Ут­ро на­ча­лось с во­ен­но­го со­ве­та. Мы си­де­ли на тер­ра­се на­ше­го но­ме­ра — я, Марк и Гам­лет, ко­то­рый ве­ли­че­ствен­но вос­се­дал на пе­ри­лах, как пол­ко­во­дец, обо­зре­ва­ю­щий по­ле бит­вы. Пе­ред на­ми сто­я­ли три чаш­ки: ко­фе для ме­ня, чёр­ный чай для Мар­ка и блюд­це с ло­со­сем для его ве­ли­че­ства. Чет­вёр­тым участ­ни­ком со­ве­та был блок­нот, в ко­то­ром мы пы­та­лись пе­ре­пи­сать на­шу ле­ген­ду так, что­бы она вы­дер­жа­ла лю­бые про­вер­ки.

— Итак, — Марк от­хлеб­нул чай и по­мор­щил­ся, — что мы име­ем? Влад зна­ет, что я не иг­рал Гам­ле­та и что тво­ей пер­со­наль­ной вы­став­ки не бы­ло. Что ещё он мо­жет рас­ко­пать?

— Он упо­ми­нал, что на­во­дил справ­ки о те­ат­ре, — я по­тёр­ла ви­сок, в ко­то­ром на­чи­на­ла пуль­си­ро­вать го­лов­ная боль. — Ес­ли он по­ро­ет­ся глуб­же, то узна­ет, что мы со­се­ди. И то­гда всё, ле­ген­да рух­нет окон­ча­тель­но.

— Зна­чит, нуж­но сде­лать так, что­бы прав­да ста­ла на­шей ле­ген­дой, — Марк за­дум­чи­во по­сту­чал паль­ца­ми по сто­лу. — Мы дей­стви­тель­но со­се­ди. Мы дей­стви­тель­но по­зна­ко­ми­лись не на вы­став­ке. Мы долж­ны при­ду­мать ис­то­рию, ко­то­рая бу­дет на­столь­ко близ­ка к ре­аль­но­сти, что её невоз­мож­но бу­дет опро­верг­нуть.

— И как же мы по­зна­ко­ми­лись? — я от­пи­ла ко­фе. — В лиф­те? На лест­нич­ной клет­ке? «При­вет, я твой но­вый со­сед, у те­бя не най­дёт­ся со­ли»?

— «У те­бя не най­дёт­ся ло­со­ся», — по­пра­вил ме­ня Марк с усмеш­кой. — Но во­об­ще... по­че­му бы и нет?

Он вдруг стал се­рьёз­ным и от­ста­вил чаш­ку.

— Слу­шай сю­да, Ясе­не­ва. Мы по­зна­ко­ми­лись пол­то­ра го­да на­зад, ко­гда ты пе­ре­еха­ла в свою квар­ти­ру. Я жил эта­жом вы­ше...

— Мы жи­вём на од­ном эта­же, — пе­ре­би­ла я.

— Не­важ­но. Эта­жом вы­ше. Ты за­ли­ва­ла со­се­дей сни­зу, по­то­му что за­бы­ла вы­клю­чить во­ду в ван­ной, а я при­шёл раз­би­рать­ся, по­то­му что сни­зу жи­ла моя ста­рая зна­ко­мая. Ты от­кры­ла дверь вся мок­рая, в ха­ла­те, с ки­сточ­кой в во­ло­сах и за­ора­ла на ме­ня, что я лом­люсь в чу­жую квар­ти­ру...

— Я не ору на лю­дей, — воз­му­ти­лась я.

— На ме­ня орёшь по­сто­ян­но, — па­ри­ро­вал он. — Не пе­ре­би­вай. Ты за­ора­ла на ме­ня. Я за­орал на те­бя. Мы ора­ли друг на дру­га пол­ча­са, а по­том ты за­пла­ка­ла, по­то­му что у те­бя был со­рван дед­лайн и ты не спа­ла трое су­ток, и я по­че­му-то не ушёл, а остал­ся и по­мог те­бе вы­чер­пать во­ду с по­ла. А по­том ты в бла­го­дар­ность сва­ри­ла мне ко­фе, и мы про­го­во­ри­ли до утра.

Я уста­ви­лась на него. В гор­ле вдруг пе­ре­сох­ло.

— От­ку­да ты зна­ешь про дед­лайн? — спро­си­ла я ти­хо. — И про то, что я не сплю, ко­гда ра­бо­таю?

Марк от­вёл гла­за. Сде­лал вид, что очень за­ин­те­ре­со­ван Гам­ле­том, ко­то­рый вы­ли­зы­вал ла­пу.

— Сте­ны тон­кие, — ска­зал он ней­траль­ным то­ном. — Я слы­шал, как ты ра­бо­та­ешь по но­чам. Ино­гда до трёх, ино­гда до че­ты­рёх. Ино­гда вклю­ча­ешь му­зы­ку ка­кую-то ин­стру­мен­таль­ную и ри­су­ешь под неё.

Я мол­ча­ла. Он слы­шал. Все эти два го­да он слы­шал, как я жи­ву за стен­кой. И ни ра­зу не ска­зал. И вче­ра, ко­гда я по­прав­ля­ла ему во­ло­сы за ужи­ном, и по­за­вче­ра, ко­гда он впер­вые на­звал ме­ня Ари­шей... он знал обо мне боль­ше, чем я ду­ма­ла.

— Хо­ро­шо, — ска­за­ла я на­ко­нец, от­во­дя взгляд. — Мы по­зна­ко­ми­лись так. А что даль­ше?

— А даль­ше, — он сно­ва стал де­ло­вым, — мы дру­жи­ли год. Луч­шие дру­зья. Я но­сил те­бе ко­фе, ты по­ка­зы­ва­ла мне свои ри­сун­ки. По­сте­пен­но друж­ба пе­ре­рос­ла в чув­ство. Три ме­ся­ца на­зад я при­знал­ся те­бе в люб­ви, и мы по­же­ни­лись. Без пом­пы, без го­стей. Толь­ко ты, я и твой кот.

— И Гам­лет, — по­пра­ви­ла я.

— Гам­лет — это я, — он изо­гнул бровь. — А кот — это Гам­лет. Вы с ума со­шли оба.

Я неволь­но улыб­ну­лась. Стран­но, но от этой ле­ген­ды мне ста­ло теп­лее, чем от преды­ду­щей. Мо­жет быть, по­то­му что она бы­ла по­чти прав­дой. Кро­ме той ча­сти, где он при­зна­ёт­ся в люб­ви.

— Зна­чит, те­перь мы — луч­шие дру­зья, ко­то­рые ста­ли му­жем и же­ной, — поды­то­жи­ла я. — Зву­чит... убе­ди­тель­но.

— Бо­лее чем, — кив­нул он. — Осо­бен­но ес­ли мы до­ба­вим де­та­лей. Я дол­жен знать о те­бе то, что зна­ет толь­ко близ­кий че­ло­век. А ты обо мне.

— На­при­мер?

— На­при­мер, — он чуть на­кло­нил­ся впе­рёд, и в его се­рых гла­зах за­пля­са­ли ис­кор­ки, — что ты бо­ишь­ся гро­зы. В про­шлом июле, ко­гда бы­ла силь­ная гро­за, ты пол­но­чи си­де­ла на кухне с вклю­чён­ным све­том. Я ви­дел из сво­е­го ок­на.

— Ты под­смат­ри­вал?! — я чуть не по­да­ви­лась ко­фе.

— Кон­ста­ти­ро­вал фак­ты, — невоз­му­ти­мо от­ве­тил он. — Со­сед­ская на­блю­да­тель­ность. А те­перь ты. Рас­ска­жи обо мне что-ни­будь, че­го не зна­ют по­сто­рон­ние.

Я за­ду­ма­лась. Что я во­об­ще зна­ла о Мар­ке Вет­ро­ве? Вор­чун. Ми­зан­троп. Лю­бит джаз. Иг­ра­ет в ка­ком-то ма­лень­ком те­ат­ре. Не­на­ви­дит лю­дей. Лю­бит ко­та.

— Ты ку­ришь, — ска­за­ла я вдруг. — Но ни­кто об этом не зна­ет. Ты вы­хо­дишь на по­жар­ную лест­ни­цу раз в неде­лю, по чет­вер­гам, в один­на­дцать ве­че­ра. У те­бя там при­пря­та­на пач­ка, и ты сто­ишь ров­но семь ми­нут, а по­том воз­вра­ща­ешь­ся. И ещё ты не лю­бишь джаз. Ты слу­ша­ешь его, ко­гда ра­бо­та­ешь, но твоя на­сто­я­щая му­зы­ка — это что-то дру­гое. Что имен­но, я не знаю, но ко­гда ты один, ты вклю­ча­ешь не Май­л­за Дэ­ви­са. Я слы­ша­ла.

Те­перь за­мол­чал он. Смот­рел на ме­ня дол­гим, стран­ным взгля­дом, и в этом взгля­де чи­та­лось что-то но­вое. Удив­ле­ние? Ува­же­ние? Или что-то бо­лее глу­бо­кое, че­му я по­ка не мог­ла по­до­брать имя.

— Шо­пен, — ска­зал он на­ко­нец. — Ко­гда я один, я слу­шаю Шо­пе­на. И бро­саю ку­рить уже три го­да, но раз в неде­лю сры­ва­юсь. По чет­вер­гам.

— По­че­му по чет­вер­гам?

— По­то­му что в чет­верг, семь лет на­зад, я дол­жен был вый­ти на сце­ну Боль­шо­го те­ат­ра. И не вы­шел, — он от­вёл взгляд и по­смот­рел на озе­ро, бле­стев­шее вда­ле­ке. — Это длин­ная ис­то­рия. Мо­жет быть, рас­ска­жу как-ни­будь.

Я кив­ну­ла, не на­ста­и­вая. За два го­да я впер­вые уви­де­ла в его броне тре­щи­ну. И мне за­хо­те­лось узнать, что за ней. Но я по­ни­ма­ла — та­кие ве­щи не спра­ши­ва­ют. Их ждут.

Но­вый план мы ре­ши­ли об­ка­тать за ужи­ном. К сча­стью, Влад и Аде­ли­на с утра уеха­ли на ка­кую-то фо­то­сес­сию в го­род и долж­ны бы­ли вер­нуть­ся толь­ко к ве­че­ру. У нас был це­лый день на ре­пе­ти­цию.

Но ре­пе­ти­ция, как во­дит­ся, по­шла не по сце­на­рию.

Мы си­де­ли на тер­ра­се, и Марк устро­ил мне на­сто­я­щий эк­за­мен: он за­да­вал во­про­сы, ко­то­рые яко­бы мог­ли за­дать го­сти, а я долж­на бы­ла от­ве­чать быст­ро, не за­ду­мы­ва­ясь.

— Ка­кое моё лю­би­мое блю­до?

— Па­ста кар­бо­на­ра. Но ты ни­ко­гда не ешь её в ре­сто­ра­нах, по­то­му что счи­та­ешь, что ни­кто не го­то­вит её пра­виль­но, — вы­па­ли­ла я и са­ма уди­ви­лась.

— От­ку­да ты зна­ешь?

— Твой за­пах из кух­ни. Раз в ме­сяц ты го­то­вишь что-то с бе­ко­ном и слив­ка­ми, и я га­да­ла, что имен­но, по­ка не по­ня­ла.

Он по­ка­чал го­ло­вой, но в гла­зах мельк­ну­ло что-то по­хо­жее на вос­хи­ще­ние.

— Лад­но, мисс На­блю­да­тель­ность. Ка­кое моё лю­би­мое сло­во?

— «Нет».

Он рас­сме­ял­ся — ко­рот­ко, от­ры­ви­сто, слов­но сам не ожи­дал.

— Ты опас­ный че­ло­век, Ясе­не­ва. А те­перь са­мый важ­ный во­прос. Ес­ли нас спро­сят, по­че­му мы ре­ши­ли по­же­нить­ся, что ты от­ве­тишь?

Я от­кры­ла рот и по­ня­ла, что не знаю. Все за­го­тов­ки зву­ча­ли фаль­ши­во. «По­то­му что мы лю­бим друг дру­га» — слиш­ком ба­наль­но. «По­то­му что не мог­ли ина­че» — слиш­ком па­фос­но. «По­то­му что так вы­шло» — неубе­ди­тель­но.

Марк смот­рел на ме­ня, ожи­дая от­ве­та.

— Ты ска­жешь прав­ду, — раз­дал­ся скри­пу­чий го­лос от­ку­да-то сбо­ку.

Мы оба вздрог­ну­ли и обер­ну­лись. На со­сед­ней тер­ра­се, от­де­лён­ной от на­шей ко­ва­ной ре­шёт­кой, уви­той плю­щом, в пле­тё­ном крес­ле си­де­ла та са­мая тро­ю­род­ная ба­буш­ка Аде­ли­ны. Ма­лень­кая, су­хонь­кая, в шляп­ке с ис­кус­ствен­ной виш­ней, с бо­ка­лом хе­ре­са в мор­щи­ни­стой ру­ке. Гла­за у неё бы­ли неожи­дан­но жи­вые и ост­рые.

— Про­сти­те? — я су­до­рож­но пы­та­лась вспом­нить её имя. Эм­ма Ль­вов­на? Эми­лия Ль­вов­на?

— Эми­лия Ль­вов­на, — пред­ста­ви­лась она, буд­то про­чи­тав мои мыс­ли. — И не де­лай­те вид, что вы не об­суж­да­ли свой спек­такль. Я всё слы­ша­ла. Тер­ра­сы ря­дом, а плющ — не зву­ко­изо­ля­ция.

Мы с Мар­ком пе­ре­гля­ну­лись. У ме­ня внут­ри всё обо­рва­лось. Всё про­па­ло. Она слы­ша­ла. Она зна­ет. Сей­час она под­ни­мет крик, и...

— Не бой­тесь, — ста­ру­ха усмех­ну­лась, и усмеш­ка у неё бы­ла как у ви­дав­шей ви­ды кош­ки. — Я не со­би­ра­юсь вас раз­об­ла­чать.

— По­че­му? — спро­сил Марк, и его го­лос про­зву­чал на­сто­ро­жен­но.

— По­то­му что моя вну­ча­тая пле­мян­ни­ца Аде­ли­на — дрянь, — спо­кой­но от­ве­ти­ла Эми­лия Ль­вов­на, от­пи­вая хе­рес. — И её мать — дрянь. И вся их се­мей­ка — сбо­ри­ще сно­бов, ко­то­рые смот­рят на ме­ня как на бес­по­лез­ную ста­ру­ху и ждут, ко­гда я осво­бо­жу квар­ти­ру на Пат­ри­ар­ших. А ваш спек­такль — это са­мое ве­сё­лое, что слу­чи­лось в этом по­ме­стье за по­след­ние де­сять лет. Так что я, по­жа­луй, вам по­мо­гу.

Я от­кры­ла рот. За­кры­ла. Марк вы­гля­дел так, буд­то ему толь­ко что пред­ло­жи­ли роль всей его жиз­ни, но он ещё не ре­шил, со­гла­шать­ся или нет.

— Чем же вы мо­же­те по­мочь? — спро­сил он осто­рож­но.

Эми­лия Ль­вов­на по­ста­ви­ла бо­кал и по­да­лась впе­рёд, по­ни­зив го­лос:

— На­при­мер, тем, что я знаю всех в этом до­ме уже со­рок лет. Я знаю, кто с кем спит, кто ко­му дол­жен и кто на ко­го дер­жит зуб. Ес­ли ва­ше­му спек­так­лю нуж­ны со­юз­ни­ки, у ме­ня есть па­ра идей. А ес­ли ну­жен враг для ва­ше­го быв­ше­го, — она кив­ну­ла на ме­ня, — то мо­гу пред­ло­жить свою кан­ди­да­ту­ру. Я в том воз­расте, ко­гда мож­но го­во­рить прав­ду в ли­цо и не бо­ять­ся по­след­ствий.

Марк мед­лен­но улыб­нул­ся. Той са­мой хищ­ной улыб­кой, ко­то­рую я уже на­чи­на­ла узна­вать.

— Эми­лия Ль­вов­на, — про­из­нёс он, — ка­жет­ся, мы сра­бо­та­ем­ся.

Ноч­ная ре­пе­ти­ция на­ча­лась по­сле ужи­на.

Мы си­де­ли в на­шей го­сти­ной при све­те тор­ше­ра. Эми­лия Ль­вов­на уже ушла к се­бе, оста­вив нам спи­сок го­стей с по­мет­ка­ми: ко­му ве­рить, ко­го опа­сать­ся и кто мо­жет быть по­ле­зен. Гам­лет дрых на кро­ва­ти, рас­ки­нув ла­пы, как мор­ская звез­да. За ок­на­ми тем­не­ло, озе­ро пре­вра­ти­лось в се­реб­ря­ную гладь, и где-то вда­ле­ке пе­ли ци­ка­ды.

— Те­перь да­вай отре­пе­ти­ру­ем са­мое слож­ное, — ска­зал Марк, от­кла­ды­вая спи­сок.

— Что имен­но?

— При­кос­но­ве­ния.

Я на­пряг­лась. По­сле вче­раш­ней но­чи, по­сле его при­зна­ния, что са­мым слож­ным бы­ло не це­ло­вать ме­ня на танц­по­ле, — каж­дое при­кос­но­ве­ние ощу­ща­лось ина­че. Ост­рее. Опас­нее.

— Мы уже ка­са­лись друг дру­га, — ска­за­ла я, ста­ра­ясь, что­бы го­лос зву­чал ров­но. — На при­ё­ме. На про­гул­ке. Мы дер­жа­лись за ру­ки...

— Мы дер­жа­лись за ру­ки как дру­зья, — пе­ре­бил он. — А мо­ло­до­жё­ны ка­са­ют­ся ина­че. Ты весь ве­чер бы­ла ско­ван­ной. Ес­ли Влад уви­дит, как ты на­пря­га­ешь­ся от мо­е­го при­кос­но­ве­ния, он пой­мёт, что меж­ду на­ми нет бли­зо­сти.

— И что ты пред­ла­га­ешь?

— Для на­ча­ла — встань.

Я вста­ла. Он по­до­шёл бли­же. Оста­но­вил­ся в по­лу­ша­ге от ме­ня.

— Я сей­час по­ло­жу ру­ку те­бе на та­лию, — ска­зал он ти­хо, — как вче­ра на при­ё­ме. А ты по­ста­рай­ся не ка­ме­неть. Пред­ставь, что те­бе это нра­вит­ся.

— Мне и так нра­вит­ся, — вы­рва­лось у ме­ня преж­де, чем я успе­ла по­ду­мать.

Ти­ши­на. Ци­ка­ды за ок­ном. Ды­ха­ние. Его и моё.

— Хо­ро­шо, — ска­зал он, и его го­лос стал ни­же. — То­гда пред­ставь, что я это знаю.

Его ла­донь лег­ла на мою та­лию. Мед­лен­но. Го­ря­чо. Сквозь тон­кую ткань до­маш­не­го пла­тья я чув­ство­ва­ла каж­дую ли­нию его паль­цев. Я не ка­ме­не­ла. На­о­бо­рот, мне хо­те­лось по­дать­ся впе­рёд. Бли­же. Ещё бли­же.

— Вот так, — про­шеп­тал он. — Те­перь вто­рая ру­ка.

Он по­ло­жил вто­рую ла­донь на мою спи­ну, чуть ни­же ло­па­ток, и мяг­ко при­тя­нул ме­ня к се­бе. Мы сто­я­ли по­чти вплот­ную. Я чув­ство­ва­ла теп­ло его те­ла, за­пах цит­ру­са и чая, слы­ша­ла би­е­ние его серд­ца — или мне толь­ко ка­за­лось?

— А те­перь смот­ри на ме­ня, — ска­зал он. — Не в пол, не в по­то­лок. На ме­ня. Как смот­рят на муж­чи­ну, ко­то­ро­го лю­бят.

Я под­ня­ла гла­за. Его ли­цо бы­ло в несколь­ких сан­ти­мет­рах. Се­рые гла­за смот­ре­ли при­сталь­но, се­рьёз­но, без при­выч­ной на­смеш­ки. Я ви­де­ла кро­шеч­ный шрам на под­бо­род­ке, тень от рес­ниц, ли­нию губ.

— Что ты чув­ству­ешь? — спро­сил он ед­ва слыш­но.

— Что это уже не ре­пе­ти­ция, — от­ве­ти­ла я чест­но.

Он не от­ве­тил. Вме­сто это­го он на­кло­нил­ся и кос­нул­ся гу­ба­ми мо­е­го лба. Лег­ко. Не­ве­со­мо. Как буд­то спра­ши­вал раз­ре­ше­ния.

— А те­перь? — его ды­ха­ние кос­ну­лось мо­ей ко­жи.

— Марк, — про­шеп­та­ла я. — Ес­ли ты сей­час не пре­кра­тишь...

— То что? — его гу­бы скольз­ну­ли ни­же, к вис­ку.

— То я за­бу­ду, что мы иг­ра­ем. И пе­ре­ста­ну от­ве­чать за по­след­ствия.

Он за­мер. Оста­но­вил­ся. От­стра­нил­ся ров­но на­столь­ко, что­бы ви­деть мои гла­за.

— Ясе­не­ва, — ска­зал он хрип­ло, — я пе­ре­стал иг­рать где-то меж­ду «ты спишь как кро­лик» и «по­пра­ви­ла мне во­ло­сы». Так что ес­ли ты сей­час ска­жешь «стоп», я оста­нов­люсь. Но ес­ли не ска­жешь...

Я не ска­за­ла.

И он по­це­ло­вал ме­ня.

Не как ак­тёр. Не как на­ня­тый муж. Как че­ло­век, ко­то­рый два го­да слы­шал мою му­зы­ку че­рез сте­ну, ко­то­рый знал, что я не сплю до че­ты­рёх, ко­то­рый ви­дел ме­ня мок­рой и злой, и рас­те­рян­ной, и сме­ю­щей­ся. Его гу­бы бы­ли тёп­лы­ми и тре­бо­ва­тель­ны­ми, а ру­ки на мо­ей та­лии сжа­лись креп­че, при­тя­ги­вая ме­ня бли­же. И я от­ве­ти­ла ему так, слов­но жда­ла это­го по­це­луя не день, не два, а все эти два го­да.

Ко­гда мы ото­рва­лись друг от дру­га, воз­дух в ком­на­те, ка­за­лось, за­кон­чил­ся. Мы сто­я­ли, тя­же­ло ды­ша, и смот­ре­ли друг на дру­га. Гам­лет на кро­ва­ти при­от­крыл один глаз, фырк­нул и пе­ре­вер­нул­ся на дру­гой бок.

— Зна­чит, ле­ген­да ме­ня­ет­ся сно­ва? — про­шеп­та­ла я, пы­та­ясь вос­ста­но­вить ды­ха­ние.

— Нет, — он по­ка­чал го­ло­вой и вдруг улыб­нул­ся — мяг­ко, теп­ло, так, как не улы­бал­ся ни­ко­гда рань­ше. — Ле­ген­да оста­ёт­ся преж­ней. Два со­се­да. Друж­ба. Лю­бовь. Толь­ко те­перь это не ле­ген­да.

И он сно­ва при­тя­нул ме­ня к се­бе.