ня га­стро­ли в Пи­те­ре, — от­ве­тил он, не обо­ра­чи­ва­ясь. — И я не хо­чу ехать один.

Я чуть не по­перх­ну­лась ко­фе. За три ме­ся­ца по­сле на­шей фаль­ши­вой сва­дьбы мы ви­де­лись каж­дый день. Ино­гда зав­тра­ка­ли вме­сте, ино­гда ужи­на­ли, ино­гда про­сто си­де­ли в ти­шине, по­ка я ри­со­ва­ла, а он чи­тал оче­ред­ной сце­на­рий. Но сло­во «га­стро­ли» про­зву­ча­ло как при­гла­ше­ние в дру­гую жизнь. В ту, где он — ве­ду­щий ак­тёр, а я — не про­сто со­сед­ка, а кто-то боль­ший.

— У ме­ня за­ка­зы, — ска­за­ла я, ста­ра­ясь, что­бы го­лос зву­чал ров­но. — Се­рия ил­лю­стра­ций для из­да­тель­ства. Дед­лайн че­рез три неде­ли.

— Возь­ми план­шет. Бу­дешь ри­со­вать в го­сти­ни­це, — он по­вер­нул­ся ко мне, и в его се­рых гла­зах сно­ва за­пля­са­ли те са­мые опас­ные ис­кор­ки, ко­то­рые я так хо­ро­шо изу­чи­ла. — Ясе­не­ва, я при­гла­шаю те­бя. Не как со­сед­ку. Не как на­ни­ма­те­ля. Как жен­щи­ну, без ко­то­рой я, ка­жет­ся, ра­зу­чил­ся за­сы­пать.

В кухне по­вис­ла ти­ши­на. Гам­лет, дрых­нув­ший на под­окон­ни­ке, при­от­крыл один глаз, оце­нил об­ста­нов­ку и сно­ва за­крыл. Дра­ма его не впе­чат­ли­ла.

— Ты сно­ва иг­ра­ешь? — спро­си­ла я ти­хо.

— Нет, — он по­ста­вил чаш­ку и по­до­шёл ко мне. — Ко­гда я иг­раю, у ме­ня го­лос зву­чит ина­че. Ты же зна­ешь.

Я зна­ла. За эти три ме­ся­ца я изу­чи­ла его ин­то­на­ции как нот­ную гра­мо­ту. «Доб­рое утро» с лёг­кой хри­пот­цой озна­ча­ло, что он не спал до трёх, ре­пе­ти­руя мо­но­лог. «Ясе­не­ва» с на­жи­мом на первую «е», что он раз­дра­жён. А ко­гда он го­во­рил ти­хо, по­чти шё­по­том, с па­у­за­ми меж­ду сло­ва­ми — он не иг­рал. Ни­ко­гда.

— Хо­ро­шо, — ска­за­ла я. — Я по­еду.

Он улыб­нул­ся сво­ей ред­кой улыб­кой, ко­то­рая всё ещё за­ста­ва­ла ме­ня врас­плох. И по­це­ло­вал в ма­куш­ку.

— То­гда ре­ше­но. Гастро­ли, ты, я и Гам­лет.

— Гам­ле­та не возь­мут в го­сти­ни­цу, — на­пом­ни­ла я.

— Гам­ле­та возь­мут ку­да угод­но, — воз­ра­зил Марк. — Он уже пе­ре­жил од­ну сва­дьбу и за­слу­жил пра­во на куль­тур­ный от­дых.

Гам­лет, услы­шав своё имя, ле­ни­во мявк­нул. Ка­жет­ся, на этот раз одоб­ри­тель­но.

Сле­ду­ю­щие три неде­ли про­ле­те­ли как один день. Я ра­бо­та­ла над ил­лю­стра­ци­я­ми, за­пер­шись в сво­ей квар­ти­ре-ма­стер­ской, и вы­би­ра­лась на­ру­жу толь­ко ра­ди ко­фе и Мар­ка. Он при­хо­дил каж­дый ве­чер, ино­гда с про­дук­та­ми, ино­гда с цве­та­ми, ино­гда с ду­рац­кой ис­то­ри­ей о том, как ре­жис­сёр сно­ва пе­ре­пи­сал фи­нал. Мы ужи­на­ли, спо­ри­ли о кни­гах, смот­ре­ли ста­рые филь­мы. Один раз я за­сну­ла у него на пле­че, и он про­си­дел непо­движ­но два ча­са, что­бы не раз­бу­дить. Я узна­ла об этом толь­ко утром, ко­гда уви­де­ла его за­стыв­шее пле­чо и ви­но­ва­тое вы­ра­же­ние ли­ца.

— Ты невоз­мож­ный че­ло­век.

— Ты по­вто­ря­ешь это каж­дый день, и каж­дый день я убеж­да­юсь, что ты пра­ва.

Это бы­ло сча­стье. Ти­хое, по­все­днев­ное, без со­фи­тов и зри­те­лей. И от это­го ещё бо­лее на­сто­я­щее.

За неде­лю до отъ­ез­да слу­чи­лось сра­зу два со­бы­тия. Во-пер­вых, я за­кон­чи­ла ил­лю­стра­ции и по­лу­чи­ла на по­чту вос­тор­жен­ный от­зыв из­да­те­ля — он хо­тел ещё се­рию, и это озна­ча­ло, что бли­жай­шие пол­го­да я обес­пе­че­на ра­бо­той. Во-вто­рых, по­зво­ни­ла Эми­лия Ль­вов­на.

— До­ро­гая моя, — про­скри­пе­ла она в труб­ку, — у ме­ня к вам раз­го­вор.

Мы встре­ти­лись в том же ка­фе на Пат­ри­ар­ших, где она ко­гда-то вру­чи­ла мне ви­зит­ку. Эми­лия Ль­вов­на, вер­ная се­бе, бы­ла в шляп­ке с ис­кус­ствен­ной ба­боч­кой и с неиз­мен­ным бо­ка­лом хе­ре­са.

— Маль­чик мой, — она взя­ла Мар­ка за ру­ку, — я тут на­ве­ла справ­ки. В Лен­со­ве­те те­бя взя­ли с вос­тор­гом, но на сле­ду­ю­щий се­зон пла­ни­ру­ют ста­вить «Ко­ро­ля Ли­ра». Им ну­жен Эд­мунд. Пла­стич­ный, слож­ный, ха­риз­ма­тич­ный. Я ска­за­ла, что у ме­ня есть кан­ди­дат.

Марк по­блед­нел.

— Эми­лия Ль­вов­на...

— Мол­чи, — от­ре­за­ла она. — Я не за­кон­чи­ла. Ты семь лет ждал. Ты пе­ре­жил пре­да­тель­ство, за­бве­ние и тре­тье­го страж­ни­ка сле­ва. Ты го­тов. И ес­ли ты сей­час ска­жешь, что не спра­вишь­ся, я стук­ну те­бя тро­стью.

Я по­смот­ре­ла на Мар­ка. Он смот­рел на ста­ру­ху так, слов­но она толь­ко что объ­яви­ла о при­бы­тии ино­пла­не­тян.

— Я... — он сглот­нул. — Я да­же не знаю, что ска­зать.

— Ска­жи «спа­си­бо, Эми­лия Ль­вов­на, я вас обо­жаю», — под­ска­за­ла я.

— Спа­си­бо, Эми­лия Ль­вов­на, — по­вто­рил он по­слуш­но. — Я вас обо­жаю.

— Вот так-то луч­ше, — ста­ру­ха про­си­я­ла и под­ня­ла бо­кал. — За те­атр. И за вас, го­луб­ки. Вы — луч­шее, что слу­чи­лось на той ду­рац­кой сва­дьбе.

Пи­тер встре­тил нас до­ждём. Мел­ким, про­тив­ным, тем са­мым, ко­то­рый про­би­ра­ет­ся за ши­во­рот и за­став­ля­ет ку­тать­ся в шар­фы. Но мне бы­ло всё рав­но. Мы по­се­ли­лись в ма­лень­ком оте­ле на Мой­ке. Гам­ле­та дей­стви­тель­но взя­ли, по­то­му что ад­ми­ни­стра­тор­ша ока­за­лась те­ат­рал­кой и узна­ла Мар­ка по афи­ше. Кот, осо­знав свою зна­чи­мость, немед­лен­но ок­ку­пи­ро­вал крес­ло в но­ме­ре и при­сту­пил к ин­спек­ции ми­ни-ба­ра.

— Ес­ли он раз­де­рёт што­ры, отель вы­ста­вит нам счёт, — пре­ду­пре­ди­ла я.

— Ес­ли он раз­де­рёт што­ры, я вы­чту это из его ло­со­се­во­го бюд­же­та, — па­ри­ро­вал Марк, раз­би­рая че­мо­дан.

Гастроль­ный гра­фик ока­зал­ся плот­ным. Три спек­так­ля в неде­лю, ре­пе­ти­ции, ин­тер­вью, встре­чи со зри­те­ля­ми. Марк про­па­дал в те­ат­ре с утра до ве­че­ра, а я си­де­ла в но­ме­ре с план­ше­том, ри­со­ва­ла но­вые ил­лю­стра­ции и жда­ла его. Ино­гда, ко­гда вы­па­дал сво­бод­ный ве­чер, мы гу­ля­ли по го­ро­ду — по на­бе­реж­ным, по кры­шам (у Мар­ка об­на­ру­жил­ся зна­ко­мый, ко­то­рый во­дил экс­кур­сии), по ма­лень­ким ко­фей­ням, спря­тан­ным во дво­рах-ко­лод­цах.

Од­на­ж­ды, стоя на мо­сту над ка­на­лом Гри­бо­едо­ва, он вдруг ска­зал:

— Зна­ешь, я ведь мог бы ни­ко­гда не узнать те­бя.

— В смыс­ле?

— В пря­мом. Два го­да ты жи­ла за стен­кой. Два го­да я слы­шал твою му­зы­ку, твой смех, твои ноч­ные бде­ния. И ни ра­зу не по­сту­чал про­сто так. Не спро­сил, как де­ла. Не пред­ло­жил ко­фе. Я был так за­нят сво­ей оби­дой на мир, что по­чти про­пу­стил те­бя.

Я взя­ла его под ру­ку и при­жа­лась ще­кой к пле­чу.

— Но ты же не про­пу­стил.

— Чу­дом, — он усмех­нул­ся. — Спа­си­бо Вла­ду и Аде­лине. Ни­ко­гда не ду­мал, что ска­жу это, но их сва­дьба — луч­шее, что со мной слу­чи­лось.

— Их сва­дьба — луч­шее, что слу­чи­лось и со мной, — со­гла­си­лась я. — По­то­му что ина­че я бы ещё год на­би­ра­лась храб­ро­сти, что­бы про­сто по­сту­чать в твою дверь.

Он оста­но­вил­ся и по­смот­рел на ме­ня.

— Ты прав­да со­би­ра­лась по­сту­чать?

— Прав­да, — при­зна­лась я. — У ме­ня был план. Я хо­те­ла по­про­сить у те­бя со­ли. Ба­наль­но, знаю. Но дру­гих по­во­дов не при­ду­ма­ла.

Он гром­ко за­сме­ял­ся на весь мост, так что про­хо­жие обер­ну­лись.

— Со­ли? Ты хо­те­ла по­зна­ко­мить­ся со мной че­рез соль?

— Это клас­си­ка!

— Это ка­та­стро­фа, Ясе­не­ва, — он всё ещё сме­ял­ся. — У ме­ня нет со­ли. Я не го­тов­лю. Я ем толь­ко пас­ту и за­ка­зы­ваю пиц­цу. Твой план про­ва­лил­ся бы с трес­ком.

— Но он не по­на­до­бил­ся, — на­пом­ни­ла я. — По­то­му что ты сам от­крыл дверь.

Он пе­ре­стал сме­ять­ся. Посмот­рел на ме­ня дол­гим взгля­дом, в ко­то­ром чи­та­лось что-то но­вое. Неж­ность? Бла­го­дар­ность? Или то са­мое чув­ство, ко­то­рое мы оба по­ка не на­зы­ва­ли вслух.

— Ари­на, — ска­зал он ти­хо. — Я хо­чу, что­бы ты зна­ла. Ко­гда я вы­хо­жу на сце­ну, я иг­раю для те­бя. Да­же ес­ли ты не в за­ле. Да­же ес­ли ты в го­сти­ни­це, за три ки­ло­мет­ра, с план­ше­том и Гам­ле­том на ко­ле­нях. Я всё рав­но иг­раю для те­бя.

У ме­ня за­щи­па­ло в но­су. Я хо­те­ла от­ве­тить что-то ум­ное, до­стой­ное мо­мен­та, но вме­сто это­го про­сто вста­ла на цы­поч­ки и по­це­ло­ва­ла его. Пря­мо на мо­сту, под до­ждём, на гла­зах у экс­кур­си­он­ной груп­пы, ко­то­рая как раз про­хо­ди­ла ми­мо.

Кто-то из ту­ри­стов за­ап­ло­ди­ро­вал. Марк, не пре­ры­вая по­це­луя, по­ка­зал им боль­шой па­лец.

Пре­мье­ра «Ко­ро­ля Ли­ра» бы­ла на­зна­че­на на де­кабрь. Марк про­па­дал на ре­пе­ти­ци­ях, воз­вра­щал­ся вы­мо­тан­ный, с со­рван­ным го­ло­сом, но с го­ря­щи­ми гла­за­ми. Я ни­ко­гда не ви­де­ла его та­ким одер­жи­мым, го­лод­ным до ра­бо­ты, до ро­ли, до сце­ны. Это пу­га­ло и вос­хи­ща­ло од­но­вре­мен­но.

— Я бо­юсь, — при­знал­ся он од­на­жды но­чью, лё­жа в тем­но­те на­ше­го но­ме­ра. — Бо­юсь, что не справ­люсь. Что всё по­вто­рит­ся. Что я сно­ва со­рвусь.

Я по­вер­ну­лась к нему и по­ло­жи­ла ла­донь на грудь, где би­лось его серд­це — быст­ро и сбив­чи­во.

— То­гда я ска­жу те­бе то, что ты сам го­во­рил мне в по­ме­стье. Ле­ген­ды тре­щат все­гда. Во­прос в том, что мы де­ла­ем даль­ше. Ты не один, Марк. У те­бя есть я. И Гам­лет. В ос­нов­ном Гам­лет, ко­неч­но, но я то­же что-то зна­чу.

Он ти­хо рас­сме­ял­ся в тем­но­те. На­крыл мою ла­донь сво­ей.

— Ты зна­чишь всё, Ясе­не­ва. Ты да­же не пред­став­ля­ешь, как мно­го ты зна­чишь.

Де­кабрь на­сту­пил быст­рее, чем мы ожи­да­ли. Москва за­ме­ло сне­гом, те­атр си­ял ог­ня­ми, и в день пре­мье­ры я сто­я­ла за ку­ли­са­ми, сжи­мая в ру­ках про­грамм­ку. На этот раз ме­ня пу­сти­ли в свя­тая свя­тых, бла­го­да­ря Эми­лии Ль­вовне и но­во­му ста­ту­су Мар­ка.

Он сто­ял в гри­мёр­ке, уже в ко­стю­ме Эд­мун­да — тём­но-си­ний кам­зол, вы­со­кие са­по­ги, во­ло­сы со­бра­ны в хвост. Вы­гля­дел он как пи­рат, со­шед­ший со стра­ниц Сти­вен­со­на. И был бле­ден как по­лот­но.

— Ты спра­вишь­ся, — ска­за­ла я, по­прав­ляя ему во­рот­ник. — Ты иг­рал Гам­ле­та. Ты иг­рал тре­тье­го страж­ни­ка сле­ва. Ты иг­рал мо­е­го му­жа пе­ред тол­пой сно­бов. Эд­мунд по срав­не­нию с этим — лёг­кая про­гул­ка.

— Ты невоз­мож­ная жен­щи­на, — про­шеп­тал он, но угол­ки его губ дрог­ну­ли.

— Знаю. Иди и по­рви этот зал.

Он по­це­ло­вал ме­ня — быст­ро, жад­но, слов­но пы­тал­ся на­брать­ся сме­ло­сти, — и ушёл на сце­ну.

Спек­такль длил­ся три ча­са. Я про­сто­я­ла за ку­ли­са­ми все три ча­са, бо­ясь ды­шать. Я ви­де­ла, как он вы­хо­дит в свет со­фи­тов, как его го­лос за­пол­ня­ет зал, как зри­те­ли по­да­ют­ся впе­рёд, за­хва­чен­ные его иг­рой. Он был ве­ли­ко­ле­пен. Он был рож­дён для этой сце­ны.

Ко­гда Эд­мунд пал, сра­жён­ный бра­том, в за­ле по­вис­ла мёрт­вая ти­ши­на. А по­том шквал ап­ло­дис­мен­тов. Лю­ди вста­ва­ли. Кри­ча­ли «бра­во». Бро­са­ли цве­ты.

Я ви­де­ла, как Марк вы­хо­дит на по­клон — взъеро­шен­ный, пот­ный, счаст­ли­вый до невоз­мож­но­сти. Его гла­за ис­ка­ли ко­го-то в тол­пе. И на­шли ме­ня.

Он улыб­нул­ся той са­мой улыб­кой, ко­то­рую я впер­вые уви­де­ла в ко­ри­до­ре на­шей ста­рой квар­ти­ры. Хищ­ной. Пред­вку­ша­ю­щей. И по­че­му-то очень, очень тёп­лой.

По­сле спек­так­ля бы­ла ве­че­рин­ка в те­ат­раль­ном бу­фе­те. Шам­пан­ское, по­здрав­ле­ния, вспыш­ки фо­то­ка­мер. Мар­ка окру­жи­ли жур­на­ли­сты, кол­ле­ги, по­клон­ни­ки. Я сто­я­ла в сто­роне, по­тя­ги­вая сидр, и смот­ре­ла на него с чув­ством, ко­то­ро­му по­ка не на­хо­ди­ла на­зва­ния. Гор­дость? Сча­стье? Лю­бовь?

— Ну что, Ясе­не­ва, — раз­дал­ся зна­ко­мый го­лос за спи­ной.

Я обер­ну­лась. Эми­лия Ль­вов­на, ве­ли­ко­леп­ная в ве­чер­нем пла­тье цве­та мар­са­ла, сто­я­ла с бо­ка­лом хе­ре­са и лу­ка­во улы­ба­лась.

— Эми­лия Ль­вов­на! — я об­ня­ла её. — Вы при­е­ха­ли!

— Ра­зу­ме­ет­ся, — она по­хло­па­ла ме­ня по спине. — Не каж­дый день твой про­те­же иг­ра­ет пре­мье­ру в глав­ном те­ат­ре стра­ны. Кста­ти, вы с Мар­ком, ка­жет­ся, те­перь на­сто­я­щая па­ра?

Я кив­ну­ла, чув­ствуя, как крас­нею.

— Дав­но по­ра, — кив­ну­ла ста­ру­ха. — Я уж ду­ма­ла, вы до пен­сии бу­де­те хо­дить во­круг да око­ло. Кста­ти, я тут при­смот­ре­ла вам чу­дес­ную квар­тир­ку на Чи­стых пру­дах. Две ком­на­ты, боль­шая кух­ня, вид на во­ду. И глав­ное, сте­ны тол­стые. Со­се­ди не бу­дут слы­шать ва­ши... ре­пе­ти­ции.

Она под­миг­ну­ла, и я за­сме­я­лась, са­ма не зная от че­го — от сму­ще­ния или от сча­стья.

— Мы по­ду­ма­ем, — по­обе­ща­ла я.

— Ду­май­те быст­рее, — по­со­ве­то­ва­ла она. — Вам обо­им дав­но по­ра съе­хать­ся. И Гам­ле­ту ва­ше­му ну­жен про­стор. Он, бед­ня­га, за­слу­жил от­дель­ную ком­на­ту по­сле все­го, что вы с ним пе­ре­жи­ли.

Позд­но но­чью мы вер­ну­лись до­мой. В на­шу ста­рую квар­ти­ру с кар­тон­ны­ми сте­на­ми, где пах­ло ко­фе и ак­ри­лом. Гам­лет спал на крес­ле, рас­ки­нув ла­пы. Марк си­дел на по­лу, при­сло­нив­шись спи­ной к ди­ва­ну, и вер­тел в ру­ках те­ат­раль­ную про­грамм­ку.

— Я сде­лал это, — ска­зал он ти­хо. — Я прав­да сде­лал это.

— Ты сде­лал это, — под­твер­ди­ла я, са­дясь ря­дом на пол. — И зал пла­кал. Я же го­во­ри­ла.

— Ты все­гда пра­ва, — он по­вер­нул­ся ко мне. — Слу­шай, Ясе­не­ва. У ме­ня есть пред­ло­же­ние.

— Опять де­ло­вое? — я изо­гну­ла бровь. — Три­ста пять­де­сят ты­сяч и ло­сось для ко­та?

— Нет, — он по­ка­чал го­ло­вой, и в его гла­зах сно­ва по­явил­ся тот са­мый блеск, ко­то­рый обе­щал при­клю­че­ния. — На этот раз став­ки вы­ше.

Я за­мер­ла.

— Да­вай съе­дем­ся, — ска­зал он. — Се­рьёз­но. Не так, как сей­час — че­рез стен­ку, с пе­ре­клич­кой по ба­та­ре­ям. А по-на­сто­я­ще­му. Од­на квар­ти­ра. Од­на жизнь. Од­на кро­вать, — он по­ко­сил­ся на Гам­ле­та, — ко­то­рую мы бу­дем де­лить с этим пу­ши­стым дик­та­то­ром.

Я мол­ча­ла.

— Ес­ли ты не го­то­ва, я пой­му, — быст­ро до­ба­вил он. — Я не дав­лю. Про­сто я по­нял, что боль­ше не хо­чу жить че­рез стен­ку. Я хо­чу жить с то­бой. Ря­дом. Вме­сте.

Я про­тя­ну­ла ру­ку и взя­ла его ла­донь.

— Ты невоз­мож­ный че­ло­век, Марк Вет­ров, — ска­за­ла я. — И да. Да­вай съе­дем­ся.

Он вы­дох­нул, слов­но всё это вре­мя не ды­шал. А по­том за­сме­ял­ся и при­тя­нул ме­ня к се­бе.

— Зна­чит, ре­ше­но. Квар­ти­ра на Чи­стых пру­дах. Или лю­бая дру­гая. Глав­ное, что­бы там бы­ли тол­стые сте­ны.

— За­чем нам тол­стые сте­ны?

— Что­бы со­се­ди не жа­ло­ва­лись, ко­гда мы ре­пе­ти­ру­ем, — он по­це­ло­вал ме­ня в ви­сок. — У нас, зна­ешь ли, впе­ре­ди ещё мно­го ро­лей.

Гам­лет при­от­крыл один глаз, оце­нил сце­ну и фырк­нул. Ка­жет­ся, на этот раз одоб­ри­тель­но.

Че­рез год, хо­лод­ным ян­вар­ским утром, я сто­я­ла на по­ро­ге на­шей но­вой квар­ти­ры с клю­ча­ми в ру­ке. Марк за­но­сил ко­роб­ки, Гам­лет об­сле­до­вал тер­ри­то­рию, а в ок­на лил­ся тот са­мый про­зрач­ный зим­ний свет, ко­то­рый бы­ва­ет толь­ко в Москве.

На хо­ло­диль­ни­ке, при­жа­тая маг­ни­том в ви­де ко­та, ви­се­ла афи­ша: «Те­атр име­ни Лен­со­ве­та. КОРОЛЬ ЛИР. В ро­ли Эд­мун­да — Марк Вет­ров». Ря­дом — моя ил­лю­стра­ция к но­вой кни­ге, толь­ко что вы­шед­шей в из­да­тель­стве. А меж­ду ни­ми — фо­то­гра­фия с на­шей на­сто­я­щей сва­дьбы: ма­лень­кая це­ре­мо­ния, толь­ко мы, Эми­лия Ль­вов­на в ка­че­стве сви­де­те­ля и Гам­лет в гал­сту­ке-ба­боч­ке. (Гал­стук он, ко­неч­но, со­драл че­рез пять ми­нут, но фо­то­граф успел пой­мать мо­мент).

— Ясе­не­ва, — по­звал Марк из кух­ни, — где ты по­ста­ви­ла ко­фе?

— В верх­нем ящи­ке, как все­гда!

— Там нет! Ты сно­ва его пе­ре­ста­ви­ла!

— Я не пе­ре­став­ля­ла! Это Гам­лет!

Гам­лет, услы­шав своё имя, мявк­нул из глу­би­ны ко­ри­до­ра. Ка­жет­ся, на этот раз оскорб­лён­но.

Я за­сме­я­лась и по­шла на кух­ню. Марк сто­ял у от­кры­то­го ящи­ка с бан­кой ко­фе в ру­ке и вы­ра­же­ни­ем «я знал, что она здесь» на ли­це.

— На­шёл, — объ­явил он. — Твоя взя­ла.

— Все­гда моя, — я об­ня­ла его со спи­ны и уткну­лась но­сом в пле­чо.

Он по­вер­нул­ся, об­нял ме­ня в от­вет и вздох­нул ку­да-то в ма­куш­ку.

— Зна­ешь, что я по­нял? — спро­сил он.

— Что?

— Что на­ша ис­то­рия на­ча­лась с фаль­ши­во­го му­жа, а за­кон­чи­лась на­сто­я­щим. И это луч­ший сце­на­рий, ко­то­рый я ко­гда-ли­бо иг­рал.

— Это не сце­на­рий, — я под­ня­ла го­ло­ву и по­смот­ре­ла ему в гла­за. — Это жизнь.

— То­гда, — он улыб­нул­ся, — это луч­шая жизнь, ко­то­рую я ко­гда-ли­бо жил.

И по­це­ло­вал ме­ня. А за ок­ном шёл снег — круп­ный, пу­ши­стый, обе­ща­ю­щий дол­гую зи­му и ещё бо­лее дол­гое сча­стье.