События нынешнего дня, мой лучший друг Хахмед, превзошли всё, что до сих пор случалось со мной на этом чудесном острове. У меня было запланировано два дела: во-первых, осмотр особенно рекомендованного доктором де Бонгом маяка («Вас ждёт сюрприз», — пообещал он), а во-вторых, очередная партия в кракенфик с его братом Боханном, которую я ни в коем случае не хотел пропустить — ещё и потому, что мне необходимо было восстановить свою подпорченную кракенфикерскую честь. Поэтому я намеревался явиться в назначенное время.

Ещё по дороге к маяку — сперва в карете, а затем немного пешком — меня вновь настигла нелепая мысль, которая в последнее время уже не раз занимала меня. Всякий раз, когда я совершаю ошибку и поднимаю взгляд к эйдернорнскому облачному небу, во мне крепнет подозрение, что вижу там не множество облаков, непрестанно возникающих и меняющих своё расположение, а одно существо, всего лишь меняющее свой облик! Понимаешь, что я имею в виду, Хахмед? Я никак не могу отделаться от безумной мысли, что это вовсе не бесконечный поток образующихся и вновь рассеивающихся паровых образований, а единая биологическая масса, наподобие грибной колонии или гигантской губки. Эта огромная туча торчит наверху, словно живой организм, дикий и непредсказуемый зверь. Как акула, непрестанно кружащая возле своей жертвы, как тигр на опушке джунглей, подстерегающий деревню. Разумный хищник, который порой отступает и по нескольку дней не показывается. Но снова и снова возвращается, чтобы терроризировать остров.

Я знаю, что это чепуха: облака, не рассеивающиеся сотни или тысячи лет, потому что они — некая разновидность живых существ, — совершенно нелепо! Но ведь есть определённые признаки, которые, как мне всё время кажется, я различаю: бородавки или шрамы. Определённые узоры. Вечно один и тот же завиток, который, кажется, всегда находится на одном и том же месте, как родинка или татуировка. И да, я уже знаю, что ты охотно сказал бы мне сейчас, мой разносторонне образованный друг: что я разбираюсь в естественных науках примерно столько же, сколько курица — в лае. Что облака — не более чем мимолётные туманы и никогда не могут обрести твёрдую форму или тем более превратиться в органическую субстанцию. И что для тебя загадка, как я вообще сумел прожить жизнь с таким детским представлением о мире. Но что мне делать? Недавно я увидел в витрине художественной мастерской на Косом Ряду одну из тех популярных у туристов эйдернорнских картин маслом, где большой парусник многорукий кракен тащит на морское дно. Я просто не мог иначе и вынужден был навязчиво перевернуть эту картину в воображении вверх ногами. И тогда внезапно показалось, будто облачный кракен тянет корабль ввысь, к небу. Для меня это обрело совершенно новый и ужасающий смысл. Я беспомощно отдан во власть своей болезненной фантазии. В последнее время я спрашиваю себя, не могут ли эти взвинченные представления быть также следствием недостатка общения и постепенно нарастающего одиночества на этом проклятом острове. Я, конечно, использую всякую возможность побеседовать с жителями, гостиничным персоналом, владельцами лавок и служащими санатория, но это, разумеется, всегда лишь поверхностные разговоры. Так продолжаться всё время моего пребывания не может — мне срочно требуется более содержательное интеллектуальное общение.

Поэтому я и хотел сегодня непременно снова посетить маяк и завязать разговор с его смотрителем. Неважно, каким чудаком он окажется. Мне было всё равно, даже если меня опять отошьют. Тогда я попробую у следующего маяка и у следующего за ним — до тех пор, пока кто-нибудь не откроет дверь, — так я, по крайней мере, решил. Ещё сто десять возможностей получить от ворот поворот! Я сделан из жилистого драконьего мяса, как ты знаешь. Вероятно, проникнуть в башни считается невозможным только потому, что ещё никто не попытался сделать это как следует.

Выйдя из кареты и прежде чем пуститься в пеший путь, я вспомнил о своём научном долге и провёл ещё одно измерение с помощью найтигаллеровского термометра земной лихорадки, который воткнул в дюнный песок. На сей раз он показал 6,5 градуса по найтигаллеровской термошкале — целых на три градуса больше, чем при первом измерении. Понятия не имею, что это означает, но не хотел бы оставить этот геотермический факт без упоминания.

Когда я перевалил через третий дюнный гребень, вдали уже было видно серое море. А дальше к северо-востоку — нечто, заметно выступавшее из береговой линии и способное быть только маяком. Почему я вдруг так разволновался? Из-за обещания доктора де Бонга? «Вас в любом случае ждёт сюрприз!» Он уже дважды предрекал мне это. Что же это могло быть? И как после столь напыщенного объявления меня вообще ещё могло что-нибудь удивить? Чем ближе я подходил, тем беспокойнее становился. Издалека эта штука почему-то совсем не походила на строение, скорее на гору. Неужели это и вправду маяк? С каждым шагом видимость улучшалась, очертания становились всё яснее. И тут я резко остановился. Потому что это зрелище пронзило мне сердце! Я знал этот объект! Ну конечно! Я пошёл немного быстрее. Это была скала? Крепость? Постой-ка, ведь это же… Нет, совершенно невозможно! Моя болезненная фантазия снова сыграла со мной шутку. Вдруг мне стало страшно. Я опять остановился. Неужели тоска по дому способна вырасти в настоящую болезнь? В душевное помрачение, даже в мозговой недуг? Может ли человек от своих желаний начать галлюцинировать и воображать именно то, чего жаждет сильнее всего? Как потерпевшие кораблекрушение в открытом море грезят о спасательных парусниках? Или заблудившиеся в пустыне — об оазисах? Ибо то, что я увидел, мой дорогой Хахмед, было в самом деле не чем иным, как — Линдурмфест! Моей родиной. Моим городом. Моей скалой. Моим домом! Я шёл дальше, нет, теперь уже брёл, пошатываясь. Ведь это был мираж, верно? Между мной и этой скалой на плоскогорье Дулл лежали океан и половина континента. Я остановился и потёр покрытые коркой глаза. Это было нарушение зрения, вызванное солью в воздухе. Так ведь? Нет! Да! Нет! Я взглянул ещё раз. Подошёл примерно на десять шагов, снова остановился. И опять потёр глаза.

«Вас в любом случае ждёт сюрприз!»

Но это не было сюрпризом. Это было невозможностью! И не иллюзией: эта штука была совершенно осязаемой. Это был Линдурмфест! Здесь и сейчас, на пляже Эйдернорна! Исхлёстанный ветром, окружённый стаями чаек и самое большее в ста шагах от меня.

Чтобы разрешить эту загадку, мой дорогой друг: это и впрямь был Линдурмфест, но уменьшенная его версия. Настоящий Линдурмфест всё-таки достигает целого километра в высоту и ни с чем не спутаешь! Я не особенно силён в оценках на глаз, но, думаю, эта штука была уменьшенной до размеров среднего маяка копией Линдурмфеста. То есть всё ещё поразительно большой для миниатюры, не правда ли? Эйдернорнский маяк в форме скалы моей родины — а я даже не подозревал о его существовании. Невероятно, верно? Да, это и вправду был сюрприз. Возможно, лучше назвать это потрясением? Ибо теперь произошло нечто, что, вероятно, никогда не случилось бы, знай я об этом заранее: я начал реветь! И как! Чувство родины на чужбине, моё расстроенное состояние, неожиданность — всё это в тот миг сошлось и превратило меня в маленького всхлипывающего ребёнка. Я едва мог снова успокоиться. Этот взрыв чувств длился почти так же долго, как моя аллергическая реакция в санатории. Всякий раз, когда мне удавалось хоть немного взять себя в руки, новая волна растроганности вновь захлёстывала меня, пока наконец не иссякли мои запасы слёз. Тогда я основательно высморкался в носовой платок, одним рывком собрался и решительно зашагал к башне. Там я прочёл табличку над массивной деревянной входной дверью: «Небельштранд-вег, 16».

Это был именно тот адрес, который назвал доктор де Бонг. Понятия не имею, где здесь находились соседние дома и где располагались здания по Небельштранд-вег, 15 и 17. На много километров вокруг я не мог различить ни единой другой постройки. Эмоциональное напряжение вдруг спало с меня, ревение оказало своё успокоительное действие, я снова расслабился и чувствовал себя готовым ко всему.

Без преувеличения, мой лучший друг Хахмед: это была настолько точная архитектурная копия крепости, что, изумлённо обходя маяк кругом и разглядывая все подробности, я едва мог постичь эту верность деталям. Вон там, на самой вершине, — уменьшенная копия дома Данцелота, жилища моего поэтического крёстного отца, где прошла значительная часть моего детства. А там, посередине, — зубцы стены Линдурмской улицы, с которых мы с товарищами по играм каждую осень запускали бумажных змеев. А выше, почти под самой верхушкой, — парапет, с которого я развеял прах Данцелота по всем сторонам света. Чёрт возьми, у меня снова навернулись слёзы на глаза!! Кто-то в точном масштабе воссоздал мою жизнь, место моего детства и юности.

Тайна маяка

Я вспомнил о своём намерении. Сейчас или никогда! Я хотел стать первым чужаком, которому позволят войти в один из эйдернорнских маяков. Я смахнул последние слёзы и подобрал свой плащ. Я был полон дикой решимости! Трижды обойдя башню кругом, я направился к входной двери и позвонил в железный колокольчик. Бинь-бон!

Ни ответа, ни звука. Я позвонил во второй раз. Бон-бинь! Опять никакой реакции. Я сделал вежливую паузу и приготовился позвонить в третий раз.

— Уходите! — прохрипел сверху голос, прежде чем я успел снова тронуть колокольчик. Это показалось мне до странности знакомым: типичное гостеприимство эйдернорнских смотрителей маяков. Но на этот раз я твёрдо решил не дать ни впечатлить, ни отпугнуть себя этим.

— Меня прислал доктор де Бонг, — крикнул я твёрдым голосом. — Я приехал издалека. С Линдурмфеста.

Молчание. Очень долгое молчание. Затем приказ: — Повторите!

— Э-э… Меня прислал доктор де Бонг.

— Не это! Другое. — Голос звучал одновременно властно и дрожаще.

— Э-э… Я… я приехал с Линдурмфеста.

Молчание. Затем чуть тише и нерешительнее: — Как… вас зовут?

Это было легко: — Меня зовут Мифорез. Хильдегунст фон Мифорез.

Ещё более долгая пауза. Затем: — Как зовут вашего поэтического крёстного отца?

Как это? Он хотел узнать имя моего поэтического крёстного отца 8 ? Это теперь был допрос? Кто на этом отдалённом острове вообще знал, что такое поэтический крёстный отец? Я ответил как можно отчётливее: — Мой поэтический крёстный отец… э-э, мой поэтический крёстный отец был Данцелот фон Слоговерт.

Едва я произнёс это, как услышал механические звуки. Щелчок, клацанье и ржавый скрежет. Затем входная дверь со скрипом распахнулась. Маяк с дверной механикой, вот это да! Стали видны тёмный коридор и лестница наверх. Снова тот же голос, на сей раз изнутри башни: — Закройте дверь и поднимайтесь! Вытрите ноги!

Я едва мог поверить своему счастью: мне разрешили войти в маяк! Уже со второй попытки. Неужели всё так просто? Я торопливо вытер ноги о толстый коврик, проскользнул внутрь и закрыл за собой дверь. По винтовой лестнице я поднимался степенно и бесшумно, чтобы не показаться буйным незваным гостем с дурными манерами. Лестница была добротная, каменная, с низкими и широкими ступенями. Тот, кто её спроектировал, явно кое-что понимал. А именно: лестница, которой пользуешься по нескольку раз в день, не должна быть крутой или опасной — она должна быть удобной и надёжной. На такой лестнице можно было состариться. И было там ещё кое-что приятное — в воздухе витал знакомый запах. Слегка кисловатый и затхлый, как старый хлеб. Что он мне напоминал? Почему казался приятным? С колотящимся сердцем я поднимался всё выше, пока не достиг жилого этажа. Там я всё тем же сдержанным и размеренным шагом вошёл через открытую дверь в восьмиугольную комнату. В ней было четыре высоких узких окна, пропускавших совсем немного света. У большинства из восьми стен стояли простые деревянные полки с книгами и бумажными свитками, старыми картами и письменными принадлежностями, а также несколько грубоватых комодов с выдвижными ящиками. Два длинных массивных рабочих стола и большой письменный стол, все заваленные толстыми фолиантами и стопками бумаги; перед ними — два крепких дубовых стула. Тут и там в полумраке я различал очертания старомодных оптических, навигационных и измерительных приборов: телескопов, микроскопов и секстантов. Но попадались и предметы, о назначении которых я не имел ни малейшего понятия. Посреди комнаты стоял массивный письменный стол из тёмного, богато украшенного резьбой дерева, а за ним сидела грузная фигура, которую в тусклом свете я пока не мог толком разглядеть. Она тяжело дышала.

И тут я внезапно понял, чем здесь так знакомо пахло: Данцелотом, моим поэтическим крёстным! Или, вернее сказать: так пахнут помещения, где обитают очень старые драконгорцы. Это был запах кабинета Данцелота. Не особенно соблазнительный, но и не неприятный — действительно, словно старый хлеб на закваске, который потихоньку плесневеет, с примесью выдохшегося кофе. Робея и одновременно набираясь храбрости, я приблизился на два-три шага. Фигура за письменным столом тоже пошевелилась. Она отчётливо застонала и, казалось, лишь с великим трудом выпрямлялась. Теперь я мог рассмотреть её лучше.

— Д… добрый день! — почтительно пролепетал я и тут же снова лишился дара речи.

Потому что это был драконгорец! Да, вне всякого сомнения, там сидел мой соплеменник, житель Линдурмфеста. И не только это, мой лучший Хахмед, — я даже знал его имя! Его изображение, искусно выгравированный на меди портрет, сколько я себя помню, висело за письменным столом моего поэтического крёстного Данцелота фон Слоговерта. Пока он разглагольствовал и поучал, я от скуки так часто его разглядывал, что это лицо стало мне почти таким же знакомым, как лицо самого Данцелота. И хотя лично я с этим дракогорцем никогда не встречался, я без всякого сомнения знал, кто сидит передо мной: не кто иной, как Грифиус фон Одоструг, самый знаменитый классический писатель Замонии! Одоструг, легендарный автор романа «Рыцарь Хемпель», величайшего классического произведения литературы Линдурмфеста.

Грифиус фон Одоструг

Он был поэтическим крёстным моего поэтического крёстного. Живое ископаемое, да что там — сама коренная порода замонийской литературы, её основание. Должно быть, он был самым старым драконгорцем, какого я когда-либо встречал. Вероятно, вообще самым старым из ныне живущих представителей моего рода. А ведь ещё минуту назад я поставил бы всё своё состояние на то, что Одоструг уже давно мёртв и похоронен.

— Здравствуй, Хильдегунст! — сказал Грифиус душераздирающе надтреснутым голосом. — Как хорошо, что ты наконец пришёл. Я жду тебя уже довольно давно.

Вообще-то это был самый подходящий миг для обморока. Но я сохранил удивительное самообладание.

— Ты… ты ждал меня? — только и пролепетал я, пока глаза понемногу привыкали к рассеянному освещению. Особенно меня поразило картографическое разнообразие этой комнаты: сухопутные, морские и небесные карты всех видов висели на стенах и деревянных стойках, лежали свёрнутыми на полках, стояли в больших вазах и были сложены стопками на столах. Потолок комнаты украшала чёрная карта звёздного неба с золотыми и серебряными небесными телами. Огромный ковёр, на котором стояли я и большая часть мебели, представлял собой искусно вытканную карту всей Замонии.

— Да и нет, — ответил древний драконгорец. — Скажем так: у меня были веские основания надеяться, что ты когда-нибудь сюда заявишься. И, похоже, я в самом деле не так уж ошибался. Дело вот в чём: твой поэтический крёстный Данцелот, который, как тебе, разумеется, известно, был моим учеником, — единственный, кого я — под клятвой абсолютного молчания — известил о своём пребывании на Эйдернорне. Я отправил ему отсюда несколько писем — и никому больше. Только ему я объяснил причины своего бегства с Линдурмфеста. А позднее сообщил и о том, почему осел здесь и чем, собственно, занимаюсь на Эйдернорне. Я описал ему остров с его достопримечательностями, явлениями и преимуществами настолько подробно, насколько мог. В смутной надежде, что он последует за мной сюда. — Старец вздохнул и шумно втянул воздух, из чего я заключил, что к долгим речам он уже не привык.

— Но мне с самого начала было ясно, — продолжил он, — что это может остаться лишь благим пожеланием. Уже хотя бы из-за пресловутого отказа Данцелота покидать Линдурмфест. Путешествия были для него попросту невозможны, подвижен он был, как тысячелетний дуб. С тем же успехом его можно было призывать питаться мясом. Однако моими письмами я всё-таки посеял в его мозгу семя любопытства к Эйдернорну. Надеясь также, что эту жажду знаний он передаст тебе. Когда я прочитал в литературных журналах, что ты тем временем стал успешным писателем, который к тому же вдоволь колесит по белу свету, мои надежды на то, что судьба однажды занесёт тебя сюда, возросли. А когда вчера я услышал, что некий драконгорец вдрызг напился и буянил в «Рыбе-факеле», то…

— Я не был вдрызг пьян! — возмущённо запротестовал я. — Да, я был навеселе. Но я не буянил! Я только… — Я запнулся. — Я, возможно, немного громко разговаривал. Так, э… ты уже всё это знаешь?

Грифиус усмехнулся. — Злые сплетни разносятся ещё быстрее дурных вестей. Ты ел призрачную камбалу, верно? Она ведь прямо-таки сверхъестественно вкусна?

— Сверхъестественно! Именно! — ответил я. — Вот это выражение я и искал. Никогда ещё я не ел морепродуктов со столь трансцендентным вкусом, как в «Рыбе-факеле». Но скажи, Грифиус, можно задать тебе невежливый, даже бесцеремонный вопрос?

— Быть невежливым и бесцеремонным — естественное право молодости, — добродушно отозвался он и кивнул.

— Ну… как бы это сказать… — нерешительно начал я, ибо вопрос и впрямь был личный и бестактный и в худшем случае мог привести к тому, что меня выставят вон. Но я просто обязан был его задать, иначе меня бы разорвало. — Ну, э-э, ты, вероятно, знаешь, что Данцелот тем временем скончался…

— Да, знаю, — ответил Грифиус дрожащим голосом.

— И, э-э, что он мирно отошёл в мир иной в почтенном возрасте восьмисот восьмидесяти восьми лет, необычайно высоком даже для драконгорцев?

— И это мне известно, да.

— Тогда должен честно признаться, что едва ли могу постичь, как ты… Ну, то есть ты ведь уже много лет назад был поэтическим крёстным Данцелота, э-э… — Я сбился. — Господи, как бы это сказать… — Я умолк. Никак не мог выдавить из себя нужные слова.

— Ты хочешь узнать, почему я всё ещё жив, не так ли? Пока мой ученик Данцелот уже давно мёртв, — избавил меня Грифиус удивительно твёрдым голосом. — Ты хочешь узнать, почему и я до сих пор не окочурился, хотя принадлежу к поколению драконгорцев, представители которого уже все до единого преставились. Ты хочешь узнать, почему я сижу здесь живёхонький, тогда как все мои современники, школьные товарищи и друзья по учёбе, спутники и близкие родственники, даже некоторые внуки, уже давно кремированы и развеяны по ветру. Вот что ты хочешь узнать.

— Э-э, да, — ответил я, впечатлённый его прямотой. — Я бы не стал выражаться столь резко. Но это всё-таки, ну да, довольно поразительно.

— И всё же я не призрак! Можешь потрогать меня, если хочешь. — Старик покачал головой. — Иногда я и сам едва в это верю. Это не просто поразительно, мой мальчик, это прямо-таки природная невозможность! Феномен драконгорской биологии. В объяснение я могу предложить тебе два возможных ответа. — Он поднял два пальца. — Один охватывает и объясняет всё дело почти в эпической форме, а потому несколько длиннее. Другой состоит всего из одного слова. Какой ты предпочтёшь?

— Тогда, пожалуйста, тот, что из одного слова, — нетерпеливо попросил я.

— Эйдернорн! — драматически воскликнул Грифиус, уронил когтистую лапу на письменный стол и взглянул на меня с таким видом, будто ждал аплодисментов за только что произнесённый блестящий монолог.

— Как, прости? — неуверенно спросил я.

— Ты всё понял.

— Эйдернорн? — неповоротливо повторил я. — Вот и объяснение?

— Во всяком случае, одним словом, — сказал Грифиус. — Эйдернорн — этот столь исключительно обласканный природой остров — отвечает за моё долголетие. На самом деле всё не намного сложнее. Но полагаю, теперь ты всё-таки хочешь услышать подробную версию? М?

Я усердно закивал. — Очень прошу! Если тебе не трудно.

Грифиус поёрзал на стуле, словно искал более удобную позу для рассказа, который потребует немало времени. — Лучше всего начать с Линдурмфеста, как тебе? Ведь тебе, возможно, будет интересно и то, почему я его покинул. Как покинул его ты.

— Да, пожалуйста, — ответил я. — Со всеми подробностями. — Я огляделся. — Можно мне сесть?

— Конечно, — воскликнул Грифиус и хлопнул себя по лбу. — Ты должен меня простить, но в одиночном заточении маяка со временем начисто утрачиваешь все правила обхождения. Вежливость — слово, которое мне теперь приходится искать в словаре. — Он обвёл комнату лапой. — Как видишь, в отношении мебели я следую примеру своего любимого поэта Яхудира Оденфатера, который однажды, по крайней мере приблизительно, сказал: „У меня три стула: один для одиночества, два для дружбы и три для общества“. Так что выбирай любой!

Свободен был всё равно только один стул: один Грифиус занимал своим необъятным задом, а на другом громоздилась толстая стопка географических карт. Поэтому я сел на единственный свободный предмет мебели. — Я, э-э, весь внимание, — подбодрил я его.

Одоструг улыбнулся. — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, Хильдегунст. Ты думаешь: «Это самый древний хрыч, какого я когда-либо видел. Почему он, собственно, ещё не умер?» Но это совершенно нормально. Потому что я сам говорю себе то же самое каждое утро, когда смотрюсь в зеркало. Хочешь, сначала скажу тебе, сколько мне лет?

— Это меня и впрямь интересует, — ответил я.

— Но этого я сказать не могу. Потому что в какой-то момент перестал считать. Лет накопилось столько, что поначалу эта цифра приводила меня в уныние, а потом стала просто пугать. На девятистах девяноста девяти я попросту остановился. Так что по моим собственным подсчётам мой возраст всё ещё трёхзначный, хотя на самом деле давно уже четырёхзначный, а чувствую я себя пятизначным. — Грифиус сухо кашлянул.

— Я помню события, пережитые мною лично, которые молодёжь нынче считает легендами или сказаниями седой старины, найти которые можно лишь в старых книгах сказок. Стареть — невесело. Но и умереть молодым тоже не очень-то приятно. Молодость — не заслуга. Молодым каждый когда-нибудь бывает. А вот состариться удаётся не всем.

— Значит, ты покинул Линдурмфест, — сменил я тему. — Сам я тогда сбежал из жажды приключений. Я был чистым листом и хотел отыскать автора гениальнейшего литературного произведения, как поручил мне Данцелот на смертном одре. 9 А у тебя как было? Скука? Пресыщение? Тоже жажда приключений? Ведь ты в ту пору, в отличие от меня, уже должен был быть знаменитым писателем.

— По порядку: «Рыцарь Хемпель» был моей ранней работой, и эта книга до сих пор остаётся моим величайшим успехом, который мне уже никогда не повторить, не говоря уж о том, чтобы превзойти. Что тебе приходит на ум? — Он предостерегающе поднял руку. — Нет-нет, только не вздумай сейчас быть вежливым! Ведь тебе приходит на ум, что это едва ли не худшее, что может случиться с писателем. Верно? Вот именно! Главный выигрыш в самом начале — а потом одни пустышки. Я стал классиком, ещё толком не начав. Это всё равно что родиться собственным прадедом. Что бы я потом ни написал, всё сравнивали с «Хемпелем»: «Грандиозный роман, но до его бессмертного „Рыцаря Хемпеля “ ему, конечно, далеко». Одоструг выпускает блистательный сборник стихов — это прекрасно, но когда же ему вновь удастся такая несравненная проза, как в «Рыцаре Хемпеле»? Или: «Сборник эссе Одоструга принадлежит к числу самых проницательных из всего, что когда-либо публиковалось в этом жанре, — но всё же недостаёт повествовательного блеска „Рыцаря Хемпеля “». Ну и так далее и тому подобное. Я и теперь могу наизусть отбарабанить эти рецензии. Что бы я ни делал, всё уже никогда не было так хорошо, как «Рыцарь Хемпель», понимаешь? Замкнутый круг.

— Но бывает и хуже, — рискнул вставить я. — Например, вовсе не добиться успеха. Или ни разу не быть напечатанным. Написать дебютную книгу, которую никто не прочтёт. И больше ничего.

— Да-да… — прорычал Грифиус. — Вероятно, я даже принадлежу к тем немногим счастливчикам замонийской литературы. Но тогда я был ещё молод. В молодости тебя так распирает честолюбие, что ты не способен наслаждаться успехом. И на проклятом Линдурмфесте мне действительно приходилось проходить сквозь строй. Там ведь так и кишат завистливые коллеги-писатели.

Я махнул рукой. — Кому ты это рассказываешь!

— Я уже и трёх шагов не мог сделать за порог, чтобы не услышать какую-нибудь идиотскую реплику: «Эй, Грифиус, когда же наконец выйдет „Рыцарь Хемпель, часть вторая “?» Или: «Эй, Одоструг, рецензии на твою последнюю книгу были какие-то пресноватые, а?» И всё в том же духе. И, конечно, я был слишком раним. В конце концов я вовсе перестал ходить гулять, сидел безвылазно в своём кабинете и в отчаянии ломал голову, как повторить успех «Рыцаря Хемпеля». Но нельзя писать одного классика за другим, если только тебя не зовут Ойанн Гольго ван Фонтевег. Я был однодневкой среди классиков. Конечно, у меня было ещё несколько посредственных успехов. Но один-единственный настоящий главный выигрыш — всё остальное были утешительные призы. В конце концов я и сам уверился, что в творческом отношении лучшие времена у меня уже позади. И не нашлось никого, кто разубедил бы меня в этом. Прошли годы, прежде чем я наконец понял: разумный выход из этой дилеммы может быть только один. Мне нужно было изобрести себя заново. Принять другую личность. Начать сначала, перейти к иной художественной дисциплине. Ну, что-то в этом роде. Но для этого мне в любом случае пришлось покинуть Линдурмфест. Сжечь мосты. Отправиться в путь.

— Со мной произошло нечто похожее, — вставил я. — Останься я на Линдурмфесте, и зачах бы, как неполитое комнатное растение.

— У нас с тобой есть кое-что общее, — ответил Грифиус. — Собственно, с той минуты я отправился на поиски философского камня. Но не легендарного чудо-камня алхимии, а его соответствия в искусстве. Вечного, непрестанно самообновляющегося источника вдохновения. Непредсказуемого Орма, который пронизал меня, когда я писал «Рыцаря Хемпеля», мне уже было недостаточно. Если можно написать одно шедевральное произведение, почему нельзя писать одно за другим? В чём секрет вечного, неиссякающего вдохновения высшего уровня? Вот какие вопросы выгнали меня из Линдурмфеста в широкий мир. — Грифиус глубоко вздохнул.

— Сначала я подумал, что мне поможет как можно более радикальное одиночество. Итак, я паломничал в самые дальние степи, самые пустынные пустыни и самые глухие лесные дебри и там медитировал. Спускался в самые тёмные и глубокие пещеры, чтобы предаваться там радикальному солипсизму. При этом я усвоил два важных урока. Первый урок: в пещерах вовсе не так одиноко, как думаешь, зато неприятных животных и тварей там куда больше, чем где бы то ни было, поверь мне! Насекомые и летучие твари, полёвки, крысы, скорпионы, змеи, многоножки, уховёртки и жуки всех видов. И какая там лесная глушь! Нигде нет столько назойливой живности, как в лесу. — Грифиус простонал.

— Второй урок: одиночество нельзя усилить географически. Если ты одинок на второй по высоте вершине Мрачных гор, то на их высочайшей вершине ты не ещё одинокее! Одиночество не зависит от места пребывания. И оно не возникает от отсутствия других людей. Сильнее всего я чувствовал себя одиноким в битком набитом театре Атлантиды, когда весь зал смеялся над шуткой, которая совсем не показалась мне смешной. Нет, одиночество относительно. И это не состояние.

— А что же? — спросил я.

— А искусство! — ответил Грифиус, подняв палец. — И, как в любом искусстве, в нём можно потерпеть неудачу.

Мне стало понемногу не по себе на моём стуле, мой лучший друг Хахмед! Ибо эта ситуация всё сильнее напоминала мне бесконечные уроки Данцелота, который умел столь же пространно монологизировать, как Грифиус: «Литература — это то, литература — это сё, чти Орм, чисти зубы дважды в день, бла-бла-бла…» Я вовсе не без удовольствия вспоминаю те уроки, но всякий раз, когда мне напоминают о Данцелоте, я становлюсь немного сентиментален. И всё же я постарался ничем этого не выдать и продолжал внимательно слушать Грифиуса. Это был древний драконгорец, которому я хотел воздать почтение. Даже сидя на проклятуще неудобном стуле.

— Здесь, в моём маяке, у меня самого случалось несколько поистине оглушительных приступов одиночества, мой дорогой! В умелых руках одиночество может стать могучим орудием. Почти ни одно великое произведение искусства, едва ли какое революционное изобретение не были бы возможны без этого орудия — одиночества. — Грифиус развёл руками. — Вот как я оказался на Эйдернорне, мой мальчик! В поисках идеального места для одиночества я нашёл этот остров с его башнями. Увидев первый маяк Эйдернорна, я сразу понял, что вернулся домой. В такой штуковине я хотел жить, хотел обитать! Я сразу понял, что эти крайне индивидуальные здания содержат оптимальную меру одиночества.

Я хотел было встать, потому что решил, будто он закончил свою лекцию. Но Одоструг не обратил на меня ни малейшего внимания и продолжал разглагольствовать, так что я снова сел.

— Но это работает только здесь. Здесь, на этом безумном острове! Здесь, в этом безумном климате! — Он дважды постучал по столешнице. — Поверь мне, Хильдегунст! Только поэтому столько отшельников построили себе маяки на Эйдернорне. И нигде больше.

— Как тебе удалось построить собственный маяк? — спросил я. — Ты ведь не нашёл его уже в таком виде, верно? В виде копии Линдурмфеста.

— Разумеется, нет. Когда я обнаружил это место, здесь стояли лишь руины древнего маяка. Почти совершенно разрушенного, истёртого ветром, солью и дождём и пригодного разве что для крыс да пляжебегов. Его остатки стен теперь составляют часть фундамента нынешнего здания. А прочный фундамент для маяка — самое важное. Для остального нужно много терпения и изрядно бетона из чайчего помёта. Итак, я подал соответствующие заявления в островную администрацию и вытерпел бюрократическую процедуру, в конце концов приобрёл руины и получил удостоверение смотрителя маяка. Потом нанял несколько дельных береговых гномов и принялся строить эту штуковину. Веришь или нет, поначалу я вовсе не намеревался сооружать копию Линдурмфеста. Но я ведь не архитектор, а крепость — единственная архитектурная конструкция, которую я знаю вдоль и поперёк. Так уж само вышло, клянусь Ормом! У драконгорца Линдурмфест в крови, ничего не поделаешь! Однажды я посмотрел издали на недостроенное здание и подумал: «Эй! Чёрт! Да это же… это же…» — Грифиус сглотнул. — А потом я начал рыдать.

— Очень хорошо понимаю, — сказал я.

— Лишь с этого мгновения во мне возникло желание построить башню в точности по образцу крепости. Со всеми подробностями. А почему бы и нет, м? Если она могла выглядеть как угодно, почему бы ей не выглядеть как моя родина? Своей одержимостью деталями я чуть не свёл береговых гномов с ума. Ещё одна подробность здесь, ещё одна тонкость там. Результат тебе известен. Ты в нём находишься. — Грифиус тяжело поднялся. — Не хочешь кофе?

— Да, с удовольствием, — ответил я, потому что после стольких слёз совершенно высох. Пока Грифиус заковылял в маленькую кухню по соседству готовить кофе, я с любопытством огляделся. Лишь теперь я заметил, как мало книг было в этом кабинете. Их насчитывалось от силы сто, а для писателя это совершенно смехотворно. Неужели он держал библиотеку где-то ещё? Я встал и осмотрел комнату: большую часть места на полках занимали старые карты, которые — свёрнутые или напиханные в папки — местами громоздились почти до потолка. Некоторые из этих карт выглядели странно: словно скрученные бумажные петли, словно бесконечные папирусы, сплетённые друг с другом, — но к этому я ещё вернусь, мой дорогой Хахмед! У одного из высоких окон стоял причудливый оптический прибор, хрустальный наконечник которого был направлен в эйдернорнское небо. Он пробудил моё любопытство.

— Что это за прибор у окна? — спросил я так громко, чтобы он услышал меня на кухне. — Это старинная подзорная труба? Или пушка, которой можно сбивать звёзды?

Я услышал, как Грифиус хихикает на кухне. — Возможно, и то и другое! — крикнул он. — Это ормоскоп. Говорят, с его помощью можно измерить Орм.

При упоминании Орма я и теперь вздрагиваю, дорогой Хахмед! Быть может, это единственное односложное слово, от которого у меня всякий раз бегут мурашки по коже.

— С его помощью можно увидеть Орм? — спросил я. — И даже измерить? Почему якобы?

— Потому что я всё ещё не знаю, как он работает! Где-то на нём есть рычаг включения, но я его пока не нашёл. Старики и техника! — Грифиус снова хихикнул и звякнул посудой на кухне. Я внимательнее осмотрел сложный прибор.

— Это прибор оптимистической оптометрии, — крикнул Грифиус. — Ныне почти забытая технология, которую, кстати сказать, не без оснований подозревают в связях с алхимией и эзотерикой. — Он высунул голову из кухонной двери и помахал кофейной ложечкой. — Приборы оптимистической оптометрии — точнейшие инструменты самого элитарного рода. Они настолько специализированы, что часто даже не знаешь, для чего они нужны. И работают ли вообще. Нередко это микроскопы, телескопы или гибриды того и другого. Приборы, позволяющие наблюдать вещи, которые видишь крайне редко — а может, и вовсе никогда. Их изготовили в надежде, что однажды эти вещи станут видимыми и измеримыми, понимаешь? Такие вещи, как, например, тёмная материя или очень редко появляющиеся кометы. В данном случае — Орм. Что какой-нибудь простой смертный действительно когда-нибудь увидит Орм — ну, это столь же вероятно, как если бы Луна вдруг повернулась к нам своей тёмной стороной. Поэтому эту технологию называют оптимистической. Вот уж настоящие визионеры строили такие штуки! Не мелкие умишки, для которых стакан всегда наполовину пуст!

Ормоскоп

Грифиус вернулся с подносом, на котором стояли две грязные чашки. Поданный им кофе был таким, словно его сварили ещё в замонийском Средневековье, а затем на несколько столетий забыли на плите. Я мужественно отхлебнул горького пойла, состроил, вероятно, плохо сыгранную довольную мину и лицемерно произнёс: — Превосходно.

— Ты довольно хорошо врёшь, — ухмыльнулся Грифиус.

— Он немного выдохшийся, — поправился я.

— Кофе должен быть выдохшимся! — заявил Одоструг. — И не горячее комнатной температуры. Иначе он не действует. От чашки горячего свежего кофе я бы заснул. Этому неделя, и потому он достиг оптимальной питьевой зрелости.

— В этом я не сомневаюсь, — ответил я как можно дипломатичнее. — Но не слишком ли мы уклонились от темы? Сейчас меня куда больше, чем идеальная температура кофе, всё ещё интересует, как тебе удалось дожить до столь преклонных лет? До возраста, значительно большего, чем у любого драконгорца прежде.

— Ну, — начал Грифиус, снова усаживаясь за письменный стол, — всё, что говорят о продлевающем жизнь действии эйдернорнского климата, чистая правда. Нужно как можно раньше начать вдыхать этот неповторимый воздух, а потом уже не прекращать. С той минуты, как я ступил на этот остров, мне казалось, будто меня подключили к алхимической батарее. Уже в первое утро, когда я здесь проснулся, я почувствовал себя помолодевшим, заряженным почти позабытой радостью жизни и безграничным оптимизмом. Иначе я никогда не взялся бы за столь изнурительное дело, как восстановление башни. Меня прямо распирало от предприимчивости и идей, и, поскольку для писательства они мне больше не требовались, я вложил их в строительство этого маяка. Климат острова, его воздух, здешняя пища, вся природа — это один сплошной источник молодости, в котором купаешься каждый день, хочешь того или нет. — Грифиус указал на одно из окон. — Спроси-ка у здешних жителей, сколько им лет! Они все подряд будут тебе врать, потому что каждый себя молодит. Ведь когда они говорят правду, это звучит так невероятно. И потому, что им надоело, когда их считают хвастунами. Есть простое правило: каждый эйдернорнец по меньшей мере вдвое старше, чем сам утверждает, и втрое старше, чем выглядит. Сходи в городскую управу и взгляни на свидетельства о рождении! Некоторые рассыпаются прямо в пальцах — до того они стары. Или сходи на кладбище и изучи цифры на надгробиях! Нигде больше даты рождения и смерти не отстоят друг от друга так далеко, как на эйдернорнских надгробиях. Подумаешь, что это опечатки.

— А болезни? — уточнил я как практикующий ипохондрик. — Климат может быть безумно полезен для здоровья, но ведь от всего на свете он не делает невосприимчивым?

— Ты прав: состариться не значит быть здоровым. Но решающий вклад в долгую жизнь вносит исключительное медицинское обслуживание на Эйдернорне. Санаторий может выглядеть архитектурно отталкивающе, однако медицинские исследования, которые там ведутся, находятся на куда более высоком уровне, чем где бы то ни было в замонийском здравоохранении. Даже наши аптекари изобретательны. Тритончики с четырьмя руками — одарённые хирурги. В санатории лечат не только лёгочные болезни, у нас есть и лучшие специалисты по внутренним болезням для каждого органа. Я сам здесь дважды тяжело болел, и врачи санатория в кратчайшие сроки снова поставили меня на ноги. Если действительно хочешь прожить очень, очень долго, Эйдернорн — просто лучшее место на свете! Говорю по опыту. — Грифиус рассмеялся.

— Так что же там было с твоей второй карьерой? — вернулся я к разговору. — Ты имел в виду свою работу смотрителем маяка?

— Да, и её тоже. Разумеется. Но это лишь моя официальная профессия. У нас, эйдернорнских смотрителей маяков, у всех есть ещё и побочная профессия. Или, точнее говоря, побочное призвание.

— Вот как? — Я указал на полки. — Может, оно связано со всеми этими картами, которые ты здесь складируешь? Книг я почти не вижу.

— Верно. Теперь это карты. Они заняли место, которое прежде занимала в моей жизни литература. Как бы это объяснить? — Грифиус посмотрел на меня своими молочными глазами так озабоченно, словно я был неопрятной стопкой рукописей, которую ему непременно предстояло отредактировать.

— Может, так: знаешь эти сказки о людях, которые находят мифологическое существо и выхаживают его? — Не дожидаясь моего ответа, он продолжил: — Которые вопреки всякому разуму вытаскивают у дракона занозу из лапы или что-нибудь в этом роде? А потом это прежде столь непредсказуемое чудовище становится им другом или слугой? И приводит их к горшку золота либо щедро вознаграждает каким-то иным способом? Так вот, я не хочу без нужды придавать этому делу сказочный облик и приукрашивать его, но… — Он пожал плечами. — Ну… между мной и этой башней действительно произошло нечто прямо-таки мифическое.

— Нечто мифическое? Между тобой и башней? — спросил я, словно меня ударило током. — Теперь ты завладел всем моим вниманием.

Грифиус задумчиво кивнул. — Да, дело и вправду было безумное. Договор с судьбой. Союз на всю жизнь. Сперва я помог башне — содействовав её возрождению. А затем она отплатила мне — помогла обрести новое призвание картографа.

— Картографа? — спросил я. — Ты сам сделал все эти карты? Ты променял карьеру писателя с Линдурмфеста на рисование карт?

— Ты уже заметил! — сказал Грифиус. — Книг здесь немного. И разве это романы или сборники стихов? Нет. В основном это естественнонаучные труды. Книги по геологии, химии и астрономии. По метеорологии и геометрии. Путевые описания. Разве это похоже на рабочее место поэта?

— Нет, — сказал я. — Здесь скорее похоже на жилище человека, который планирует многолетнее кругосветное путешествие.

— Именно. Но в первые годы моей жизни в этом маяке здесь всё выглядело как в писчей комнате любого поэта. Ведь я всё ещё писал. Бывший житель Линдурмфеста иначе и не может. Я продолжал писать стихи, романы и эссе, но от этого мне было смертельно скучно. Я говорю не о творческом процессе! Как раз наоборот: с тех пор как я оказался на Эйдернорне, идеи били ключом. Нет, в тягость мне стало само физическое писание. «Ползанием на брюхе» один умный человек однажды назвал ремесло поэта. И зачем мне было добавлять к этому бесконечному потоку бумаги ещё одно печатное произведение? Должны же существовать и другие способы дать Орму течь. — Грифиус вновь мучительно застонал. — Ну, я не умею ни рисовать, ни сочинять музыку. Ваятельных способностей у меня нет, да и в художественном танце я не особенно хорош. А ведь это должно было стать чем-то эпохальным, чем-то совершенно новым. Быть может, совсем новым видом искусства? Но каким? Пока мне это было неясно, я вкладывал всю свою творческую силу в маяк и беспрестанно добавлял к нему новые подробности. Но по сути это была всего лишь улучшенная трудотерапия.

Грифиус шумно отхлебнул своего выдохшегося кофе. Я отодвинул свою чашку ещё немного дальше.

— И была ещё одна сторона дела, — продолжил он. — Пусть моё душевное и физическое состояние на Эйдернорне становилось всё устойчивее, я всё же с болью сознавал, что достиг конца всех своих путешествий. Стоило мне когда-нибудь покинуть этот остров — и процесс старения снова ускорился бы. Я не питал иллюзий: продлённую жизнь можно было получить лишь ценой добровольного ухода на покой на Эйдернорне.

Я вдруг начал декламировать драматическим голосом:

«Море ста бурь

Земля тысячи башен

Там я родился

На острове Эйдернорн.

Где дуют самые сильные ветры

И пасётся больше всего овец

Там пусть меня похоронят

Ибо там я хочу и умереть!»

Грифиус рассмеялся. — Вижу, ты уже познакомился с островным фольклором. Это плавниковая скрижаль из музея, верно?

— Значит, ты отказался от путешествий, — допытывался я. — Как с этим смириться, если ты так любил странствовать по свету?

Старый драконгорец пожал плечами. «Свою страсть к исследованию чужих стран и народов я заменил чтением и учёными занятиями». Широким жестом он указал на карты вокруг, затем постучал себя по лбу. «Отныне я путешествовал исключительно по бумаге. И в собственной голове. Я принялся читать путевую литературу: отчёты экспедиций, дневники первооткрывателей, биографии путешественников и коммерсантов, объехавших весь свет. Судовые журналы мореходов, всевозможные путеводители. А ещё начал собирать сухопутные и морские карты, изучать их и, наконец, рисовать собственные. С тех пор как я поселился в этой башне, круг моих интересов необычайно расширился. Я изучал геологию и геодезию, географию, геометрию и геофизику — словом, всё, что содержит „гео“. Кроме того, барометрию, морскую биологию, тектонику, эрозиологию и вулканологию. Я даже пожирал расписания почтовых карет и торговых судов. Могу с точностью до метра сказать тебе, какова длина каждой реки Замонии, на какой долготе и широте она берёт начало и какие города и деревни стоят по её течению — в правильной последовательности. И когда во вторник вечером последняя почтовая карета отправляется из Нижнего Пакунта в Верхний Пакунт. Вот такие вещи». Грифиус снова постучал по черепу. «Поразительно, сколько всего туда помещается, когда больше не приходится заботиться о схемах рифмовки и грамматике, ломать голову над плохими рецензиями и мелочными интригами литературного мира. Впервые я почувствовал, что учусь чему-то по-настоящему полезному. Что такое замонийская история литературы с её несколькими сотнями лет в сравнении с геологией, которая считает миллионами лет? Там передвигаются целые континенты, а не пожелтевшие рукописи с кофейными пятнами по письменному столу». Грифиус сделал ещё один основательный глоток холодного кофе. «А поскольку вдобавок я служу смотрителем маяка, мне, разумеется, пришлось заняться и метеорологией с астрономией. Динамикой волн и учением о течениях. Наукой о приливах, навигацией и тригонометрией, чтобы овладеть обращением с телескопами и секстантами, которые играют важную роль при спасении терпящих бедствие на море. Нужно разбираться в линзах и зеркалах, если хочешь идти в ногу с маячной техникой. Но сперва всё это было лишь разрозненными камешками мозаики, которую предстояло сложить. Требовался ещё один маячный миг, чтобы привести всё это в надлежащий порядок».

«Маячный миг?» — озадаченно спросил я. — Что это такое? Звучит как озарение.

«Именно!» Грифиус так тяжело опустил сжатый кулак на столешницу, что все предметы на ней загрохотали и зазвенели. «Это искра, от которой всё взрывается. Миг фарологического просветления». Он повернул голову и посмотрел в одно из узких окон. В небе над Эйдернорном облачное чудовище теперь колыхалось почти так же неистово, как взбаламученное море под ним. Далёкий гром подчёркивал тревожную картину.

«Для меня это была непогода, — продолжил Грифиус. — Буря совершенно особого рода. Уже некоторое время вокруг башни бродила гроза. И когда я говорю „вокруг башни“ то именно это и имею в виду. У меня и вправду возникло впечатление, будто буря проходит не над нами, а всё более тесной спиралью вокруг маяка. Как акула, кружащая в открытом море вокруг своей жертвы».

Описание Грифиуса напомнило мне мои собственные наблюдения эйдернорнского облачного явления, но прерывать его я больше не решался. Старик, казалось, живо помнил эти события — я ясно различал это по дрожи в его голосе.

«Я тревожился за рыбаков и ныряльщиков за ракушками, которым вскоре предстояло возвращаться домой на лодках. И, несмотря на непогоду, открыл окно, чтобы высматривать в подзорную трубу потерпевших кораблекрушение. В то самое мгновение, когда я распахнул окно, один только напор воздуха швырнул меня обратно в комнату». Грифиус драматически вскинул руки. «А потом в мой кабинет с такой силой ворвался шквал, какой мне ещё не доводилось испытывать! Никогда! Он был словно горячее и влажное дыхание исполинского зверя. Словно пахнущее морем дыхание демона бури, едва не сбившее меня с ног. Сражённый будто кулаком в грудь, я попятился, замахал руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, а между тем все бумаги, все карты, даже книги и мелкая мебель летали по комнате, как осенние листья в вихре. Половина обстановки моего кабинета плясала вокруг меня. А снаружи раздавались такой рёв и визг, словно из глотки обезумевшего морского змея. Мне ничего не оставалось, кроме как вцепиться в каминную полку и ждать, пока всё кончится». Грифиус дышал часто и тяжело.

«Но оно не кончалось. Во всяком случае, не так быстро, как мне хотелось бы. Градины с кулак влетали в комнату и отскакивали от стен, разбивали стёкла и большую часть фарфора. В окно хлестали брызги и дождь. А потом — Казамм! — прямо посреди этой комнаты взорвалась молния! Она болезненно меня ослепила, а когда я вновь смог хоть что-то видеть, то с ужасом обнаружил, что электрический разряд поджёг ковёр и несколько летающих листов бумаги. Несколько страшных мгновений я стоял словно парализованный в вихре искр и обугливающейся бумаги, которая всюду падала, как горящий снег. Я боялся, что вспыхнет всё, метался как безголовая курица и лил кофе на горящий ковёр — это была единственная жидкость, которой я располагал для тушения. А потом — Ву-у-уш! — всё внезапно закончилось. Казалось, будто рёв задом наперёд выкатывается в окно, а затем хихиканьем взлетает к небу — словно невидимый дух бури, позволивший себе шутку. Несколько градин ещё катались по полу, несколько горящих листов, кружась, опускались вниз. Я затоптал маленькие огни на ковре, ругался и кричал — одновременно испуганный, облегчённый и злой. Наконец я успокоился. Выглянул в окно и увидел над морем гранитно-серую гигантскую тучу, которая двигалась ещё неистовее, чем прежде. Из неё вырывались смерчи, словно хлещущие во все стороны щупальца. Под нею бурлило и гремело серое взбаламученное море. Из облачного чудовища до меня доносился далёкий гул, словно хохот великанов. Да, я и вправду чувствовал, что стихии смеются надо мной, как после удачной шутки, сыгранной за мой счёт.

А потом стало тихо. Жутко тихо. Я обернулся и с удивлением обнаружил, что в комнате воцарился новый порядок. Я хочу сказать: всё, конечно, было перевёрнуто вверх дном — тут и там что-то тлело и слегка горело, тающие градины образовывали лужи на полу и столах, — но, несмотря на весь хаос, предметы в комнате производили впечатление, будто они наконец оказались именно там, где им и следовало быть. Это был организованный хаос высшей пробы! Бумаги и карты вдруг лежали вместе так, словно испокон веков принадлежали друг другу. Бутылки с химикатами, которые я всегда держал строго порознь из-за опасности химических реакций, опрокинулись и подкатились друг к другу. Книги на совершенно разные темы громоздились одна на другой, словно кто-то намеренно подобрал их именно так. Некоторые рукописи из самых разных областей знания перетасовались, как карты в колоде. Полуобгоревшие географические карты лежали одна на другой и, если смотреть на них вместе, вдруг обретали совсем иной смысл. Комната озарилась новым смыслом. Возможно, это было всего лишь последствием потрясения, но в своей маячной комнате я вдруг ощутил себя первооткрывателем. Пионером, странствующим по неведомым странам и континентам, которые заново сдвинулись друг с другом вследствие тектонических движений. Да, я видел, чувствовал и обонял: из пепла, словно феникс, поднималось курьёзное, ещё совершенно бесформенное, никогда прежде не существовавшее чудовище идей. Это было похоже на замысел великого романа! И лишь я один мог приручить и выдрессировать эту дикую птицу. В том, возможно, несколько маниакально-величественном, но чудесно опьяняющем мгновении я был в этом убеждён. В моём собственном маячном миге». Грифиус опустил руки и откинулся на спинку стула. Голос его стал спокойнее, однако взгляд по-прежнему был беспокоен и почти безумен.

«Когда в ту ночь я прибирал комнату, вся моя жизнь заново выстроилась. Из поэта я превратился в… да, собственно, во что же? Систематизации подверглись не только вещи в моём кабинете, но и беспорядок в моей голове. Я вдруг понял, какие книги и в какой последовательности должен прочесть. Какие химикаты следует поставить на полку рядом. Какие карты мне необходимо срочно перерисовать. Всё это и прежде уже было здесь, но теперь встало на своё место. Да, маяк отплатил мне, как дракон в сказке: прибрал хаос в моей голове и перековал мою дезориентированность в упорядоченный план на будущее». При этом воспоминании Грифиус улыбнулся. «Во всяком случае, тогда я истолковал события именно так — поначалу лишь для себя самого. Боясь навлечь на себя насмешки или хотя бы недоверие, я лишь после долгих колебаний рассказал об этом другим смотрителям маяков. Но к моему удивлению и облегчению выяснилось, что у каждого из них нашлась такая история. Этот маячный миг — был у всех!»

«В самом деле?» — недоверчиво спросил я. — В каждого смотрителя маяка ударила молния?

«Да и нет! — ответил Грифиус. — Уже с точки зрения статистики это было бы весьма маловероятно. У каждого маячный миг выглядел совершенно иначе. У одного он случился не в кабинете, а в подвале или спальне. Вместо грозы могло быть и землетрясение, и снежная буря. Или загадочный обморок. Падение на маячной лестнице. Или тяжёлая лихорадочная ночь. Одному из смотрителей приснился дикий кошмар, и он проснулся в своей постели, насквозь пропитанной морской водой, хотя находилась она в двенадцати метрах над уровнем моря! Некоторые пережили свой маячный миг совершенно трезвыми и ранним утром. Другие — в полном хмелю посреди ночи. За письменным столом. В ванне. Миг может настигнуть тебя где угодно — лишь бы внутри маяка».

Я тревожно огляделся. Неужели и меня мог настигнуть маячный миг? Сейчас, в это самое мгновение, здесь, на этом стуле? Или для этого обязательно нужно быть профессиональным смотрителем маяка?

«Но у всех нас, — продолжил Грифиус, — результат был один и тот же: за кратчайшее время наши жизни совершенно преобразились. У всех появилась цель, которой прежде мы не знали. Некоторые радикально меняли научную или художественную дисциплину. Или ремесло. Другие авантюрно смешивали старые знания с новыми и создавали совершенно новые дисциплины и профессии. Мы убеждены, что лишь в этот миг ясности постигли нечто чрезвычайно существенное: все мы без исключения последовали зОву, когда прибыли на Эйдернорн».

«Зову?» — снова перебил я Грифиуса. — Зову кого?»

Он пожал плечами. «Может, на призыв о помощи. На отчаянную мольбу, исходившую от самого острова и роковым образом сведшую нас здесь вместе. Понятия не имею». Грифиус отмахнулся. «Да знаю я, знаю! — сказал он. — Остров, который зовёт на помощь. Безумные художники и учёные, каждого из которых осенило. Маячный миг! Ха-ха! Кучка одиночек, в сущности никак между собой не связанных, но всё же желающих стать сообществом, спаянным судьбой. Всё это звучит как выдумка. Или как полнейшая дурь. Будто у нас не все чашки в шкафу».

«Ну… — ответил я настолько искренне, насколько мог. — Звучит и впрямь немного… безумно».

«Тогда ты, конечно, понимаешь, почему мы сообщаем об этом лишь очень немногим. Друзьям, которым можем безусловно доверять. Если бы мы трубили об этом на каждом углу, то, скорее всего, вскоре все оказались бы в психушке. И Эйдернорн славился бы не своими ста одиннадцатью маяками, а ста одиннадцатью свихнувшимися смотрителями маяков».

«Да, пожалуй, так и было бы», — сказал я. Я был польщён доверием Одоструга.

«С тех пор я каждое утро принимаюсь за работу с ещё большим рвением. Как человек, который совершенно точно знает, что ему делать. Одно занятие — развитие моего нового вида искусства. Другое — служба на маяке: пунктуальная подача сигналов, ночной фейерверк. Теперь у меня две профессии, и с тех пор я сплю лишь по нескольку часов. Но именно так я и хочу! Я, можно сказать, живу вдвойне. Работать, пока не свалишься, — а потом умереть в сапогах, как береговой гном. Я слышал, эти парни никогда не спят. Никогда! Не знаю, правда ли это. Если правда, им можно позавидовать».

«Что ты имеешь в виду под новым видом искусства? — уточнил я. — Ты и вправду его изобрёл?»

Грифиус задумчиво улыбнулся. «Без ложной скромности: пожалуй, так и можно сказать. Я всё ещё подыскиваю для него подходящее название. Поможешь мне? Как тебе Межпространственная картография? Звучит как типография маниакального гравёра, ха-ха! Или Духовный туризм? Похоже на эзотерическое туристическое бюро. Неподвижная мобильность может быть? Нет, слишком противоречиво. У меня есть ещё дюжина других названий, но ни одно по-настоящему мне не нравится. К счастью, пока мне не нужно патентовать моё изобретение, иначе его пришлось бы срочно назвать. Почти каждый день мне приходит в голову новое обозначение».

Улучив момент, когда за мной никто не наблюдал, я вылил остатки кофе под стол. О чём вообще бредил Грифиус? Новый вид искусства? Духовный туризм? Неподвижная мобильность? Будем честны: лично я знал его всего несколько минут. Откуда мне было знать, не совсем ли он рехнулся? Или не впал ли в совершенный маразм? Знаешь поговорку: свет-то горит, да дома никого, дорогой Хахмед? Быть может, с бедным старым Грифиусом дело обстояло именно так. Я неохотно напоминаю тебе о случае с моим поэтическим крёстным Данцелотом: однажды после удара по голове он временно вообразил себя шкафом, полным нечищеных очков. 10 Возможно, во время своего маячного мига Грифиусу молния ударила прямо в мозг. Я признался себе, что в сущности ничего о нём не знаю. Поэтому отныне решил быть поосторожнее в том, что говорю.

«Если я и правда должен тебе помочь, — нерешительно начал я, — мне нужно хоть немного больше узнать об этом, э-э, новом виде искусства. Иначе…»

«Боже мой! — воскликнул Одоструг, схватившись обеими руками за голову. — Вот он, миг, которого я всё это время боялся! Миг истины! Когда приходится объяснять эту совершенно безумную затею кому-то, кто не смотритель маяка. До сих пор я ещё ни разу этого не делал». Он посмотрел на меня помутневшими глазами.

Эта совершенно безумная затея! Я так и знал! У старика пружина выскочила. Он, очевидно, и сам уже это понимал, только не хотел себе признаться. Он прозябал в миниатюрной копии Линдурмфеста, одержимый путаными идеями о «революционной картографии». Душевные болезни случаются в лучших семьях драконгорцев. Мы все, как ты знаешь, дорогой друг, разбили лагерь на тонкой границе между гениальностью и безумием. Писатели вообще склонны к нервным срывам, особенно в добровольной изоляции такое легко может произойти. Этакая отдалённая башня из слоновой кости — просто теплица для разведения психических дефектов. Меня прошиб пот.

«Существовать одновременно в двух разных мирах! — тут Грифиус прервал мои панические мысли. — На равных пребывать в фантазии и реальности, не считаясь при этом безумцем. Разве не об этом мечтают многие?»

«Ну… — осторожно ответил я. — Разве не этого мы пытаемся достичь искусством? Литературой? Живописью, музыкой? Создать лучшие миры? Заставить забыть реальность?»

«Именно! — воскликнул Грифиус. — Литература. Музыка. Живопись. Прекрасные вещи! Но будем честны: это лишь кратковременные отвлечения от действительности. Маленькие отдушины, в которых мы всё-таки никогда не можем забыть реальность до конца. Взгляды в другие измерения — да, несомненно. Но весьма ограниченные. И мы всегда ещё стоим одной ногой в действительности, никогда не вырываемся окончательно. Но что, если повернуть ручку на один — или два, или три! — оборота дальше?» Одоструг поднял правую руку и покрутил в воздухе невидимое колесо. «Что, если появится такой вид искусства, который настолько достоверно и без остатка забросит нас в другое, куда более интересное измерение, что на обозримое время мы действительно забыть сможем? М-м? Как тебе такое?» Грифиус подмигнул мне.

«Совершить своими способностями нечто подобное — мечта любого художника, — сказал я. — К несчастью, это недостижимо. Миф. Всё равно что оживить мраморную статую. Сделать так, чтобы в картину маслом можно было войти. Прекрасная мечта. Но всего лишь — химера».

«Вот как? — с прищуром спросил Грифиус. — Химера?» Он долго смотрел на меня. «Я изобрёл Воображаемую географию! — вдруг выкрикнул он так внезапно, что я вздрогнул. — Ещё одно совершенно неподходящее название для того, что заслуживает лучшего. Называй это хоть химерой — всё равно я опять переименую! Это одновременно новый вид искусства и новая наука. Дополнительный континент на глобусе творчества! Доселе неизвестное созвездие на небесной карте наук».

Мой тревожный взгляд упал на открытую дверь комнаты. Что, если сейчас улизнуть? Просто встать и дать дёру? Через час старик, возможно, уже и не вспомнит обо мне.

«Я прекрасно знаю, о чём ты сейчас думаешь, Хильдегунст», — тихо сказал Грифиус. И я вдруг осознал, что всё это время он внимательно изучал выражение моего лица. Неужели он и впрямь прочёл по нему мои мысли? Поэтические крёстные на такое способны — я знаю по опыту.

«Но прежде чем велишь сшить мне модную смирительную рубашку, — с мягкой улыбкой сказал он, — тебе, пожалуй, стоит ещё немного меня послушать. Ведь я могу всё тебе подробно объяснить — а в конце даже доказать, если пожелаешь. Правда, для этого доказательства мне понадобится твоё деятельное содействие. Согласен?»

Я почувствовал себя пойманным с поличным и стыдливо кивнул. «Разумеется! — отозвался я. — Пожалуйста, объясни мне всё!»

«Чтобы не смущать тебя ещё больше, — пообещал Грифиус, — на этот раз я расскажу всё в правильном порядке. Итак: ты ведь наверняка слышал выражение путешествовать пальцем по карте — верно?»

«Разумеется».

«Ну, это вообще-то пренебрежительное обозначение того, чем занимаются люди, которым лень отправляться в настоящие путешествия. Они листают путевые описания и проспекты, разглядывают карты и пытаются таким образом вызвать в воображении чужие страны и приключения. Как любил делать твой поэтический крёстный Данцелот».

«Верно», — сказал я и улыбнулся воспоминанию. «Больше всего он любил путешествовать сидя».

«Но что, если однажды довести это выражение до буквального логического конца? Полностью его переосмыслить? Воспринять как научную и художественную задачу, а затем в самом буквальном смысле воплотить? Что, если мне удастся создавать карты, по которым действительно путешествовать пальцем можно было бы? Вот о чём я тогда задумался. Причём так жизненно и доступно всем чувствам, чтобы в ушах буквально свистел встречный ветер? И потом на ногах оставались волдыри? Чтобы ты возвращался с незабываемыми переживаниями и впечатлениями, а может, даже с настоящим сувениром. Что тогда?»

«Тогда за такие карты тебе платили бы целое состояние, — ответил я. — А все устроители путешествий, вероятно, натравили бы на тебя наёмных убийц, чтобы устранить конкурента». Я рассмеялся.

«Да, ты смеёшься, — сказал Грифиус. — Поначалу эта мысль тоже казалась мне лишь забавной. Даже нелепой. Но достаточно интересной, чтобы немного пофантазировать над ней, пока я приводил в порядок свой кабинет после драматического маячного мига. Всё было готово подстегнуть мою гротескную идею: с полок попадали как раз нужные книги на подходящие темы. Карты и таблицы в воздушном вихре странным образом разложились на удивление систематично. Было почти жутко видеть, как всё складывалось само собой, хотя я в сущности не знал, в чём состоит новый порядок. У меня имелись необходимые химические и алхимические эссенции, с помощью которых можно было проделывать всевозможные запретные вещи. А здесь, здесь внутри, — Грифиус снова постучал по своему массивному черепу, — находился мой мозг, свежевдохновлённый маячным мигом! Набитый всеми этими знаниями о геологии и географии, о гео-таком и гео-сяком. Мозг, к тому же в необычайной степени литературно одарённый, если выразиться без всякой ложной скромности. Аппарат видений, способный зримо вообразить и, разумеется, вызвать любое место, любое событие, любое существо, любую судьбу. Все необходимые ингредиенты лежали и стояли вокруг, в этом соблазнительном новом порядке. Как школьная доска, исписанная формулами, как генеральный план чего-то неслыханного и революционного. План, который сама судьба сунула мне в карман. И я в центре этого упорядоченного хаоса! Все великие приключения, все переворачивающие мир события сперва начинались в одной-единственной голове. Я чувствовал себя художником, которому подарили палитру с совершенно неизвестными доселе красками».

«Почему, собственно, многие карты имеют такую необычную форму? — спросил я, чтобы тоже внести хоть что-то в разговор. — Они выглядят странно искривлёнными. Какими-то неудобными».

— Да всё как раз наоборот! — торжествующе воскликнул Грифиус. — Когда вскоре воспользуешься ими, ты увидишь, насколько они на самом деле удобны. Другой формы у них и быть не может. Найти эту форму было самым главным. Тем ударом, которым я разрубил узел из, казалось бы, неразрешимых проблем. Ведь поначалу величайшая задача состояла в другом: как создать карту не только в двух, но и в трёх, а то и в четырёх измерениях? Как превратить двумерную плоскость — чем карты до сих пор традиционно и были — в пространство, воспринимаемое в трёх измерениях? А затем ещё придать этой карте четвёртое измерение — время? Я изучал не только возможности гомеоморфизма, но и биективных функций, и обратимого эндоморфизма. Я исследовал топологические пространства теоретической геометрии, пока мне наконец не пришёл в голову этот, по сути совершенно простой приём: попросту склеивать мои карты в замкнутые петли. В бесконечные петли, у которых лишь одна поверхность и одно ребро, так что их и впрямь можно исследовать ad infinitum. Ты что-нибудь понимаешь в хиральной симметрии?

Бесконечнопетлевая карта

— Э-э, нет, — честно ответил я. — Не особенно. — Я даже не знал, что это такое.

Грифиус отмахнулся. — Неважно! Вообще-то с этого момента всё было уже детской игрой. Признаю: из-за своей бесконечной формы мои карты несколько трудно складывать стопкой. Не складываются — да. Но громоздкими — нет, уж этого-то о них никак не скажешь. Наоборот! Ты когда-нибудь слышал о пресловутых Волосодыбных Книгах?

Тут я всё-таки мог не отставать. С этой по праву столь печально известной формой замонийской литературы мне, к сожалению, пришлось иметь дело куда больше, чем хотелось бы, как ты, без сомнения, ещё помнишь, мой лучший друг Хахмед. 11 Но мне не хотелось пускать пыль в глаза, и потому я лишь как можно небрежнее ответил: — Да. Слышал.

— Хорошо. — Грифиус облегчённо вздохнул. — Это поможет дальнейшему пониманию. Тогда ты наверняка знаешь и то, что эти ныне внесённые в список и строго запрещённые книги действуют главным образом благодаря простому алхимическому трюку.

— Именно так, — ответил я. — Их бумагу пропитывали гипнотическим парфюмом — контактным ядом, вызывающим видения и галлюцинации. Эти отравленные фолианты ныне не без причины официально запрещены.

Грифиус серьёзно кивнул. — Тёмная глава в истории замонийской литературы. Это была абсолютно предосудительная издательская практика! Совершенно безнравственная. Но мне пришла в голову ещё одна революционная мысль: что, если использовать эти совершенно безобидные по своей природе химические вещества в благих целях? Если они будут вызывать возвышающие видения прекрасных пейзажей? М-м? Замонийское ведомство здравоохранения ведь не сможет против этого возражать — верно?

— Нет, — без колебаний ответил я. — Вообще-то не сможет.

— Значит, ты понял! — Грифиус хлопнул в ладоши. — У меня было всё, чтобы сварить этот гипнотический парфюм. И нужный сорт бумаги, который можно было им пропитать: тонкая бумага ручного отлива из Гральзунда — та же самая, из которой изготовлены Волосодыбные Книги. Следующим логическим шагом стало изготовление галлюциногенной бумаги. Третьим этапом было снабдить эту бумагу географически точной картографией. Четвёртым — дополнить эти карты впечатляющими описаниями, такими, что окрыляют воображение; подкрепить их словотворчеством и фразотворчеством, заклинательными речитативами, а также несколькими скрытыми гипнотическими призывами. Тут требовались писательский талант и углублённое изучение гипнотической индукции. — Грифиус взял со стола перо и помахал им в воздухе. — К счастью, я как драконгорец — прирождённый писатель. Талант был дан мне от природы. Гипнотехнике можно научиться. А чтобы усилить воздействие ещё больше, я добавил в рецепт местный ингредиент. Ты уже познакомился с нашим эйдернорнским ураганным хлебом?

— О да, познакомился, — с усмешкой признал я. — К несчастью, он вызывает зависимость.

— Вот именно. Ураганный хлеб получают из эйдернорнского пляжного овса — и в этом, собственно, весь его секрет. Чрезвычайно крепкий и выносливый сорт овса, которому тысячелетиями приходится противостоять свирепому островному ветру, бурям и ледяным зимам и который от поколения к поколению становился всё сильнее и действеннее. Его активные вещества не только на некоторое время создают иллюзию медвежьей силы и сверхъестественной выносливости. Они и в самом деле значительно повышают работоспособность.

— Знаю. Правда, лишь на ограниченный срок.

— И об этом я подумал! Следующая моя эпохальная идея состояла в том, чтобы не просто молоть овёс, но и отжимать его — как виноград. Выжимать из него важные активные вещества в виде концентрированного масла. Оно не только во много раз сильнее муки, но благодаря жидкому агрегатному состоянию гораздо быстрее попадает в обмен веществ, а значит, и в мозг. И действует дольше.

— Хитро, — заметил я. — Смазочное масло для синапсов.

Грифиус улыбнулся. Он уже разложил одну из своих карт на столе и рассматривал её с той же нежностью, с какой генерал перед битвой рассматривает своё стратегическое построение. — Это галлюциногенная карта, — пояснил он голосом, дрожавшим от изобретательской гордости. — Её можно было бы назвать и гипногенной инфографикой. Или, возможно…

— Довольно! — нетерпеливо перебил я. — Я понял. Для простоты давай пока называть её просто картой! Пока ты не договоришься сам с собой об окончательном названии марки!

Грифиус озадаченно сверкнул на меня глазами из-за моего бесстыдного требования, но продолжил: — Э-э, да… Картографические рисунки все мои. Сопроводительные тексты — лишь отчасти. Остальное составлено из цитат знаменитых писателей и ведущих учёных. Эта карта изображает верховые болота Дулла — я показываю её тебе только как пример. Видишь каллиграфические тексты в пейзажах? Письмена между реками и горами? Это была миллиметровая работа специальным пером. Иллюстрации и орнаменты также усиливают гипнотический эффект. Эти спиралевидные и эллиптические завитки у букв могут показаться ненужным украшательством, но на деле они усиливают гипнотическую силу карты. Переплетённые лигатуры понуждают глаз к самовнушённым вращательным движениям. Это известно по оптометрическим композициям муменштадтской глазоврачебной музыки.

Как тебе известно, мой лучший друг Хахмед, с муменштадтской глазоврачебной музыкой я уже имел соответствующий опыт. 12 Но я остерёгся увести разговор в другую сторону каким-нибудь замечанием на этот счёт.

— Тебе нужно пропускать карту сквозь руки, понимаешь? — Грифиус поднял карту и показал, как это делается. — Точно так же, как безмолвные монахи Хутценских гор перебирают свои молитвенные чётки. Кончиками пальцев ты должен всё время держать карту в движении. Это обеспечивает равномерное насыщение кожи галлюциногенными веществами.

— Эта карта очень красива, — заметил я. Это не было ложью: даже на расстоянии странно перекрученный лист обладал магнетической притягательностью, и я не мог отвести глаз. Он был восхитительно проработан и обладал той трудноописуемой притягательностью шедевров, которая делает почти невозможным не пялиться на них.

— Большое спасибо! — пробурчал Грифиус. — Я долго изучал облачные образования над нашим островом. У них можно научиться всему, что нужно знать о гипнотических структурах.

— А как ты собираешься пустить эти карты в народ? — спросил я. — Их можно размножать?

— Никак, — рассеянно ответил Грифиус. — Я не собираюсь их размножать. Или продавать. Ни того ни другого.

— Ты хочешь сказать, эти карты никогда не покинут башню?

— Понятия не имею, что с ними станет. Я и понятия не имею, что станет со всей этой башней, когда я умру. — Грифиус серьёзно посмотрел на меня. — Но сейчас это совершенно неважно! Ну так что, мой мальчик? Хочешь испробовать одну из карт или нет? Время и терпение больше не относятся к вещам, которыми я располагаю в избытке.

Всё было совершенно ясно: без недвусмысленного ответа мне сегодня уже не выбраться ни из этой истории, ни из этого маяка. Нужно было решаться.

— Ну? — нетерпеливо спросил Грифиус. — Что скажешь?

— Тут и думать нечего, — решительно ответил я. — Я согласен! Конечно! Когда начинаем?

— Как насчёт сейчас? — предложил он.

Я испугался. Сейчас? То есть немедленно? Безотлагательно? Сию же минуту? Прямо вот так? Это всё-таки было очень неожиданно. Я рассчитывал на срок в ближайшие дни. Но не хотел ставить под угрозу впечатление от моей отчаянной решимости, поэтому твёрдым голосом ответил: — Ты имеешь в виду немедленно? Конечно. Почему бы и нет?

— Прекрасно! — воскликнул Грифиус. — Тогда вперёд!

Он отложил карту и повернулся к стеллажу. — Нам нужна другая карта. Болота Дулла скучны. Какую область Замонии ты бы предпочёл? Юг? Восток? Пустыню? Мрачные горы?

И тут я уже почувствовал себя совершенно ошеломлённым. — Что? Э-э… Не знаю. Не хочешь ты сам решить, Грифиус?

— Так это не работает… — пробурчал старик. — Ты должен выбрать сам. Установить с картой личный контакт. Вытащи какую-нибудь наугад! — Он указал на многочисленные бумажные петли на стеллаже. — Просто возьми одну из них!

Я сделал, как было велено, и, не раздумывая, схватил один из рулонов плотной и прочной веленевой бумаги. Когда я к нему прикоснулся, в кончиках пальцев мелькнул короткий электрический импульс.

— Вот эту! — сказал я.

— Ого! — произнёс старик, раскатывая её на столе. — Интересный выбор. Это океаническая карта.

— Что же в ней такого интересного?

Грифиус почесал шею. — Ну, бывают континентальные и океанические карты. Карты суши и морские карты. Твоя — подводная карта южной прибрежной области Эйдернорна.

Я внимательнее рассмотрел извилистый лист. Он был ещё привлекательнее предыдущего: серебряные и золотые контуры рисунков на чёрном фоне. Я различил маленькую горную цепь на морском дне — быть может, коралловый риф? Вокруг неё во множестве плавали причудливые глубоководные существа. Всё было нарисовано сочными, почти светящимися красками. Повсюду я обнаруживал и искусную каллиграфию с многочисленными украшениями и гипнотическими завитками красного и золотого цвета.

— Эта карта интересна ещё и тем, что показывает падпараджа-ракушечные угодья, — пояснил престарелый драконгорец. — Там находятся промысловые участки глубоководных рыбаков. Я составил эту карту по описаниям ныряльщиков и разводчиков ракушек. Она основана на промерах лотом и, конечно, отчасти на моей собственной фантазии. Топография морского дна ведь не видна, поэтому её изображение неизбежно всегда несколько умозрительно. Так сказать, это скорее художественная, чем научно точная карта.

— По твоим картам можно путешествовать и под водой? — изумился я.

— Разумеется! — Грифиус кивнул. — Какой бы пейзаж ни изображала одна из моих карт, по нему можно путешествовать в мыслях. Однако подводные карты таят определённый риск.

— В каком смысле?

— Они могут, э-э, несколько смутить. Как я уже сказал, они более умозрительны и фантазийны, чем карты суши. При их создании мне приходится больше полагаться на собственное воображение: достоверных географических сведений мало. Подводный мир всё-таки исследован куда хуже мира над уровнем моря.

— Может, возьмём другую? — обеспокоенно спросил я. — Я не ту схватил?

Грифиус покачал головой. — Нет, — решил он. — Жребий брошен! Ты уже установил связь с картой. Ты её пробудил! Если теперь ею не воспользоваться, она утратит ценность.

— Этого нам не надо, — сказал я. — Верно? Так что — можем наконец начать? — Его загадочные замечания понемногу начинали действовать мне на нервы.

— Ещё одно! — сказал Грифиус и властно поднял руку. — Мы должны условиться о кодовом слове.

— О чём? О кодовом слове? Это ещё что такое?

— Мера предосторожности. Акустический страховочный трос, спасательный туннель. Если случится что-нибудь, что чрезмерно тебя напугает или встревожит, просто громко произнеси кодовое слово! И я прерву путешествие, хорошенько встряхнув тебя за плечи. У настоящих водолазов тоже есть сигнал паники: если что-то не так, они условленным образом дёргают за воздушный шланг. Тогда их поднимают обратно наверх.

— Хорошо. Звучит успокаивающе. И какое же будет наше волшебное слово?

— Придумай сам! Ты путешественник. Оно должно звучать мелодично.

— Мелодично? Почему?

— Ну же! Всего одно слово.

— Э-э… как насчёт гумдуделя? — вдруг пришло мне в голову.

— Отлично! — Грифиус кивнул. — Гумдудель — слово заметное и мелодичное. Начнём!

— Что мне делать? — спросил я. — Что именно? — Я вдруг страшно разволновался.

— Теперь крепко возьми карту в руки и сосредоточься на ней. Обеими руками! Чтобы химические вещества хорошенько проникли в твой эпидермис и кровоток.

Я сделал, как велели, взял карту обеими руками и тотчас вновь почувствовал электрический импульс. Нет, это мне не почудилось, я совершенно отчётливо это ощутил. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Возможно, бумага была статически заряжена. В моих руках она потрескивала и шуршала.

— А теперь изучай рисунки! — приказал Грифиус. — При этом ты должен мысленно повторять кодовое слово — спокойно, снова и снова. Это помогает перейти в другой мир. Как заклинание, как колыбельная. Поэтому оно и должно звучать мелодично, ясно? В какой-то миг у тебя закроются глаза, но ты этого даже не заметишь. Переход будет плавным. Повторяй кодовое слово, снова и снова. Вот и всё.

Я уставился на карту. « Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…» — бормотал я. — «Гумдудель… Гумдудель…»

Подводная карта, как уже говорилось, была великолепно оформлена. Грифиус, по-видимому, владел всеми тонкостями картографической иллюминации, о чём впечатляюще свидетельствовали изящные изображения морской фауны и флоры. «Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…» — упрямо повторял я свою нелепую напевную присказку. Известно ведь, что всякое слово рано или поздно утрачивает смысл, если повторять его достаточно часто. Со словом «гумдудель» это происходит примерно на двадцать четвёртом повторе. После этого не только слово, но и я сам казался себе совершенно идиотским. И всё же я не отрывал взгляда от карты и послушно продолжал гумдуделить. В верхних слоях океана Грифиус изобразил сельдей и камбал, колюшек и амфибий, лягушек, крабов и несколько летучих рыб. «Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…» Более глубокие области населяли существа поинтереснее и покрупнее: акулы и тунцы, морские свиньи и гигантские крабы. Там были также меч-рыбы и маленькие осьминоги.

«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»

С каждым «гумдуделем» я опускался всё глубже. Теперь появились небольшие киты, могучие осьминоги со сплетёнными щупальцами и сияюще-белые медузы. Первые глубоководные рыбы с суровыми мордами и огромными челюстями, полными саблезубов. Отныне фауна становилась всё живописнее и необычнее.

«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»

Для глубин Грифиус нарисовал существ, напомнивших мне меню в «Рыбе-факеле», вернее, то, что я там умял, — и это вызвало у меня смутное чувство вины. Затем я различил несколько водолазов в нелепо бронированных костюмах, со свинцовыми грузами на ботинках и большими водолазными колоколами на головах; они висели на воздушных шлангах, словно марионетки на нитках.

«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»

И тут произошло нечто поразительное. Когда я обычно рассматриваю нарисованную или написанную картину и приближаюсь к ней взглядом, она сперва открывает всё больше подробностей, а затем в какой-то момент распадается на расплывчатые цветовые пятна и абстрактные поля. Таковы пределы графического изображения и зрения: подойдя слишком близко, видишь лишь цветную кашу. Но с чудо-картой Грифиуса всё было поразительно иначе: чем ближе я её рассматривал, тем больше она распадалась на отдельные детали, ни разу не расплывшись. Она становилась всё более дробной и одновременно всё более точной, словно с помощью микроскопа я всё глубже заглядывал в каплю воды. В самом деле казалось, будто я ныряю внутрь карты. Хотя это было совершенно невозможно — то есть являлось оптической иллюзией. Однако мне открывалось всё больше и больше тончайших деталей, которых при первом взгляде я вовсе не заметил. Там, где сперва я видел лишь пёструю рыбу, теперь различал сложное строение её кожи, мог разглядеть каждую чешуйку по отдельности. Я исследовал прежде невидимый для меня микрокосм, мир, в котором были преодолены физические ограничения красок и зрения, словно вместо глаз у меня оказались шлифованные чудо-линзы. Таких морских животных и микроорганизмов я прежде не видел никогда — ни в одном музее, ни в одной книге.

«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»

И среди этих одержимых деталями рисунков я снова и снова читал короткие обрывки текста — аккуратно выведенные каллиграфией литературные цитаты. Например:

Кто же смелец,

спрошу я вновь,

нырнуть в эту бездну?

или

И видишь, как стремительно

бушующие волны

увлекает вниз

воронка водоворота.

Постой-ка! Я это знал. Разве не из «Баллады о глубоководном ныряльщике» Хайдлера фон Клиррфиша? Были там и другие цитаты, явно взятые из научных трудов по океанографии или морской биологии:

Когда плывёшь у поверхности,

океан несёт тебя.

Когда ныряешь на морском дне,

ты несёшь океан.

Подобные афоризмы о подводном мире встречались всюду между изображениями морской живности; они походили на размокшие бумажные обрывки научной книги, опускавшиеся на океанское дно.

«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»

— продолжал я механически скандировать. Другой обрывок текста гласил:

Ни один луч с небес не падёт

в глубоко-тёмную могилу этого города.

Но свет поднимается со дна

и безмолвно струится по мёртвой башне.

Это тоже было из знакомого мне стихотворения — Перлы ла Гадеон, воспевавшего город на морском дне. Красивая и уместная цитата, которую Грифиус чудесно вплёл в карту. Несомненно, подобрать для этого пригодный литературный материал было непросто: океанские глубины поэты воспевают не слишком часто.

«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»

Медуза с жёлтыми светящимися точками призрачно проплыла через поле моего зрения. Я заворожённо проследил за тем, как она изящно и, казалось, без всякого усилия стремится вверх. Постой-ка! Живая живая медуза? Движущаяся? Вверх? Я поднял голову и впервые посмотрел наверх. Где же рабочий кабинет? Где Грифиус? Я взглянул на карту в своих руках — она тоже исчезла! Зато теперь вокруг себя я увидел ещё больше живых, плавающих созданий: змей, крабов и маленьких пульсирующих осьминогов, светящихся колюшек. Невероятно: я и впрямь находился под водой! Но почему поле моего зрения было так ограничено? Отчего здесь так темно? Я попытался дотянуться до головы, чтобы протереть глаза, но руки ударились о прочную стенку, и раздался металлический звук, как от колокола: бонг! Я испугался, но затем понял: моя голова была заключена в водолазный шлем! С тремя смотровыми отверстиями: большим круглым стеклянным окошком спереди и двумя меньшими — слева и справа. Я был эйдернорнским глубоководным водолазом в своём скафандре! Во имя Орма, картографический гипноз и вправду действовал! И, как предсказывал Грифиус, самого перехода я даже не заметил. Я внезапно очутился в глубинах океана — так плавно и без всякой границы, как из бодрствования соскальзывают в сон. В действительности я, конечно, всё ещё стоял у стола в маячной комнате, с галлюциногенной картой в руках. Или нет? Во имя Орма, это было так же ошеломительно, как фокус, о котором тебя предупредили, а он всё равно застал тебя врасплох. Всё казалось мне совершенно реальным: я ощущал холод и давление океана, прижимавшегося к моему водолазному костюму. Я слышал монотонный шум внутри водолазного колокола, смешанный с моим шумным дыханием.

«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»

Я пробормотал формулу в последний раз. Гипнотическое кодовое слово мне теперь больше не требовалось. Революция Грифиуса в картографии действительно произошла — в моём мозгу! Невообразимо! Его маниакально-грандиозное стремление утвердить собственную форму искусства и заново измерить мир мерками искусства и фантазии не было бредовой выдумкой! И старик не был сумасшедшим. Маяк, сам Одоструг и его рабочий кабинет, мебель и инструменты, даже карта — всё бесследно исчезло, словно под чарами. Я миновал трансмерную мембрану, совершил воображаемый пространственно-временной скачок и перешёл из реального мира в другой, ничего при этом не почувствовав. Или я просто уснул и видел сон? Во всяком случае, я уже не мог определить, какая реальность была настоящей. Реальностью был исчезнувший из виду рабочий кабинет? Или окружавшая меня вода с её призрачно светящимися обитателями? А может, реальными были оба мира? Существовал ли я вдвойне, сразу в двух реальностях? Все мои чувства пребывали в состоянии тревоги. Я был так же бодр и взволнован, как перед началом настоящего путешествия, как после подлинного прыжка в холодную воду. Это же была настоящая экспедиция! А я — одновременно первооткрыватель, исследователь, искатель приключений и глубоководный водолаз.

Я опускался всё глубже и глубже, стараясь всеми чувствами насладиться ощущением погружения. Но погружение, как я вскоре заметил, вообще-то не относится к числу блаженных ощущений. В нём много беспомощности и бессилия, отданности на волю тяготения. Меня одолевали тревожные вопросы: куда, собственно, я опускался? Достаточно ли в костюме воздуха для дыхания? Что сделает с моим телом нарастающее давление? Самостоятельно я ничего предпринять не мог. Свинцовые грузы в моих ботинках безжалостно тянули меня всё ниже, в неисследованные океанские глубины. Я был бессилен.

Стой! Аварийное слово! Спасательный трос в виде условленного между мной и Грифиусом слова. Я мог выкрикнуть его в любую минуту — и всему пришёл бы конец. Во всяком случае, так утверждал старик.

Эта мысль немного меня успокоила. Аварийное слово, ну конечно! Оно звучало… звучало… э-э… Как же там было это аварийное слово? Оно было… оно гласило… Да чёрт побери, как же оно звучало? Я ведь только что твердил его до полного обессмысливания! Но сейчас оно напрочь не шло мне в голову! Должно быть, от волнения.

В этот миг меня подхватило течение. Свирепый водоворот потащил меня через край каменного плато, и в бурлящей воде я снова и снова вращался вокруг собственной оси, словно лист, закружившийся на ветру. Когда я наконец остановился, то с изумлением заметил, что меня вынесло далеко за край покрытой ракушками подводной скалы и передо мной открылся вид на ещё более глубокий ярус морского дна, удивительно устроенный и освещённый.

Это зрелище на несколько тактов остановило моё сердце — столь неожиданным и ошеломляющим оказался внезапно открывшийся обзор. Я глядел вниз, как на освещённый город в долине, который ночью созерцаешь с горной вершины. С первого взгляда всё и впрямь походило на вид с высоты птичьего полёта на оживлённый жилой район: дома, улицы и площади, парки и фабрики — целый городской квартал. Там даже были дымовые трубы, из которых поднимался чёрный дым, и другие жерла, из которых выползали бесформенные комья красной, жёлтой и оранжевой лавы; они лишь ненадолго вспыхивали, тут же вновь становились серыми и чёрными и опускались на дно. Повсюду сновали бесчисленные жители этого подводного города, занятые разнообразной и неутомимой суетой, свободные и невесомые, как птицы или летающие насекомые. Жизнь в этом самом тёмном районе океана сияла и светилась куда многообразнее и пестрее, чем любая ночная ярмарка Замонии. Повсюду летели искры и сверкали молниеподобные разряды, мерцали световые цепочки и пульсирующие огни, порождённые внутренними органами медуз и прозрачных ракообразных. Большинство здешней живности само обеспечивало себе освещение — было факелом, фонариком или бенгальским огнём. У многих были огромные глаза, мерцавшие, словно могильные огоньки; другие были усеяны цветными точками, которые ритмично вспыхивали и гасли. Вместе сотни тысяч созданий создавали праздник огней, рядом с которым даже рой блуждающих огоньков замонийской весной казался бесцветным. Синий осьминог с жёлтыми присосками присосался к моему переднему смотровому стеклу, панически вспыхнул и, хлеща длинными щупальцами, снова скрылся во тьме. Ослепительно белые медузы танцевали вокруг дымящихся жерл, которые при ближайшем рассмотрении оказались гидротермальными источниками, и вокруг сигарообразных вулканических кратеров, кипящая вода которых в холодной глубоководной тьме, казалось, превращалась в чернильно-чёрный дым.

Я медленно, но неумолимо опускался всё глубже в этот переливчатый подводный мир, похожий на ночной мегаполис. Словно оторвавшееся грузило, я падал сквозь балет парящих и подёргивающихся животных, сквозь бесконечно переплетённое шествие фонарей из гротескных рыб и призрачных медуз, сквозь красочный, но безмолвный карнавал морских глубин. Однако при всей этой суматохе здесь, казалось, царили скорее покой и безмятежность: гигантские серые киты неторопливо плыли, словно облака, над подводным ландшафтом и своими усатыми пастями собирали дрейфующую светящуюся живность: рачков, крабов и криль, головастиков и плавающие мелкие организмы всех видов.

Это были, теперь в том не оставалось ни малейшего сомнения, ракушечные отмели Эйдернорна. Одна из их обширных банок у южного побережья, где обитали огромные и драгоценные падпараджевые ракушки. Я узнал этих чудовищных колючих двустворчатых ещё сверху, потому что уже несколько раз видел их — как законсервированные экспонаты и на научных медных гравюрах и акварелях в Музее эйдернорнской культуры. Я опускался всё ниже и теперь всё яснее различал, что все эти огни вовсе не были признаками цивилизации, а представляли собой естественное освещение удивительной подводной флоры и фауны, вынужденных обходиться без солнца. Это был не город, а скорее первобытный лес на морском дне, с самыми экзотическими растениями и обитателями, какие только можно вообразить. Наконец мои отягощённые свинцом сапоги коснулись слегка податливого ила, который, однако, достаточно твёрдо держал, чтобы по нему ходить. Я очутился посреди широкого поля усеянных шипами падпараджевых ракушек: они всюду лежали самых разных размеров, а вокруг них танцевали зеленовато светящиеся водоросли. Одни ракушки были всего с кулак, другие — величиной со взрослую тыкву, а некоторые достигали даже размера колёс телеги. Это уже был конец моего путешествия или только его начало? Неужели меня сейчас заколдуют обратно в кабинет Грифиуса? Или у меня ещё оставалось время на исследование? Я просто заковылял вперёд, тяжёлыми шагами вздымая облака ила.

Судя по всему, я угодил прямо в сокровищницу! Если бы мне удалось открыть одну из этих падпараджевых ракушек, разве не мог бы внутри оказаться один из редких и драгоценных самоцветов? Неужели в этих рассуждениях уже говорил закалённый ныряльщик за ракушками, в которого я превратился? Я чуть не расхохотался над собственной жадностью. С другой стороны: если бы мне и впрямь так повезло, как мне принести этот камушек с воображаемого путешествия обратно? И вообще: разве он не был бы всего лишь плодом моего воображения, столь же неуловимым, как радуга, колечко дыма или мыльный пузырь? Но разве Грифиус не нёс какую-то чушь о «сувенирах», которые якобы можно было привезти с собой?

Чем больше ракушка, тем выше шанс найти в ней сапфир. Это я ещё помнил по посещению музея. Я огляделся в поисках экземпляра покрупнее. Сколько времени у меня вообще оставалось? О длительности путешествия я с Грифиусом вовсе не говорил. Был ли у него временной предел?

Вот — одна из ракушек прямо возле меня была куда больше всех остальных! Чудовищный экземпляр, больше меня самого. Своими длинными колючими выростами она походила на небесное тело, на метеорит из иной, очень опасной галактики. Вся ракушечная банка производила на меня сходное впечатление: именно так я представлял себе поле обломков расколовшейся кометы. Теперь я стоял вплотную к гигантской ракушке и мог бы до неё дотронуться. Но как расколоть такое чудовище, если под рукой нет лома? Быть может, эти шипы ядовиты, как у некоторых морских ежей? Даже смертельно? Страшно подумать, к чему могла бы привести дыра в моём водолазном костюме! Я ещё некоторое время в нерешительности постоял перед гигантской ракушкой — а потом решил всё-таки оставить её в покое. Нет, это было слишком рискованно. Трусость побеждает — как и в большинстве моих решений, когда дело касается чего-то непредсказуемого. Я повернулся, чтобы уйти. Здесь ведь было ещё столько всего, что предстояло открыть и исследовать.

Каждая чешуйка на моей драконьей коже, должно быть, встала дыбом, когда, обернувшись, я услышал глубокий стон. Я застыл. Звук исходил от этой ракушки? И был ли это в самом деле стон? Я снова повернулся к ракушке, бешено загребая руками. Если под водой уже движешься в определённом направлении, передвигаться, вообще говоря, довольно просто. Но если хочешь остановиться, свернуть или развернуться, обычно это удаётся лишь ценой неловких и утомительных телодвижений. Ил взвился под моими шагами, и я увидел, как из ракушки поднимаются толстые воздушные пузыри. Её створки сейчас расходятся? Она что, открывается сама собой? Я услышал нечто похожее на бульканье — должно быть, это выходили воздушные пузыри. Да, гигантская падпараджевая ракушка и впрямь начала медленно раскрываться, жутко поскрипывая, словно старый саркофаг.

Верхняя створка приподнялась, выпуская изнутри не только целые стаи толстых, колышущихся воздушных пузырей, которые быстро устремлялись вверх в зеленоватом свете волнующихся водорослей, но и вязкую слизь, тянувшуюся за ними длинными тёмно-серыми полосами. Когда крышка раскрылась наполовину, я вновь услышал звук, похожий на вздох или облегчённый стон. Живого существа? Инстинктивно я отступил на несколько шагов.

Теперь верхняя створка была широко распахнута, и ракушка лежала передо мной, словно огромные открытые карманные часы. Из неё поднялась фиолетовая масса, бесформенный пузырчатый ком слизи, вероятно состоявший из полуразложившихся внутренностей ракообразного. Это бесформенное нечто напомнило мне облачную массу, вечно слоняющуюся над Эйдернорном, мой лучший Хахмед. Нечто органическое, лишённое разума и сострадания, нечто от природы злобное, словно сгнившие останки огромного плотоядного растения. Оно также пробудило воспоминания об отвратительном комке ткани, который я обнаружил во время прогулки по пляжу среди дохлых тюленей и медуз. Эта беспокойная душа гигантской ракушки, оставляя за собой пурпурные полосы, мучительно медленно поднималась вверх. Лишь когда она окончательно исчезла во тьме, нависавшей надо мной сводом, я почувствовал некоторое облегчение. Я хотел снова повернуться и уже начал грести руками, чтобы приступить к манёвру, как опять услышал этот тревожный, животный звук. У меня нет слов, чтобы его описать. Это был крик? Вздох? Карканье? Стон? Всё разом? Единственное, что я могу утверждать наверняка: он звучал так, словно исходил от живого существа. Возможно ли, что он доносился изнутри раскрытой ракушки?

Я заворожённо вглядывался в эту тьму, одновременно страшась и напряжённо ожидая. Неужели в ракушечном саркофаге и правда ещё что-то осталось?

И тут из самого средоточия мрака навстречу мне вдруг ринулось это — нечто! Каменно-серое щупальце медленно выползло через край створки и потянулось в мою сторону. Затем другое. И ещё одно. Я застыл. Но в середине ракушечной створки показалось нечто куда более ужасающее: лицо! Или, точнее, нереальная рожа из серой, зелёной и синей чешуи, с чёрными мёртвыми рыбьими глазами и мясистыми лягушачьими губами. Призрачный лик выглядел так, словно несколько голов морских демонов с эйдернорнского кладбища разбили вдребезги, а затем неправильно собрали обратно, превратив в мерзостную маску ужаса. Когда он вдруг судорожно дёрнулся, у меня вырвался пронзительный крик, так болезненно загудевший в шлеме, что мне пришлось зажмуриться. А когда я снова открыл глаза, из тьмы ракушечной створки уже поднялось пугающе чужеродное существо и далеко выскользнуло за её край. Оно целеустремлённо двинуло в мою сторону своим могучим змееподобным телом.

Я даже не стану пытаться дать в этом письме точное описание этого существа, дорогой Хахмед. Это было бы бессмысленно. Оно состояло из слишком многих частей, противоположностей и противоречий, чтобы его можно было передать словами. Как бы подробно я ни описывал эти разнородные детали, вышел бы лишь несуразный искажённый образ, в лучшем случае карикатура. Никогда ещё составные части океанской природы не соединялись в столь безумном сочетании — в этом я совершенно уверен. Мой разум прямо-таки восставал против того, чтобы принять это зрелище, — как же мне передать его описанием? Это невозможно.

Поэтому я ограничусь хотя бы тем, что перечислю все подробности, которые ещё помню. Я буду по одному предъявлять тебе камешки причудливой мозаики и предоставлю тебе сомнительное удовольствие самому сложить их в своём воображении. Почти неважно, насколько верно или неверно ты это сделаешь: готовая картина всё равно будет одинаково ужасна.

Для начала представь себе голову самой жуткой глубоководной рыбы, какую только можешь вообразить! Прибавь к ней бронированную грудь гигантского омара и гибкий хвост хвостокола. Белое брюхо морского крокодила. Четыре зелёные ящеричьи ноги с прозрачными плавательными перепонками на лапах. А ещё шесть длинных, обросших ракушками ног морских пауков или гигантских крабов. Вдобавок восемь толстых и мощных щупалец осьминога с чёрной кожей. Две исполинские крабьи руки с могучими клешнями. Длинную зубчатую спину рыбы-меча. Повсюду между ними — чешуя всевозможных размеров и цветов, от обычных и экзотических рыб всех видов. Бессчётные присоски, не только на щупальцах, но даже на голове. Прибавь шею мурены с пульсирующими жабрами. Тут и там приросшие кораллы и раковины улиток, особенно на плечах и спине. Четыре глаза в ужасном черепе, два из них чёрные и бешено вращаются, как у больших акул. Затем ещё прозрачные щупальца медуз разных цветов. Можешь себе это представить? Но чего ты наверняка представить не сможешь, так это тех частей тела существа, для которых мне не подобрать ни одного наглядного сравнения, потому что ничего подобного я никогда не видел. Ни в природе, ни в музее, ни в книге. Это была органическая материя из другого мира! Либо из совершенно неисследованных океанских глубин, либо из совсем иного измерения, друг мой! Некоторые из этих частей тела светились нереальными красками, другие двигались так, что я вовсе не могу этого описать.

Если ты внимательно читал мои предыдущие письма, мой лучший друг Хахмед, то, быть может, это совершенно недостаточное описание моей жуткой встречи наведёт тебя на ту же страшную мысль, что пронзила и мой мозг, когда я увидел, как это существо во всём своём облике плывёт ко мне. Это была мысль в виде одного-единственного слова, и звучало оно так:

Квакваппа!

Ибо кем ещё могло быть это нереальное существо, как не тем легендарным морским демоном, которого «Справочник кракенфикера» упоминает и о котором я больше узнал в Музее эйдернорнской культуры? Квакваппа — то мифологическое существо, которое, по народному поверью, сшито из всех опасных обитателей океана, амфибия ужаса, способная обезлюдить целые корабли, сожрав их команды вместе с кожей и волосами. У меня не было времени долго об этом размышлять, поэтому в голове у меня вертелось лишь это единственное слово:

Квакваппа!

Да, это должна была быть она, воплощение всех ужасов и страхов, какие только когда-либо породил океан. И я был тем дураком, который её разбудил и теперь удостоился её полного внимания. Она скользила прямо ко мне, мощно загребая и хлеща хвостом.

Квакваппа.

Рука Квакваппы

При таких обстоятельствах я отреагировал на удивление разумно. Прежде чем чудовище успело до меня добраться, я, собрав все силы, развернулся на месте и попытался увеличить расстояние между нами насколько возможно. Я энергично загребал воду себе за спину и старался делать большие шаги. Это нелегко — в свинцовых башмаках и с весом океана на плечах, дорогой Хахмед! У меня не было ни малейшего шанса в заплыве наперегонки с этим сверхсуществом, сшитым из самых опасных тварей всех морей. Но ничего, кроме бегства, мне не оставалось. О том, чтобы вступить в бой, не стоило и думать. Это сверхсущество было, по приблизительной оценке, втрое больше меня и, должно быть, обладало силой и природным оружием хищных рыб, осьминогов, мурен и гигантских крабов. Бой вышел бы очень короткий.

Во время своего панического бегства я был на волосок от того, чтобы обезуметь от страха. Мне было непостижимо, почему Квакваппа до сих пор не схватила меня и не разорвала в клочья. Вероятно, она просто жестоко играла со своей верной добычей, как хищник, и желала потешиться моими безнадёжными попытками спастись. Моё отчаянное брождение по грязи, должно быть, выглядело забавно. Никогда ещё мне не приходилось передвигаться в более тяжёлых условиях; разве что сравнить можно было с моим походом против ледяного ветра у ураганных мельниц. Нескольких шагов в этих крайних обстоятельствах вполне хватило, чтобы совершенно меня измотать. Я подумывал покориться своей судьбе, опуститься на колени и надеяться, что всё произойдёт быстро.

«Ещё одно!» — услышал я в голове голос Грифиуса. «Надо условиться о слове на крайний случай».

Слово на крайний случай, конечно! Идиот! Нужно было только произнести его вслух, и Грифиус разбудил бы меня от транса. Стоп-кран. Волшебное слово. Как же оно звучало? Я не мог вспомнить. Ведь только что повторил его сотню раз! И сам предложил. Почему оно казалось мне таким очевидным? Таким незабываемым? Теперь его словно ветром сдуло. Это было существительное? Глагол? Прилагательное? Да и было ли это вообще слово? Или число? Даже этого я сейчас не мог сказать наверняка, потому что в мозгу у меня царила полнейшая анархия. Вероятно, я не вспомнил бы даже собственного имени.

Навстречу мне плыла густая стая прозрачных тонких колюшек, внутри которых вспыхивали словно электрические молнии; они расступились по обе стороны моего шлема, и внутри него на некоторое время стало светло как днём.

В совершеннейшей панике я лихорадочными движениями рук загребал воду себе за спину и вновь и вновь, с величайшим напряжением, выдёргивал свои свинцовые башмаки из ила. При этом я отчаянно ломал голову над проклятым словом на крайний случай, но всякий раз, когда мне казалось, будто оно уже вертится на языке, оно опять ускользало, словно скользкая рыба. Квакваппа могла быть прямо позади меня, а могла уже давно исчезнуть в просторах океана — я не знал. Чтобы это выяснить, мне пришлось бы совершить громоздкий разворот, ведь из-за шлема я не мог просто оглянуться.

Навстречу мне плыло всё больше всякой глубоководной живности, светившейся множеством цветов. Белые и голубые медузы, рыбы-факелы со свирепыми мордами. Прозрачные черви, ежесекундно менявшие окраску, угри, подёргиваемые зелёными вспышками, красно светящиеся осьминоги — все они ударялись о мой шлем или на время присасывались к смотровым окошкам, что нисколько не облегчало мне ориентировку.

Вероятно, я шёл против морского течения, благоприятного подводного потока, которым все эти умные животные пользовались для более быстрого передвижения. Наверняка я был единственным здесь, внизу, кто оказался настолько туп, чтобы ему противиться. Сияющие крабы и медузы отскакивали от стекла моего водолазного шлема, словно снаряды, ослепляя и сбивая меня с толку. Это было похоже на поход в ледяной буре, ибо холод морской воды делал своё изнурительное дело. Толстая пузырчатая рыба с розово светящимися губами присосалась к моему переднему стеклу и совершенно заслонила обзор, пока я, собрав все силы, не отлепил её. После этого усилия у меня окончательно перехватило дыхание. В водолазном шлеме я слышал собственный хрип, как у человека, которого только что вздёргивают на виселице.

Когда я снова смог видеть, то заметил, что вся морская живность, ещё недавно плывшая мне навстречу косяками, теперь в страшной панике спасалась в противоположную сторону. Меня это обрадовало лишь на мгновение, потому что немного облегчило моё продвижение, — пока я не понял, что она ищет спасения не от меня, а от чудовищного морского существа, которое наконец меня настигло.

Я почувствовал, как сильные щупальца обвиваются вокруг моих ног, не позволяя сделать больше ни шагу. Квакваппа, должно быть, была прямо за мной. Каменнотвёрдые крабьи клешни болезненно впились мне в плечи и почти заставили опуститься на колени. Другие щупальца обвили мои руки и присосались. Я видел тонкие усики существа, ощупывавшие мои смотровые окошки. А затем увидел его ужасное, сшитое из лоскутов чешуйчатое лицо с вращающимися чёрными акульими глазами: оно проплыло мимо переднего окна и с любопытством уставилось в мой шлем. Я слышал уже не только собственное хриплое дыхание, но и странно меланхоличные вздохи чудовища, прижимавшего свою страшную рыбью голову к водолазному колоколу. Ему наверняка ничего не стоило бы оторвать его от костюма и тут же утопить меня; возможно, это даже было бы милосерднее, чем медленная и мучительная смерть от удушья, которая мне грозила. Ибо теперь мне действительно почти совсем не хватало воздуха. Как же называлось это проклятое слово на крайний случай?

Грифиус! — отчаянно и совершенно бессмысленно подумал я. — Я тут подыхаю! Одоструг! Ты, старый маразматик! Это ты загнал меня в такое положение! Помоги мне! Как называется спасительное слово? Сделай же что-нибудь!

Вероятно, престарелый драконгорец сейчас стоял в своём кабинете прямо рядом со мной, прихлёбывал свой отвратительный кофе и ровным счётом ничего не подозревал о моей смертной борьбе. Быть может, я как раз задыхался стоя — с его проклятой чудо-картой в руках. А он принимал всё это за картографический экстаз.

И тут, мой любимый Хахмед, случилось нечто ещё более нелепое, причудливое и, в конце концов, даже кошмарное, чем безумная ситуация, в которой я уже находился. Я услышал, как моё хриплое дыхание смешалось с меланхоличными вздохами существа. Как они вступили друг с другом в обмен, почти превратились в музыкальный дуэт. Не могу описать это иначе: хотя я ничего в этом не понимал, мне показалось, будто это разговор. Звучало так, словно мы беседуем друг с другом, но на двух разных языках, состоящих из вздохов и хрипов.

Кто ты? — подумал я, не ожидая ответа. — Чего ты от меня хочешь?

И, быть может, дорогой Хахмед, это были бы мои последние мысли, если бы в это мгновение я не услышал пение.

Сначала я подумал, что это пение исходило от самого Квакваппы, но оно было слишком многоголосым, чтобы исходить от одного-единственного существа. К тому же оно казалось знакомым. Я знал это тонкое, тягуче-заунывное пение, в последнее время я очень часто слышал его гипнотические гармонии — даже во сне. Да, вот уже несколько дней и ночей я слушал его и наяву, и во сне. Ведь это было пение… пение… пение… Слово всё ещё не приходило мне на ум, хотя теперь оно и впрямь вертелось на языке.

Мой взгляд наконец оторвался от рожи Квакваппы, и я уставился мимо неё в бесконечную черноту моря. И тут я его увидел! Косяк. Вытянутую, медленно проплывавшую процессию из… из… — и наконец три отчаянно разыскиваемых слога сорвались с моих губ один за другим: «Гуууумммм…»

«…дуууу…»

«…дель!»

Вот оно, волшебное слово! Ибо теперь я увидел весь косяк гудящих гумдуделей, проплывавший неподалёку позади Квакваппы и производивший это спасительное пение.

«Гум…»

«…ду…»

«…дель!»

«Гум…»

«…ду…»

«…дель!»

«Гум…»

«…ду…»

«…дель!» — снова и снова выкрикивал я, словно хотел завладеть этим словом и больше никогда его не отпускать.

Да, целый караван этих нелепых амфибий проплывал мимо вытянутым косяком, всего на несколько длин руки от меня. Эти музыкальные твари целыми днями не давали мне спать и чуть не свели с ума своими йодлёными прогнозами погоды. А теперь, возможно, спасали мне жизнь! Ну конечно же — ведь они амфибии. Почему бы им не населять и морские глубины, да ещё целыми косяками? Я бы поверил, что они способны летать по космосу и выживать на чужой планете.

«Гумдудель!» — так громко и истерически закричал я в свой шлем, что у меня заболели уши. Но теперь это было неважно, ведь это было спасительное слово. Меня настиг приступ судорожных конвульсий, и меня начало яростно трясти. Голова снова и снова ударялась о шлем, и тот звенел, как колокол: «Биньбонбинь!» Но и это было мне совершенно безразлично: я кричал, нет, вопил, орал без конца: «Гумдудель! Гумдудель! Гумдудель!»

Но это вовсе не были конвульсии, мой лучший друг Хахмед! Это были даже не движения, вызванные мною самим. Это была действительность! Действительность в образе Грифиуса фон Одоструга, который крепко схватил меня за плечи и грубо встряхивал.

— Хильдегунст! — крикнул он. — Хильдегунст! Дыши! Хильдегунст! Ну же, мальчик! Ты должен дышать! Дышать! — Затем он ударил меня ладонью по лицу. Хлоп!

— Ай! — запротестовал я.

Грифиус снова ударил меня по лицу, на этот раз сильнее. Хлоп! И ещё раз. Хлоп! Хлоп!

— Дыши! — крикнул он. — Ты должен дышать!

— Эй! — крикнул я. — Эй! Да я же дышу! Дышу! — Когда я хотел поднять руки, защищая лицо, то с изумлением заметил, что всё ещё держу карту. Неужели я оставался в её власти, пока касался её? Прежде чем она снова успела волшебством перенести меня на морское дно, я быстро бросил её на стол. Когда я её отпустил, она затрещала электрическими разрядами.

Грифиус отступил на шаг и ошеломлённо уставился на меня мутными глазами. Затем его глаза вдруг радостно просияли, и он облегчённо простонал: — Хвала Орму! Ты вернулся! — Он распростёр руки.

— Гумдудель! — машинально ответил я, неуверенно шатаясь и ища опоры. — Гум… дудель…

Лишь теперь я понял, что всё кончилось. Я больше не был под водой. Не было никакой Квакваппы. Никаких падпараджа-ракушек. Никакого водолазного костюма. Не было больше и глубоководного города со светящимися жителями. Ни дымящихся вулканических жерл, ни лавовых потоков.

Ни ледяной морской воды. Я находился в сумеречном, хорошо протопленном кабинете, который назойливо пах старой ящерицей и заплесневелым хлебом. В маяке. На Эйдернорне. А передо мной стоял древнейший драконгорец всех времён и с озабоченным видом разминал свои грубые когти. — Ты в порядке, мальчик мой? — спросил он дрожащим голосом.

— Гумдудель, — сказал я ещё раз, на всякий случай. — Да, спасибо… Я… я в порядке. Кажется. — Я ощупал горло, проверяя, нет ли повреждений. Я снова мог вдохнуть больше воздуха, но это всё ещё давалось с трудом. Мои бронхи были сильно забиты слизью, и дышать мне было почти так же тяжело, как вскоре после… после…

— Приступа астмы! — воскликнул Грифиус. — У тебя был приступ удушья, мальчик мой! Сначала я даже не заметил. Ты просто перестал дышать.

— Хааах… — выдохнул я и ударил себя кулаком в грудь. Грифиус был прав. Разумеется, это был всего лишь приступ астмы. Аллергическая реакция.

Неужели у меня была аллергия на эйдернорнскую морскую воду даже в мыслях? Бывают ли психосоматические аллергии? Аллергия на фантазию? Ужасная мысль! Этот случай наверняка заинтересует доктора де Бонга.

— Бвахаах… — снова выдохнул я и продолжил колотить себя в грудь. Это дыхательное упражнение, которое я с детства проделываю после приступов. Оно помогает отхождению слизи из бронхов. — Бвааах… — Дышать уже стало легче, но всё ещё со свистом. Я звучал как дырявая волынка.

— Ты вернулся! — торжествовал Грифиус. — А это главное. Успокойся! Ты в безопасности. — Здесь что-то сильно пахло камфарой.

— В безопасности? — спросил я. — Бваах…! А разве я был в опасности?

— Это было… ну да… несколько пугающе, — нерешительно ответил старик, размахивая руками. — Но я держал ситуацию под контролем. Тебе повезло, мальчик мой, что среди моих химикатов нашёлся камфорный раствор! И достаточно гидрохлорида репротерола. И ментоловый экстракт. А ещё мятное масло. Немного спирта. Эвкалиптовая настойка. Я быстро смешал из всего этого спазмолитическую смесь, которая, вероятно, научила бы лёгочному дыханию даже рыбу. И просто плеснул тебе ею в лицо. — Он распростёр руки и ухмыльнулся. — Сработало!

Он поднёс мне к ноздрям носовой платок, явно пропитанный его лекарством: камфарой от него пахло так сильно, что можно было разбудить мумию. — Вот, на всякий случай! — приказал он. — Вдыха-а-ай поглубже!

На глаза у меня навернулись слёзы, и я отстранил платок.

— Спасибо, — сказал я. — Мне уже лучше. Бваах… Я думал, что задыхаюсь.

— Так ты и звучал. Ты полоскал горло собственным языком, мальчик мой! Сначала я подумал, что ты просто немного храпишь. Иногда ты что-то бормотал, но я не понимал. Почему ты не выкрикнул спасительное слово гораздо раньше?

— Я его не мог вспомнить, — ответил я. — Ни за что на свете. Оно словно стёрлось. Я был в панике.

Грифиус задумался. — Хм, — произнёс он. — Это проблема. Рефлексивное вытеснение спасительного слова вегетативным хаосом. Об этом я не подумал. Над этим ещё надо поработать. — Он взял карандаш и листок, сделал пометку. — Астма — это проблема… — пробормотал он словно про себя. — Это интересно…

— Почему ты не разбудил меня раньше? — с укором спросил я. — Ты не встревожился?

— Да я пытался! — стал оправдываться Грифиус. — Сначала я громко говорил с тобой и звал тебя по имени. Но ты не реагировал. Совсем. Потом я схватил тебя за плечи и встряхнул. Но тебя просто невозможно было разбудить. Как бесчувственного. Это было страшно. Когда ты начал хрипеть всё сильнее, я смешал лекарство.

Кое-что мне стало ясно. Невнятные сообщения Квакваппы — неужели это говорил Грифиус? Вероятно. Крабовые клешни, щипавшие меня за плечи. Щупальца, тянувшие меня за руки, — конечно, всё это тоже был старик.

— Значит, ты вообще не можешь разбудить меня из транса? — спросил я. — Я должен сделать это сам. Если бы я не вспомнил спасительное слово, то… Бваах… бваахваах… — Я машинально снова начал выполнять дыхательные упражнения.

— Ну… да… — задумчиво пробормотал Грифиус. — Это был… крайний случай. Тут многое совпало. И, как я уже сказал: астма — настоящая проблема. Признаю! Но я что-нибудь придумаю. Так больше повториться не должно.

— Повториться? — спросил я. — Что ты хочешь этим сказать? Ты намерен и дальше экспериментировать с картами? После этого случая? — Я сел на стул. Теперь на меня навалилась усталость после пережитого потрясения.

Грифиус удивлённо посмотрел на меня. — Конечно. А ты как думал? Разумеется, я продолжу. — Он пожал плечами. — Знаю, сейчас это может прозвучать несколько бесчувственно. Но у меня просто нет времени на угрызения совести. Я слишком стар для оглядки на других. Каждый день — подарок. — Он тяжело вздохнул и положил руку на одну из своих драгоценных карт. — И я слишком долго работал над всем этим, чтобы теперь бросить из-за какого-то небольшого происшествия. Об этом и речи быть не может. — Он упрямо потряс могучей головой.

— Из-за небольшого происшествия? — переспросил я. — Я ведь мог погибнуть.

— Ба! — фыркнул Грифиус и отмахнулся. — Всего лишь аллергическая реакция. И всё обошлось. Не стоит придавать этому чрезмерное значение. В сущности, пустяк.

— Чрезмерное значение? — оскорблённо вскричал я. — Пустяк? Я заглянул в лицо Левиафану! Квакваппе. Приступ едва меня не…

— Что? — грубо перебил меня Грифиус, словно громом поражённый. — Что ты сейчас сказал? Кого ты видел?

— Квакваппу, — ответил я. — Во всяком случае, я так думаю. По крайней мере, я встретил существо, которое выглядело так, словно могло бы…

— Ты видел Квакваппу? — ошеломлённо спросил он.

— Ну… Я не уверен на все сто процентов, но, судя по описаниям и изображениям в музее, я всё же предположил бы, что это…

— Что оно сделало? — снова перебил меня Грифиус. — Что оно

сделало?

Я задумался. — Э-э… Ну… оно вышло из ракушки. Из огромной падпараджа-ракушки. Оно схватило меня. Но ничего мне не сделало. Во всяком случае, ничего дурного. Кажется, мы общались, но я уже не помню о чём.

Я умолк. Наступила долгая пауза, во время которой мы оба тяжело дышали. Затем Грифиус посмотрел на меня с выражением, в котором, казалось, сменяли друг друга глубокая тревога и неприкрытая радость.

— Это ты, — наконец прошептал он. — Это и вправду ты. — Потом он закатил глаза и свалился со стула.

— Грифиус! — испуганно крикнул я и бросился к нему. — Грифиус!

К моему великому облегчению, старик уже пришёл в себя, пока я пытался привести его грузное тело в сидячее положение, чтобы облегчить ему дыхание. О собственных бронхах я тут же перестал думать.

— Тебе лучше? — обеспокоенно спросил я, помогая ему сесть на стул.

— Город без дверей… — прошептал он так тихо, что я едва его расслышал. Взгляд его всё ещё был стеклянным, он выглядел потерянным. — Ты непременно должен… в Город без дверей…

— Что, прости? — спросил я. — Что ты этим хочешь сказать?

Он посмотрел на меня, и за несколько взмахов век его взгляд, казалось, снова прояснился.

— Ты в порядке? — снова спросил я. — Что ты хочешь сказать? Насчёт Города без дверей?

Грифиус рывком выпрямился на стуле и твёрдо посмотрел на меня.

— Всё хорошо, — ответил он, всё ещё несколько рассеянно поправляя одежду. — Всё в порядке… Да это, э-э, пустяки. В последнее время такое со мной случается часто. Моё кровяное давление — как я: мы оба любим спускаться в подвал. — Его смех прозвучал натужно.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил я. — Лекарство? Кофе?

— Нет, спасибо! — ответил он. Голос его уже снова окреп. — Мне сейчас нужен только постельный покой. Вздремнуть — и ничего больше, тогда я буду в порядке. Но сперва мы должны кое-что прояснить.

У меня была сотня вопросов и о его волнении, и об обмороке, но я не хотел сейчас на него давить. — Да, конечно, — сказал я. — Тебе следует отдохнуть.

— Я скажу тебе, что мы сейчас сделаем. — Теперь Грифиус снова заговорил в точности как поэтический наставник: самоуверенно и властно.

— Мы оба два-три дня будем оправляться от этого события и спокойно всё обдумаем. А потом продолжим с того места, на котором остановились.

Я кивнул. — Хорошо! — сказал я. — Согласен. Всё, как ты хочешь.

Кряхтя, Грифиус поднялся и достал бутылочку с лекарством, которое смешал для меня. Затем протянул её мне. — Всегда носи её при себе! — приказал он. — Только не пей — лишь вдыхай! Если вдыхать пары, любой приступ быстро проходит. А если выпьешь эту дрянь, то, вероятно, умрёшь.

— Большое спасибо, — сказал я и спрятал бутылочку в плащ.

Грифиус взялся за воротник и расстегнул застёжку цепи, выдававшей его как смотрителя маяка.

— Это моя цепь смотрителя маяка! — торжественным басом произнёс он, передавая её мне. — Надень её и носи постоянно до конца своего пребывания на острове! Это твой универсальный ключ ко всем маякам Эйдернорна. Если будешь её носить, тебя впустит любой смотритель маяка. — Он запнулся и ненадолго задумался. — То есть почти любой. Ну, сам увидишь.

— О… — пролепетал я, ошеломлённый этим благородным жестом. — Боже мой… Чем я это заслужил? — Я повесил её себе на шею. — А ты что будешь делать без своей служебной цепи?

— Вообще-то эти штуки нам больше не нужны, — ответил Грифиус, отмахиваясь. — Нас, смотрителей маяков, здесь и так все знают. В наши дни мы носим эти штуки разве что для туристов. А тебе она, пожалуй, откроет пару дверей. И в «Рыбе-факеле» теперь тоже сможешь есть бесплатно. Не обязательно же сразу заказывать две бутылки дюнного вина. — Он грязновато хихикнул. — Непременно осмотри как можно больше маяков! Просто скажи смотрителям, что цепь тебе дал я.

Я был ошеломлён. — Это очень щедро. Большое спасибо! Чем я могу отплатить тебе за это? — спросил я.

— Тем, что скоро вернёшься и поможешь мне с опытами, — ответил он. — Скажем, через три дня?

Я кивнул. — Через три дня. В это же время?

— Именно. В то же время суток. А теперь мне действительно нужен мой сон красоты. — Грифиус проводил меня к двери своего кабинета, где мы попрощались.

— И всегда помни! — таинственно понизив голос, прошептал он мне напоследок: — У подножия маяка царит тьма, но на его вершине всегда горит свет.». Затем он вытолкал меня за дверь.

Лишь когда я снова стал спускаться по лестнице маяка Одоструга, я заметил, как сильно меня измотали эти события. Ноги были словно после нескольких дней пути по отмели: они болели, их сводило судорогой. Я был несказанно рад, что ступени такие низкие, широкие и удобные и что, несмотря на подгибающиеся колени, мог безопасно по ним спуститься. Да, это и впрямь была лестница, на которой можно состариться.

Когда я вышел наружу, мне показалось, будто я очень медленно пробуждаюсь от наркоза. Ноги и руки всё ещё онемели — вероятно, от адреналина, который моя вегетативная система столь щедро выбросила при встрече с Квакваппой. Свежий воздух ударил меня, впервые по-настоящему дав понять, насколько сильно одурманивающие химикалии бумаги всё ещё воздействуют на мой мозг. Или это была камфорная смесь, спасшая мне жизнь, — или и то и другое? В ушах у меня шумело так, что этот шум заглушал даже рокот моря. Вид нелепого маяка, всё ещё похожего на уменьшенную версию Линдурмфеста, тоже едва ли способствовал моему возвращению к действительности. Мимо него я мог далеко заглянуть в серое море, чьи пенистые волны судорожно метались. Далеко за линией горизонта парило эйдернорнское облачное чудовище, громоздившееся до самой стратосферы, словно огромная медуза, гулявшая по молниям. Ведь под собой оно таскало грозу, которая серыми прядями проливалась дождём в океан. Время от времени внутри неё сверкало и гремело.

К этому времени вид этого меняющего облик погодного явления уже казался мне почти привычным — и всё же было как во сне. Были ли причиной редкие восходящие потоки и уникальные барометрические условия, породившие такую облачную диковину? Или же это было моё больное воображение в сочетании с нарушенным восприятием? Даже с такого большого расстояния феномен вновь оказывал своё завораживающее действие. Несколько минут я не мог отвести взгляда. Но в конце концов мне всё-таки удалось: я натянул капюшон на голову, затянул плащ и просто зашагал куда глаза глядят. Теперь, укрытый защитными шорами, устремив взгляд на усеянный ракушками песчаный берег, я всё дальше брёл вдоль шумящего моря в направлении Эйдергарда, и с каждым шагом в голове у меня становилось свободнее и яснее.

Я направился к ближайшей каретной станции и княжескими чаевыми побудил кучера заставить своих коней бежать чуть быстрее. Хотя по меньшей мере душевное моё состояние после этого ошеломительного переживания всё ещё было расстроено, я непременно хотел вовремя явиться на условленную с Боханном де Бонгом вторую партию в кракенфик — по уже упомянутым причинам. Между тем уже наступил вечер.

Спортивно одарённый экземпляр тройняшек де Бонг уже нетерпеливо поджидал меня перед своим домом с клёпером в руке. Сам он опять не собирался играть, однако на этот раз лично сопровождал меня на игру. Из чего я заключил, что до него дошли слухи о событиях прошлой партии и он заинтересовался. Прежде чем я успел изложить ему дело со своей точки зрения, он сам заговорил об этом по дороге к игровому полю.

— После игры эти два свинлинга пришли ко мне. Они были, как бы это сказать… возмущены? — Он сердечно рассмеялся. — Было не так-то просто, но в конце концов я сумел их успокоить и убедить, что вы не профессиональный мошенник на ставках. Надеюсь, это вас устраивает. — Он снова рассмеялся. — Поэтому я внушил им, что такой гукинприен и у новичков случается куда чаще, чем принято считать. Конечно, это совершенно не так, но свинлингам можно наговорить почти что угодно, если излагать достаточно уверенно. Ха-ха! Ваше кракенфиковое реноме восстановлено. — Боханн де Бонг ухмыльнулся мне.

— Большое спасибо, — сказал я. — Вообще-то у меня нет ни малейшего дара к спортивным занятиям, какого бы рода они ни были. Это была просто удача. В носу у меня возникло какое-то щекотание, и…

— Поэтому я подобрал вам на сегодня других партнёров, — перебил меня преподаватель спорта. — Это два приезжих наттифтоффа, которые уже несколько лет живут на острове. Служащие управления по туризму, с немалой игровой практикой и, надеюсь, более терпимые к новичкам. Они очень покладисты и обладают обширными теоретическими знаниями о кракенфике. Особенно о правилах, статистике, исторических результатах игр и прочих подобных вещах. Игроки они не выдающиеся, зато ходячие энциклопедии кракенфика. По крайней мере теоретически вы сможете у них чему-то научиться.

Когда мы встретили их на игровом поле — на этот раз оно находилось в другой части дюн, где пляжный овёс растёт гораздо гуще, — сразу завязалась непринуждённая беседа, как это обычно и бывает, когда её основой служит какой-нибудь вид спорта.

— Знаете ли вы, что Хобомир Огуречная Губка на сто одиннадцатом турнире Ста Одиннадцати Маяков выбил ровно одиннадцать гукинприенов? В течение одиннадцати дней подряд? — поведал один из них, обнаружив тем самым не только свои энциклопедические познания в кракенфике, но и осведомлённость о моём первом гукинприене. На острове сплетни распространяются быстрее лесного пожара в Книгороде, дорогой Хахмед! Но лёд был сломан сразу, и мы вскоре смогли начать партию. Мне хотелось покончить с ней как можно скорее, потому что я был слаб и изнурён своим картографическим приключением и мечтал лишь о том, чтобы попасть в гостиничный номер, написать тебе, а потом рухнуть в постель и под пение гумдуделей уснуть. Ветер был сырым и холодным и всё время бросал мне в глаза песчинки.

Оба наттифтоффа не без ловкости выполнили начальные удары, затем пришла моя очередь. Уже в миг удара в моих измученных дыхательных путях снова произошло нечто примечательное! Я ощутил в ноздрях щекотание и зуд, столь назойливые, что испугался сильнейшего приступа чихания, — но тот не наступил. Вряд ли есть что-то одновременно столь неудовлетворительное и столь спасительное, как несостоявшийся приступ чихания, не правда ли? Неопределимое чувство, для которого ещё и слова-то нет. Из-за этого я был довольно рассеян и махнул клёпером далеко не так мощно, как намеревался, а ещё во время удара изменил угол по отношению к мячу. Понятия не имею, зачем я это сделал: всё произошло интуитивно, без всякого расчёта. Во всяком случае, вместо того чтобы попасть по Крааку в полную силу, я лишь слегка его подрезал. Сначала я даже подумал, что промахнулся. По тону звука, с которым он унесся прочь, я отчётливо расслышал, что всё-таки отбил его достаточно сильно, но совсем не так, как во время моего уже легендарного гукинприена. Краак с низким гудением описал высокую дугу, и почти в тот же миг нас всех охватил лёгкий порыв ветра. Поэтому могло показаться, будто я предугадал этот порыв и ловко перекинул через него Краак.

— Превосходный хууб! — прокомментировал один из наттифтоффов.

— Хотел бы я наконец научиться так шнеббелить, — добавил другой.

Хууб?, — ошеломлённо подумал я. Шнеббелить? Что же я опять натворил? Неужели это снова могло навлечь на меня подозрения в подтасовке? Я совершенно не рассчитывал на этот порыв ветра и просто вслепую лупил по мячу. Боханн де Бонг подошёл ко мне сбоку. Он ухмылялся от одного молхлингового уха до другого и заговорщически прошептал: — Можно заметить приближение такого порыва, если не спускать глаз с верхушек пляжного овса. Но откуда вы это знали? Без всякой игровой практики? Я ведь вас этому не учил. Только профессионалы способны во время удара сосредоточиться на таких тонкостях. А ещё так искусно шнеббелить Краак — как вам это удалось, старый плут!

— Шнеббелить? — прошипел я в ответ. — Я ничего не шнеббелил! Я даже не знаю, что это означает! Я только… — Но тройняшка де Бонг уже побрёл дальше. Я слышал, как он весело хихикает себе под нос. Что здесь происходило? Какого чёрта я шнеббелил? Я был в замешательстве.

Мы направились к гуку, чтобы оценить результаты. Когда мы туда пришли, я с удивлением обнаружил, что мой Краак оказался в очень выгодном положении относительно лунки, тогда как оба остальных лежали далеко. На этот раз это был не гукенприен, поскольку Краак лежал не на краю гука, но почти.

— Хитроумно! — вновь прошептал мне на ухо де Бонг. — На этот раз не гукенприен. Чтобы опять не пойти по рукам. Но достаточно хорошо, чтобы наверняка выиграть партию. Очень тонко. — Он снова рассмеялся.

Я без труда загнал Краак в лунку и потому получил право открывать следующий раунд. К тому времени меня охватило непривычное чувство эйфории. Обычно я никогда не побеждаю в состязаниях, требующих физической ловкости. Никогда! Более того, с самого детства я прямо-таки избегаю их, чтобы не подвергаться унижениям. Я даже больше не участвую в ежегодном марафоне чтения на Линдурмфесте, потому что там у меня всегда слишком рано перехватывает дыхание. Единственная похожая на мышцу часть моего тела, на которую я действительно могу положиться, — это мозг.

Этот шнеббленный удар на время меня воодушевил, но я не обольщался, мой лучший Хахмед! Это было всего лишь знаменитое везение новичка. Теперь партия примет более реалистичный оборот, в этом я не сомневался. Тут ещё поднялся сильный ветер, о котором предупреждал порыв, и мои шансы продлить полосу удачи резко уменьшились. Я понятия не имел, как бить при таком встречном ветре. Сильно? Низко? Высоко? С подрезкой? Откуда мне было знать? Но я хотел сделать всё, что мог. Вздохнув, я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, — так, как учил меня де Бонг: глубоко вдохнуть и при этом думать о том, как дать смерти пощёчину.

И тут я замер. Напрягся, зажмурился, гротескно исказил лицо. Захрипел и стал издавать странные отрывистые звуки: «Ха… ха… ххх… ххх…»

Опять этот дурацкий позыв чихнуть! Но теперь его уже нельзя было остановить, я сразу это почувствовал. Усилившийся прибрежный ветер принёс какую-то проклятую пыльцу и закрутил её прямиком в мои ноздри! Всего одну микроскопическую пылинку, быть может, — но её вполне хватило, чтобы резко изменить весь мой метаболизм и поведение и принудить меня к этой нелепой лицевой акробатике. Знаменитая малая причина с большим следствием.

— Ха-а-а… ха-а-а…

И на этот раз мои носовые перегородки не успокоились сами собой — теперь мне и впрямь пришлось чихнуть. Всего один раз. Но чих был сильный и оглушительный: «Ха-а-апчхи!»

Не знаю, как ещё это описать, мой лучший Хахмед, но в одно мгновение я оказался в другом мире. Опять — во второй раз за короткое время, однако теперь совершенно иначе и при совсем других обстоятельствах. С крепко зажмуренными глазами я стал воспринимать окружающий дюнный ландшафт совершенно по-новому. А именно как мысленный образ, разделённый на абстрактные цветные сегменты, словно очень грубую мозаику или пёстрый коллаж из бумажных обрывков. Что, чёрт побери, это опять такое? Последствия картографической алхимии? Поперёк этой картины, похожей на план местности, тянулось нечто, изображавшее идеальную траекторию полёта Краака, — по какой-то необъяснимой причине я просто это знал. Красно-золотая нить, тянувшаяся слегка изогнутой дугой от моего клёпера за гребень дюны. Сохранять спокойствие! Не выдать себя — вот что сейчас важнее всего. Я осторожно открыл глаза — и всё снова стало нормально. Передо мной был взъерошенный ветром дюнный ландшафт, мои выжидающие партнёры с развевающимися плащами. Ухмыляющийся Боханн де Бонг, который ободряюще махал мне клёпером и кричал: «Будь здоров!» Но ни геометрических узоров, ни красно-золотой путеводной нити больше не было. Я снова закрыл глаза — и абстрактный мозаичный мир вернулся вместе с нитью. Глаза открыл — всё нормально. Закрыл — абстрактно. Открыл — нормально. Закрыл — абстрактно.

Мои партнёры наверняка решили, что мне надуло песка в глаза, видя, как я судорожно моргаю. Затем я на некоторое время закрыл глаза, но всё равно продолжал видеть. Сомнений нет: этот чих одарил меня дополнительным чувством! Виноваты ли в этом отчасти картографические наркотики Грифиуса, я не знаю, но теперь это уже не имело значения. Если от удара по голове можно сойти с ума или потерять память, почему бы сильному чиху не изменить зрение самым радикальным образом? Зрение и чихание — это ведь два физиологических процесса, которые происходят в голове в непосредственной близости друг от друга. Верно? Мгновенно пробудились мои страхи. Возможно, одним-единственным чихом я только что приобрёл совершенно новую болезнь. Спонтанную аллергическую реакцию зрительных нервов или что-нибудь в этом роде.

Я напряжённо прислушался к себе, ибо подозревал, что пострадал и мой слух, — стоял какой-то непрестанный высокий свист. Но это был всего лишь ветер. В самом деле, стоило мне лишь слегка навострить уши, и расслышал тут же, откуда дул ветер: с юго-юго-востока. Я был уверен в этом так же, как стрелка компаса способна определить положение Северного полюса. Невероятно! Откуда вдруг взялся этот необычайно острый слух? Я слышал и его силу: семь с половиной баллов по эйдернорнской шкале силы ветра — достаточный повод поднять на пляже красный флаг и вытащить детей из воды. Да, я вдруг точно знал, какие восходящие или нисходящие потоки и каким образом повлияют на полёт Краака. Ведь геометрические линии покрывали этот абстрактный мозаичный ландшафт, словно сетки; они на миг вспыхивали и тут же гасли, а красно-золотая линия хлестала по ним туда-сюда, как скакалка. Боже мой! Это были всевозможные сценарии последствий моего удара, мгновенно проигрываемые в наглядных образах! Безумие! Мой мозг посылал мышцам рук и кистей точные указания: каким образом напрячь или расслабить их и в каком порядке это следует делать. В кровь выбрасывались возбуждающие вещества, приводившие меня в эйфорию. Я реагировал на всё это так же безвольно, как кукла, которой управляет гениальный кукловод: «Запястье ещё на три градуса ниже, пожалуйста! Предплечье поднять на ширину двух больших пальцев — стоп, вот так! Опустить правое колено! Ещё немного. Так! Теперь медленно замахнуться! Стой, дальше не надо! Замереть! Глубоко вдохнуть — и-и-и: удар!»

Элегантно развернувшись всем телом, я врезал по Крааку с точки удара. Никогда прежде я не владел собственной физикой с такой уверенностью. Небрежный взмах клёпера поразил Краак с необходимой силой, под совершенно верным углом, точно в нужную точку. Ударь я хотя бы на миллиметр в сторону, траектория полёта оказалась бы совершенно иной. Но это были не действия, организованные разумом: работала древняя программа, которая, должно быть, целую вечность дремала в моих генах и теперь запускалась автоматически. Её пробудил один-единственный чих, и теперь она просто выполнялась — нравилось мне это или нет. Так, должно быть, чувствует себя стрела, попавшая в двенадцатку! Я был прирождённым кракенфикером! Никогда прежде я не делал всего настолько верно, повинуясь инстинкту. Никогда я не вписывался в эту вселенную лучше, чем в то единственное мгновение, когда мой клёпер отправил Краак в путь. Плоп!

Он с глубоким гудением поплыл по воздуху, как шмель. Когда я наконец открыл глаза, то очнулся от своей экзальтации. Краак летел, вращаясь, по чрезвычайно плоской траектории над прибрежным ландшафтом, слегка вихляя. И тут я уже догадался, что ударил недостаточно высоко! Вот он приземлился в воду, прямо посреди солоноватой лужи между дюнами. Я не удержался от смеха — ха! — так внезапно и банально закончилась моя короткая мечта о карьере кракенфикера! Почти облегчением было увидеть, как он шлёпнулся в лужу. Хрестоматийная неудача новичка. Нагляднее моё поражение нельзя было и проиллюстрировать: в буквальном смысле удар в воду.

Но вместо того чтобы утонуть, Краак — плих! — лишь слегка отскочил, словно искусно брошенный плоский камешек, снова взлетел и с ещё более громким гудением полетел дальше. Зрители коллективно выдохнули: «А-а-ах!» Мой учитель Боханн де Бонг недоверчиво охнул. Ещё один «Плих!» от Краака, который вторично отскочил от воды, а затем, жужжа, поплыл над пляжем на противоположной стороне. Невероятно! Там его подхватил восходящий поток, и он по почти физически невозможной дуге перелетел через следующую дюну — и исчез из виду. Вокруг раздался недоверчивый ропот. Тут же ударили и мои партнёры, после чего мы все, с шелестящими плащами, устремились вслед за Крааками.

Увидев, что мой Краак лежит на краю гука, я истерически расхохотался. Вместе с несколькими другими кракенфикерами, случайно ставшими свидетелями происшествия, мы собрались кругом у воткнутого флага. Я загукал. На миг воцарилась затаённая тишина. Затем грянули аплодисменты. Потом — возбуждённая болтовня. По меньшей мере пятеро хлопнули меня лапами по плечам.

— Поздравляю, мой дорогой! Это был двойной дитчер с гукенприеном! — крикнул де Бонг. От восторга его голос едва не сорвался. — Такого ещё никогда не бывало, верно? Никогда! Не при такой силе ветра. — Он пронзительно засмеялся и выставил палец на ветер.

— Бывало, — возразил один из наттиффтоффов. — Это удалось Хогу ван Норнингу, четырёхкратному островному чемпиону. На сорок втором эйдернорнском весеннем турнире пляжебегов, э-э, шестьдесят четыре года назад. Написано в кракенфик-альманахе.»

— Тогда была сила ветра семь? — с ухмылкой спросил де Бонг.

— Э-э… нет, — нехотя признал наттиффтофф. — Говорят, тогда почти совсем не было ветра.

— Вот именно! — восторжествовал де Бонг. — Вот. И-мен-но!

— Такого и вправду ещё никто не совершал, — дрожащим голосом сказал стоявший рядом с ним зритель. — Никто за всю историю кракенфика. Такого, собственно, и быть не может.

Боханн де Бонг схватил меня всеми четырьмя руками и оттащил в сторону. Он воспользовался шумом очередного порыва, чтобы сообщить мне нечто, чего остальные, по-видимому, не должны были услышать.

— Вы вовсе не везунчик, мой дорогой, — почти шёпотом начал он. — Вы это знаете? Повезти может каждому. Но такое не случается случайно. И вы не мошенник, это я знаю. Вы чёртовски прирождённый талант. У вас врождённый дар к кракенфику. Такое бывает крайне редко. Это дар.

— Что вы хотите сказать? — ошеломлённо спросил я. Я постучал по ноздрям. — У меня был аллергический приступ, и…

— Аллергии тут ни при чём. Это вопрос пятого измерения.

— Простите?

— Может, это и звучит как шутка. Среди кракенфикеров говорят, что на Эйдернорне существует пять измерений: три измерения пространства, четвёртое измерение времени — и пятое измерение кракенфика. И это не шутка. В по-настоящему хорошей игре можно внезапно очутиться в другом мире, где действуют совершенно чуждые законы природы. Это не миф: с лучшими игроками такое случается снова и снова. Я сам это пережил, но всего дважды.

Он ещё крепче стиснул мою руку. «Впредь внимательнее следите за Крааком! Вот увидите, что я имею в виду: порой он летит так, что это просто невозможно согласовать с законами тяготения. После удара его иногда находят в местах, куда он никак не мог попасть. Будто в ход игры вмешивается незримая сверхъестественная сила». Де Бонг был возбуждён и говорил быстрее обычного, но голос по-прежнему понижал почти до шёпота. «Я знаю, это звучит весьма эзотерично, почти безумно. Не случись только что того, что случилось, я бы тоже не стал так рисковать, доверяя вам это. Но это факт! Верите мне или нет — ваше дело! Даже время во время партии в кракенфик идёт не так, как обычно. То быстрее, то медленнее. Думаешь, что играл час, а прошло полдня. Или наоборот. Всё это вам ещё предстоит пережить».

Де Бонг на всякий случай огляделся, словно опасался нежелательных слушателей. «Знаменитый кракенфикер Сале Зальцнуссен на последнем эйдернорнском профессиональном турнире пользовался ста восемьюдесятью двумя разными клёперами — знаете об этом? Чтобы перевозить их по игровому полю во время партии, ему требовалось тринадцать береговых гномов. Он может себе это позволить, потому что баснословно богат: на его подводном участке обнаружили огромное месторождение падпарадшамидий. Ну и что — выиграл Зальцнуссен турнир? Нет, не выиграл. Он занял всего лишь восемнадцатое место, хотя у него не только лучшее снаряжение, но и сам он превосходный, отлично натренированный игрок. Победил Гусафф ван Штрандтенбург — известный всему острову бездельник, который живёт в домике на дереве у Овсяного пляжа и перебивается с хлеба на воду. Играл он самодельным клёпером, вырезанным из лопасти выброшенного на берег весла. На каждом турнире он с огромным отрывом обыгрывает Зальцнуссена, хотя никогда не тренируется. Стало быть, кракенфик — это не вопрос снаряжения. И — вообще-то именно мне не следовало бы говорить это вслух — не вопрос тренировок. Нет. Успех в кракенфике во многом зависит от того, насколько хорошо вы поладили с пятым измерением Эйдернорна. Понимаете?»

Я покачал головой. «Нет», — искренне сказал я.

Де Бонг рассмеялся, подмигнул мне и повернулся к остальным. Мои давно лелеемые подозрения, что он и сам порой употребляет слишком много грибов собственной селекции, только что вновь несколько укрепились.

Де Бонг подозвал всех нас и официально объявил партию законченной — и не только из-за моего гукенприена. Ветер, сказал он, заметно усилился, а взметённый дюнный песок делает дальнейшую игру невозможной. Никто не стал с этим спорить. Два Наттиффтоффа по-спортивному пожали мне руку и серьёзными кивками выразили своё уважение. Затем мы разошлись, а я отправился обратно в отель.

Войдя в номер, я ещё раз заглянул в террариум с двумя гумдуделями: их пение звучало необычно многоголосо и диссонансно. К величайшему своему изумлению, я заметил, что гумдуделей там уже не два, а пять.

Твой