Дорогой Хахмед,
слыхал ли ты когда-нибудь о живых существах, которые всего через несколько дней после спаривания производят на свет детёнышей? По крайней мере одну одну породу, способную на это, я знаю со вчерашнего дня: она называется гумдудели.
Иначе ведь невозможно объяснить чудесное размножение гумдуделей в моём террариуме — за ночь из двух особей стало пять. И именно в Хамулимепп! Чудо? Чепуха. Единственное иное объяснение состояло бы в том, что кто-то подсадил туда дополнительных животных. Но мои расспросы пажа Квиквигга позволяют это исключить. Простая причина размножения, скорее, в том, что я, сам того не ведая, свёл самца гумдуделя с самкой гумдуделя, не задумавшись о романтических и биологических последствиях такого сводничества. Последствия эти, очевидно, состояли в том, что ещё в ту же ночь они зачали трёх отпрысков — и выносили их в рекордный срок. Неудивительно, что они так громко йодлили! Гумдудели настолько похожи друг на друга, что мне даже в голову не пришло, будто они могут быть разного пола. Если моё дилетантское предположение верно, то в своём гостиничном номере я не только устроил брак, но и основал целое семейство.
Ты, быть может, поймёшь, что теперь я ощущаю известную моральную ответственность и хочу стать для этих детёнышей чем-то вроде крёстного, хотя разбираюсь в гумдуделях не больше, чем пляжебег в полётах. Да и млекопитающие ли они вообще? Во всяком случае, я не могу обнаружить ни яичной скорлупы, ни чего-либо подобного, так что пока исхожу из этого. Я пока не знаю даже, который из гумдуделей мать, а который отец. Равно как и кто из малышей самка, а кто самец. Чтобы внести хоть какой-то порядок в этот хаос, я окрестил маленьких Младогумом, Младодуром и Младодудом. Родителей я называю Папагумом и Мамадуделью. Но стоит мне лишь отвернуться — и я уже не знаю, кто из детей какое носит имя и кто тут мать, а кто отец! Это значительно труднее, чем с тройняшками де Бонг, которых я без труда различаю по одежде и чертам характера. Будь они голыми, как гумдудели, это, впрочем, тоже стало бы проблемой. Всё же малыши пока меньше родителей, так что детей я хотя бы могу отличить от родителей. И голоса у маленьких гораздо выше. Их душераздирающие певческие номера звучат как смесь котят и цыплят, поэтому я называю это мяупсеньем. Мяупсенье — это акустическая милота в самом крайнем её виде. Услышишь его — и таешь, словно масло на солнце.
Я не был готов к тому, что гумдудель вообще может быть милым. Я ведь не могу представить себе милого таракана или симпатичного птицееда. Но маленькие гумдудели именно таковы, дорогой Хахмед! Эти зверушки так же обаятельны, как детёныши сурикатов, и так же потешны, как юные зайчата. Понятия не имею, отчего вообще возникает миловидность. Быть может, беспомощность малышей повинна в том, что даже в таких бессердечных одиночках, как я, пробуждаются защитные инстинкты. За одну ночь я стал дедушкой и покровителем гумдудельного семейства из пяти душ. Такова теперь моя судьба. Я должен её принять.
Смирившись с этой мыслью, я принялся прибирать комнату и разбирать свою корреспонденцию. Сначала я ещё раз бегло перечитал свои письма к тебе, сопоставляя с ними наброски, и вливал в себя литры ромашкового чая с эйдернорнским пчелиным мёдом, чтобы реабилитировать свой пошатнувшийся метаболизм. Так что получился уютный, дождливый воскресный день в четырёх стенах. Быть может, всему виной был ветер, завывавший вокруг отеля, или мелкий дождь, то и дело хлеставший по окну. А может, свинцовая усталость в мышцах, с которой тело молило разум дать ему немного отдохнуть, — ну, скорее всего, именно совокупность этих факторов приковала меня к маленькому гостиничному номеру, наполненному гумдудельей музыкой. Я то разваливался на кровати, то лентяйничал в кресле, если не читал за письменным столом. Вероятно, и гумдудельное семейство способствовало моему домоседству. Меня неудержимо тянуло вновь и вновь наблюдать за ними. Сперва — украдкой и издалека. Потом всё бесцеремоннее и бестактнее, с близкого расстояния. А под конец — и вовсе назойливо, вплотную, с читательской лупой, чтобы разглядеть каждую мельчайшую подробность. Разве не стая гумдуделей спасла мне жизнь — пусть только во сне под гипнозом? По меньшей мере я был обязан этим животным самым пристальным вниманием.
Однако моё исследовательское любопытство, по-видимому, нисколько не беспокоило гумдуделей, а то и доставляло им удовольствие. Чем ближе я к ним придвигался, тем громче и мелодичнее они флейтили, что я истолковывал как приглашение в их частную жизнь. Я часами сидел, склонившись с лупой над террариумом, изучал их повадки, а затем делал наброски и записи. Ты наверняка спросишь, дорогой Хахмед: что может быть столь увлекательного в животных, передвигающихся со скоростью улиток? Так вот, меня пленило именно полнейшее отсутствие темпа, суеты и волнений. Чтобы постичь и насладиться этой почти вызывающей бессобытийностью, мне и самому пришлось сделаться почти безжизненным и неподвижным. Для этого день был идеальный. Постепенно расслабленные ползучие создания открывали мне свои самые сокровенные биологические и социальные тайны. Я установил, что деятельная жизнь гумдудельного семейства протекает в совершенно ином измерении. Гумдудели вполне живы и заняты, если понять, что их деятельность происходит не столько в видимом мире, сколько в мире звуков, в некоем музыкальном междумирье, которое я могу исследовать ушами. Они без умолку флейтят и мяупсят, гумят и дудят, жужжат и гудят. Причём все вместе, вразнобой или наперекор друг другу.
В террариуме всегда что-нибудь происходит. Даже когда временами кажется, будто животные коллективно уснули или умерли, в звуковом отношении там настоящий сумасшедший дом! Я отдал бы свою пишущую руку на ампутацию и мумификацию, если бы мог расшифровать побольше из тех многочисленных посланий, которые они флейтят друг другу! Некоторые сообщения понятны без труда — например, сварливое мяупсенье малышей, когда они сцепляются щупальцами. Или звучное, успокаивающее гудение, которое вслед за тем почти механически издают родители. По содержанию это едва ли отличается от общения в любом другом семействе. Иногда мне даже кажется, что я владею гумдудельим языком. Но чаще всего их непрерывное пение столь же загадочно и непереводимо, как пение певчих птиц. Просто ли они радуются тому, что живы? Уверяют ли друг друга в семейной принадлежности и любви? Но почему же тогда их пение порой так меланхолично, а иногда настолько гнетуще и печально, что у меня едва не выступают слёзы и мне хочется их утешить? Но как утешить гумдуделя? Потом они вновь звучат почти сердито или, по меньшей мере, обиженно и расстроенно. Упрямо. Властно. Глуповато. Нехотя. Соблазнительно. Льстиво. Канюча. Раздражённо. Нежно и так далее — словно им доступен весь наш спектр чувств. Это должны быть чрезвычайно общительные и чувствительные животные, тут сомнений нет. И снова и снова пение гумдуделей внезапно становится весёлым, бурным, прямо-таки восторженным. Но в защищённом мире террариума нет ничего, что могло бы оправдать такие резкие перепады настроения, кроме их отношений друг с другом. Тут мне вспомнились несколько строк старозамонийского стихотворения доктора Альбириха Штобенхокера, которое мой крёстный отец в поэзии Данцелот иногда читал мне. В нём говорится о пении соловьёв:
Её голосок тянется пустынной долгой струной
Из низины ввысь, падает, вновь возносится,
И в такт, и в меру парит; вскоре множество
различных звуков из него хлынет, словно поток,
Порой он стонет и хнычет так, что кажется,
будто вот-вот умрёт; но вскоре
он с огненной силой возносит
вновь чистый звук. И тогда кажется,
будто его нежно-пронзительное пение
словно стрела, хочет проникнуть нам в душу.
Вечером я, пользуясь картой острова и путеводителем, составил план: какие маяки буду обходить в ближайшие дни. Ибо доселе преступно запущенные фарологические исследования отныне должны стать для меня первостепенной задачей. Я долго размышлял, в каком порядке мне действовать, какими пешими маршрутами и средствами передвижения воспользоваться и так далее, ибо при таком количестве маяков мне необходима стратегия, экономящая время. Итак, я изучил маршруты экипажей и водные пути, которые можно преодолеть на уцелевших после шторма небольших лодках. А также время отправления, цены и таблицы приливов. До некоторых маяков можно добраться лишь во время отлива или на этих маленьких судах, поскольку половину времени окружающая их местность находится под водой. Я должен ещё приспособить эти экскурсии к многочисленным лечебным процедурам и партиям в кракенфик, что представляет собой истинный логистический подвиг. Оккупация этого острова предъявила бы к генералу завоевательной армии едва ли меньшие стратегические требования, дорогой мой! Акустическим сопровождением моего планирования служили без устали флейтящие и мяупсящие моллюски, уже превратившие мой гостиничный номер в концертный зал.