Дорогой мой Хахмед,

Я снова вернулся в гостиницу лишь поздно вечером, но на сей раз хотя бы трезвым. Поэтому хочу припомнить курьёзные события сегодняшнего дня, пока они ещё более-менее свежи в памяти.

Когда сегодня утром я, всё ещё жестоко мучаясь похмельем, отправился в санаторий, я даже не пытался избегать вида волнующихся облаков: их поведение было слишком уж завораживающим, чтобы его игнорировать. Да, я и впрямь говорю о «поведении», хотя речь идёт о безжизненных паровых образованиях. Ибо теперь я действительно различаю в них устойчивые повадки, жизненные проявления, причуды и эмоциональные реакции, свойственные живым существам. Сон и бодрствование. Агрессию. Страх. Стремление покрасоваться, игривость и всё прочее. На этот раз мне даже показалось, будто облака прямо на меня реагируют, как группа людей может реагировать на одного человека. Приходилось ли тебе когда-нибудь выступать с речью перед большой аудиторией, дорогой Хахмед? Мне несколько раз выпадало это сомнительное удовольствие, и ощущения, которые мне при этом довелось испытать, были очень похожи на те, что я испытывал тем утром, созерцая колышущуюся массу облаков. Я чувствовал себя запуганным и скованным, меня неприятно преследовало ощущение, будто множество глаз критически наблюдает за мной и оценивает меня. Я испытывал сценический страх, словно оратор на подмостках. Будто облака сверху пристально разглядывали каждое моё действие, сопровождая его ропотом и шёпотом, как театральная публика. Да, смейся на здоровье, но порой мне даже чудилось улюлюканье — если я верно истолковал звуки, издаваемые облаками. Однажды мне довелось увидеть выступление флоринтийского игрока на ужасволынке перед публикой, и люди беспрестанно засовывали пальцы себе в горло и издавали рвотные звуки, что я, вполне понятно, счёл отвратительной разновидностью улюлюканья. Но, как я позднее узнал, в той замонийской области так обычно выражают восторженные аплодисменты!

Мне казалось, будто облака всё громче сопровождают каждый мой шаг и каждый жест шипением, свистом и издевательским воем. Вероятно, это был всего лишь ветер, свистевший в узких улицах Эйдергарда, но в своём похмельном состоянии я принимал это на личный счёт. Однако одно мне совершенно точно не почудилось: движения облаков были беспокойнее, чем когда-либо. Из серого покрова то и дело вытягивались короткие вихри, хлестали из стороны в сторону и вновь исчезали. Однажды широкая волна, словно приливная, прокатилась поперёк облачного моря. Непрестанно раскрывались вращающиеся отверстия, одно из которых даже втянуло в себя птичью стаю. Или птицы сами влетели в воронку? Когда я завернул за угол и быстрым движением вскинул руки, чтобы придержать капюшон, мне показалось, что облака надо мной прямо-таки отпрянули от этого поспешного жеста. Разумеется, это было воображение и полнейшая чепуха, дражайший Хахмед, но, возможно, так ты лучше поймёшь, до чего обнажены были мои нервы из-за похмелья, когда я наконец добрался до санатория. При таких обстоятельствах я был несказанно рад, что на этот раз достиг САФЮАТ, не попав под градовый обстрел моей зловещей облачной публики.

«У вас была аллергическая реакция на эйдернорнскую морскую воду?» — спросил доктор де Бонг, качая головой, после того как зачитал мне отчёт своей медсестры и бегло осмотрел меня. «Это действительно необычно. Настолько необычно, что мне не известен ни один случай, в котором происходило бы нечто подобное». Он приложил одну из четырёх рук к подбородку и принял задумчивый вид. «Моё первое объяснение таково: вчера по какой-то оплошности в воду для промывания носа могло попасть действующее вещество, которому там не место. Что-то, на что у вас аллергия. Разумеется, не на саму морскую воду, ибо такого попросту не бывает. Чепуха! В таком случае вы и впрямь были бы медицинской сенсацией. И мне непременно пришлось бы написать ещё одну докторскую диссертацию — о вас!» Он безрадостно посмеялся над своей плоской врачебной шуткой, затем вновь посерьёзнел. «Подобное загрязнение наших инструментов, конечно, непростительно и в принципе не должно происходить. При наших строгих гигиенических мерах оно довольно маловероятно. Но сейчас у меня, к сожалению, нет другого объяснения. Если бы наша морская вода вызывала аллергию, это стало бы катастрофой и перечеркнуло бы многие наши естественные методы лечения. О дальнейших последствиях и подумать страшно! Нет, нам следует дождаться результата следующего промывания носа — тогда мы, надеюсь, узнаем больше. Но сегодня повторить процедуру нельзя: ваши слизистые оболочки слишком сильно пострадали». Он ненадолго задумался, затем строго посмотрел на меня. «Скажите-ка: не соприкасались ли вы тогда же или незадолго до этого с чем-нибудь ещё, что могло вызвать аллергию?»

Я недолго размышлял. «Вообще-то нет. Разве что у меня аллергия на ваш санаторий. Приступ начался вскоре после того, как я в него вошёл. Я попал под дождь с градом и…»

«Минутку! — перебил меня доктор де Бонг. — Вы попали под дождь? Когда начался приступ, вы ещё были мокры от дождя?»

«Да, изрядно, — ответил я. — Благодаря вашей справке меня приняли сразу же, так что я был ещё совершенно мокрым, когда… Это имеет значение?»

«Ну да», — задумчиво пробормотал де Бонг. «Капли дождя могут захватывать и увлекать за собой вызывающие аллергию элементы, которые носятся в воздухе. А когда такие капли падают на пациентов-аллергиков, пыльца может проникнуть в организм через кожные поры. И…» Он умолк. «Но это чисто гипотетически. Такое случается крайне редко. И теперь уже не проверить». Он вздохнул. «Ничего не поделаешь, придётся ждать дальнейших исследований. Каждый случай болезни — это ещё и уголовное дело: мы должны допросить обычных подозреваемых. Зафиксировать следы, собрать доказательства и улики, проверить алиби и так далее — прежде чем мы изобличим преступника, пройдёт время». Он сложил свои четыре руки и ухмыльнулся. «До тех пор вы, так сказать, под следственным арестом. Но с правом свободно выходить! Можете коротать время на нашем прекрасном острове за кракенфиком, счастливчик вы этакий! Уже обзавелись клёпером?»

«Да, обзавёлся», — послушно доложил я. «Я приобрёл у вашего брата великолепный клёпер, как вы и рекомендовали. А у другого вашего брата записался на курс кракенфика. Сегодня у меня встреча с Боханном для моей первой настоящей партии. Я уже весь в предвкушении. Пока что я ещё изучаю правила», — бесстыдно солгал я.

«Это хорошо, — с улыбкой сказал де Бонг. — Лучшей терапии я сейчас вам и прописать не могу».

«И всё же… — вставил я. — …у меня тут небольшая проблема».

«Вот как?» Де Бонг выжидающе посмотрел на меня. «Какая же?»

Он был врачом, современным, образованным и просвещённым человеком. Поэтому я счёл уместным упомянуть об этом при нём.

«Ну, эти, э-э… правила… — нерешительно начал я. — Как бы это сказать? Кое-где они кажутся мне несколько… устаревшими». Это было безмерным преуменьшением и слишком дипломатичной формулировкой. Я считал эти правила средневековыми, варварскими и совершенно идиотскими. Но не хотел начинать с места в карьер.

Де Бонг насторожился и посмотрел на меня. «Что вы имеете в виду?» — спросил он.

Он шутил? Он же прекрасно понимал, что я имею в виду. Это был свод правил из самых мрачных времён островной истории, которому давно место на свалке замонийской культуры. Он должен был думать о нём почти так же. Или просто хотел подзадорить меня, чтобы я его обругал?

«Ну, — осторожно сказал я, — правила о… ну, например, об ужасках…»

«Да? — снова спросил он, на этот раз чуть резче. — Что с ними?»

Он хотел меня разыграть, совершенно ясно! Ну что ж, подумал я, тогда подыграю ему.

«Ну, они кажутся мне устаревшими, — сказал я. — По меньшей мере нуждающимися в реформе».

«Есть вещи, которые никогда не меняются, — холодно сказал он. — И для них нужны правила, которые тоже никогда не меняются».

«Вы хотите сказать…»

«Я хочу сказать, что существуют вечные ценности, — сказал он, перекладывая несколько бумаг на письменном столе. — Непреложные правила, твёрдые принципы, здоровые традиции. За них нужно держаться. Возьмём, к примеру, мою врачебную клятву. Ей триста лет. Представьте, что я то и дело стал бы ставить её под сомнение и менять! Скажем, прямо посреди операции. Вам бы это понравилось? Как пациенту?»

«Разумеется, нет. Но, э-э, ужаски…»

«Ужаски? — резко перебил он. — У нас на Эйдернорне прекрасные отношения с ужасками. К сожалению, на острове осталась лишь одна-единственная, но она нам особенно дорога». В голосе де Бонга было столько непреклонности, что разговор стал мне неприятен. Игра это или не игра, эйдернорнский врачебный юмор или что там ещё — я не хотел выходить на скользкую почву и предпочёл сменить тему. Даже самые просвещённые люди могут с фундаменталистским упрямством держаться за любимый вид спорта — я замечал это и в иных случаях. Когда речь идёт об их досуге, у людей часто оказывается на удивление мало чувства юмора. И спорить о столь принципиальных вещах мне сейчас не хотелось. Во всяком случае, не с лечащим врачом — и уж точно не с такой похмельной головой.

«Кстати, я осмотрел свой первый маяк». Тут я резко сменил тему: «Эйдергардский ночник».

«Ночник? — воскликнул он, одновременно удивлённый и развеселённый. — Эту-то тусклую коптилку? Боже мой! Поздравляю! Вы с лунатической безошибочностью выбрали самый неинтересный маяк на всём Эйдернорне. С самым упрямым смотрителем маяка, какого только можно вообразить. Скажите честно: ведь этот унылый маяк вам не понравился?»

«Не особенно», — признался я.

«Так я и думал. Ну да, не все маяки интересны. Этот двести лет назад во время штормового прилива был почти полностью разрушен, а затем его восстановили лишь временно. По чертежам совершенно бездарного архитектора, который обычно проектировал для островной администрации уборные. Он и выглядит как… ну, как маяк, верно? Именно таким, каким его представляет себе архитектор без воображения. Позорное пятно на острове с в остальном уникальной маячной культурой. Я уже несколько раз ратовал за то, чтобы снести эту штуку и выстроить заново. Она стоит так близко к городу, что многие туристы осматривают её первой, а затем думают, будто все маяки выглядят столь же неинтересно. Это вводит в заблуждение и портит репутацию». Де Бонг сердито топнул ногой и сверкнул на меня глазами. Затем снова успокоился. «Но это моя ошибка, я должен был вас предупредить! Надеюсь, у вас не сложилось ложного впечатления. Просто продолжайте! Не давайте внешнему виду сбить себя с толку».

«Да, конечно, — поспешно сказал я. — Я непременно хочу осмотреть ещё несколько других маяков».

«Всего несколько?» Он рассмеялся. «Вы осмотрите все! Спорим? Каждый до единого маяк. Стоит по-настоящему этим увлечься — и уже не остановишься».

Это показалось мне удачным случаем закончить разговор. «А теперь мне наконец пора к вашему брату».

доктор де Бонг хлопнул всеми четырьмя руками и воскликнул: «Кракенфик с утра пораньше — как же я вам завидую!» Он вручил мне записку с новой датой приёма и проводил наружу. «И не забудьте адрес, который я вам дал, — сказал он в дверях. — Это не самый красивый из наших маяков, уж точно. Но, как я уже упоминал, там вас с абсолютной уверенностью ждёт сюрприз».

У меня уже вертелось на языке поблагодарить его за рекомендацию рыбы-факела, но для достойной гастрономической рецензии я был не в настроении. Поэтому я отложил это до следующей беседы. А сказал лишь: «Я высоко ценю ваши драгоценные рекомендации и советы. Адрес у меня в кармане. И кто знает, быть может, я ещё сегодня туда доберусь». Мы вновь расстались как старые друзья.

Из санатория я, забрав из гостиницы свой клёпер, немедленно отправился в спортивную школу Боханна де Бонга. Там к моему удивлению выяснилось, что меня сразу бросят в холодную воду. Никакой пробной игры с учителем — настоящая партия с другими кракенфикерами.

Учитель представил меня двум игрокам, которые тоже ходили к нему в школу. Это были отдыхающие, два тучных свинлинга средних лет с материка, несомненно состоятельные коммерсанты, о чём недвусмысленно свидетельствовала их щегольская и наверняка дорогостоящая одежда для кракенфика. На них были клетчатые шорты для кракенфика до колен, кожаные гамаши с ракушечным орнаментом, стёганые штормовые жилеты из дикого шёлка, шарфы из эйдернорнской овечьей шерсти с серебряными брошами в виде Краака — так называемые кракенфикерские галстуки, — а вдобавок ещё и модные шерстяные шапочки. На мне же была лишь обычная дорожная одежда: я не собирался ради нескольких партий в кракенфик разоряться на роскошные тряпки, которые можно носить исключительно на поле для фика, если не хочешь выглядеть смешно.

Свинлинги

Оба они тоже были новичками, но всё-таки уже имели некоторый практический опыт. Ну, дорогой Хахмед, вообще-то им обладает всякий, кто сыграл хотя бы один день! В действительности они занимались уже две недели. Мы не представились друг другу по именам — так мы с Боханном условились, ибо я не хотел привлекать к себе лишнее внимание. Методика обучения предусматривала, что по ходу партии они дадут мне необходимые первые наставления, объяснят устройство поля, ответят на мои вопросы новичка и так далее. Присутствие де Бонга для этого не требовалось. Он пожелал нам хорошей партии, и без него мы направились к ближайшему полю для кракенфика в соседних дюнах.

Прибыв туда, мы прежде всего договорились о ставке — играть на деньги вовсе не редкость. Я настоял, чтобы они не щадили меня, не предоставляли мне новичковой форы и назначили довольно высокую ставку. Так я хотел заслужить их уважение, ведь было почти предрешено, что я, зелёный новичок, с треском проиграю партию. Тем самым я показывал, что готов платить за обучение. К тому же я отнесусь к игре серьёзнее и буду стараться больше. Оба щёголя благодушно рассмеялись и, разумеется, согласились.

Мы подошли к первой площадке для удара, так называемому клёпу, где свинлинги обстоятельно анализировали силу и направление ветра, многозначительно поднимали в воздух смоченные слюной кончики пальцев и возились с маленьким прибором с крошечным пропеллером, который они называли «бризомером».

«При этом восточном ветре сегодня почти ничего не получается», — заметил один из них с разочарованием в голосе. И вправду, на площадке для удара дул довольно крепкий бриз, раздувавший мой плащ и трепавший их кракенфикерские галстуки. Небо над нами было сплошь затянуто облаками, пребывавшими в привычно суетливом движении. А между ушами у меня всё ещё урчал весьма увесистый похмельный кот. Условия для дебютной партии — отнюдь не идеальные. Они терпеливо объяснили мне правильный хват клёпера и несколько основных правил удара, после чего игра началась. Первым фикать стали они и, судя по всему, своими ударами остались не слишком довольны.

«Ветер сегодня просто зверский», — сказал один.

«Да», — подтвердил другой, кивая. — Дует точно навстречу направлению удара».

Затем настала моя очередь. Я принял позу — левую ногу выставил вперёд, правую отвёл назад, — ненадолго закрыл глаза, глубоко вдохнул и представил себе, как даю пощёчину смерти (как велел учитель де Бонг). Вдруг я почувствовал в носу лёгкое щекотание, как перед аллергическим чихом. К счастью, чих не последовал. Стенки носа успокоились, и я снова открыл глаза. Затем я широко размахнулся клёпером и со всей силы, не глядя, врезал по Крааку. Тот издал глухое «Плоп!» и, жужжа, умчался прочь, словно шмель. Я с облегчением выдохнул. По мячу я попал, а не промахнулся — уже неплохо, большего от новичка не ждут. Значит, худшего унижения мне удалось избежать.

Оба свинлинга довольно долго таращились вслед мячу. Даже после того, как он уже давным-давно приземлился.

«Это был гукенприен», — наконец сказал один, озадаченно уперев кулаки в бока.

«Нет, — сказал другой, качая головой. — Невозможно! Совершенно невозможно». Затем они потопали к Крааку, а я просто поковылял за ними, тревожно гадая про себя, что же такое гукенприен. Вероятно, особенно неудачный удар за пределы поля, классическая ошибка новичка или что-нибудь в этом роде. Когда мы добрались до лунки — гука, — я увидел, что Крааки обоих свинлингов лежат в нескольких метрах от неё, а мой — точно на краю лунки.

«Гукенприен», — сказал один, обвиняюще указывая на Краак. — Я так и знал».

«Невероятно!» — изумился другой.

«Теперь можете вгучить», — сообщил мне более тучный свинлинг с выражением удивления и разочарования в глазах.

Я пожал плечами и сделал, как велено: легонько подтолкнул своего Краака клёпером и загнал его в лунку.

«Что ж, вот и всё», — вздохнул не такой тучный свинлинг. Оба полезли в пиджаки и достали бумажники. Затем вручили мне мой выигрыш.

«Погодите! — запротестовал я. — Мы же должны доиграть!»

«Мы доиграли, — сказал один. — У вас был гукенприен».

«При гукенприене партия заканчивается», — сказал другой с трудом сдерживаемой злостью. «Вы выиграли. Поздравляю!» Оба серьёзно кивнули мне и ушли.

Я остался стоять в растерянности, испытывая странную смесь разочарования и триумфа, всё ещё сжимая деньги в руке. Мне хотелось броситься за ними и вернуть деньги, но я передумал: это наверняка было бы непрофессионально. Я видел, как они распрощались друг с другом. Затем более тучный свинлинг вернулся и встал передо мной.

«Послушайте, великий незнакомец, — сказал он весьма бесцеремонным тоном. — Я прекрасно понимаю, что здесь разыгрывается. Вы из тех профессионалов с материка, которые обдирают туристов. Сначала прикидываются идиотами, чтобы взвинтить ставку. А потом громят всех в пух и прах».

«Что?» — спросил я. Я был сбит с толку.

«К несчастью, это ваше полное право: поступаете вы не по-джентльменски, но законом это не запрещено. И я идиот, раз на это купился. По глупости я принял вас за человека чести. Но этого больше никогда не случится, даю вам слово! И поверьте: такие вещи очень быстро становятся известны. Если вы будете продолжать в том же духе, уже через несколько дней вам придётся фикать только с самим собой, ясно? Желаю доброго дня». Он повернулся и сделал два шага, но затем снова остановился. Оглянулся на меня через плечо и сказал: «Однако одно я вам должен признать: снимаю шляпу перед этим гукенприеном». Он приподнял шапку. «Такое не каждый день увидишь. Тем более при таком ветре. Один этот удар стоил этих денег. Только одного я никак не пойму: зачем обманывать людей, если вы настолько одарённо играете? Вы могли бы собирать призовые пачками».

Он снова надел шапку и потопал прочь, не дожидаясь моего ответа. Я стоял как громом поражённый. Что, скажите на милость, сейчас произошло? Игра сложилась совсем не так, как я опасался. С первого мгновения я чувствовал себя превосходно, словно проделывал это уже тысячу раз. Даже внутреннее напряжение, когда я устанавливал Краак перед самым ударом, казалось мне приятным. Вопреки ожиданиям, мне было весело! А потом этот удачный удар — великолепно! Убедившись, что за мной больше никто не наблюдает, я несколько раз непринуждённо взмахнул клёпером в воздухе. Ву-уш! Ву-уш! Ву-уш! Да это же совсем просто, правда? Я ухмыльнулся. Я и впрямь выиграл. Невероятно.

Со смешанными чувствами я отправился в обратный путь. Но куда, собственно? Я порылся в плаще и выудил адрес маяка, записанный для меня доктором де Бонгом. По карте острова я установил, что смогу добраться до этого маяка в карете и после недолгой прогулки менее чем за час. Сам маяк находился неподалёку от Музея эйдернорнской культуры, который тоже значился в моём списке достопримечательностей. Я мог убить двух зайцев одним выстрелом: сперва велеть отвезти себя к музею, а затем пешком отправиться осматривать маяк.

Сказано — сделано. Я отнёс свой клёпер обратно в гостиничный номер, где два гумдуделя своим флейтением поднимали такой шум, что мне казалось, будто я помешал интимной размолвке. От гостиницы я взял первый попавшийся конный экипаж. На этот раз с козел мне открывался лучший вид. Кроме того, я сел там, чтобы снова не увязнуть в кабине в неприятном разговоре с попутчиками. Зато я оживлённо беседовал с разговорчивым кучером — опять лягушлингом, столь же хорошо осведомлённым и умным современником, как его коллега в Кляйн-Хафинге, и говорившим на безупречном замонийском. Он полагал, что ремонтные работы на «Квопеде» быстро продвигаются и корабль, вероятно, скоро вновь будет годен к плаванию. Тогда я наконец смогу отправить тебе письма, дорогой Хахмед! Или, если меня всё-таки одолеет островная тоска, поспешно покинуть Эйдернорн. Окрылённый этой доброй вестью, я в превосходном настроении прибыл к Музею эйдернорнской культуры.

Музей эйдернорнской культуры

Всё музейное здание, как поведал мне эйдернорнский путеводитель, было высечено в виде громадной скульптуры из застывшего чёрного лавового потока и с тех пор считается архитектурным чудом и одной из самых популярных достопримечательностей острова. Давным-давно оно служило летней резиденцией страдающему манией величия островному князю Индолтеппу Аану Третьему, поэтому находится под охраной как памятник и с тех пор почти не изменилось. В нём два этажа и полуподвал; по сторонам его стоят четыре пристройки, увенчанные куполами. Узкие высокие окна, пропускающие лишь немного света по желанию светобоязливого властителя, ныне помогают защищать чувствительные экспонаты.

Простая табличка над главным входом с надписью «МУЗЕЙ ЭЙДЕРНОРНСКОЙ КУЛЬТУРЫ» сулила мне ухоженную скуку, пока я поднимался по лестнице. По правде говоря, я принадлежу к идеальной целевой аудитории провинциальных музеев с разнородными экспонатами. С таким же напряжённым ожиданием я, вероятно, вошёл бы и на выставку средневековой урологии или неиспользованных ластиков династии Заан.

Хахмед, ты знаешь мою извращённую страсть к самонаказанию, из-за которой мне почти принципиально невозможно оставить неисследованным музей с разнородной экспозицией. Мою зависимость питает сама музейность. Я имею в виду ту неодолимую смесь научно выверенной дидактики, ухоженной вневременности и бюрократически организованной отрешённости от мира, какую встретишь лишь в зданиях, где хранятся собрания выпиленных лобзиком изделий позднего замонийского Средневековья или окаменевшие образцы стула саблезубых тигров. А если там ещё и специальная выставка флоринтийской узелковой письменности, я в раю.

Не без усилия я распахнул тяжёлую входную дверь из массивной латуни. «Вот это приключение!» — подумал я. Быть может, я до смерти соскучусь на специальной выставке по разведению устриц! Я и не подозревал, что высказал почти пророческое предсказание, которое всё-таки сбылось наполовину, — но не стану забегать вперёд.

Я не испытываю особого рвения постоянно выписывать целиком глистоподобное название этого музея. Поэтому впредь, как и в случае с САФЮАТ, буду пользоваться сокращением МУФЮЭЙКУ: своим причудливым чередованием гласных оно типографически превосходно передаёт необычный характер этого образовательного заведения и даёт представление о том, что ждёт посетителя в его многочисленных отделах, залах и витринах. А именно: по большей части произвольное собрание диковинных вещей, которые вообще-то друг к другу не относятся и под одной крышей тоже не обретают никакого глубокого смысла. Но разве это не лучшее определение почти всякого музея?

Уже покупка входного билета у кассирши как будто подтверждала мои самые смелые ожидания. Предлагался чрезвычайно сложный выбор билетов, но я быстро решил — лишь бы положить конец старушечьей канители — взять самый дорогой: абонемент со всеми прелестями. Недешёвое удовольствие! Буклет с планом музея, по-видимому, был напечатан на материале из тех времён, когда бумага ещё оставалась несбыточной мечтой нескольких безумных алхимиков. Папирус? Я почти боялся его разворачивать: таким лёгким и хрупким он лежал в руке, что под пальцами мог рассыпаться в пыль. Затем я прикрепил к плащу ещё и вырубленного из золотой жести пляжебега, обозначавшего меня как привилегированного владельца абонемента. С ним мне в этом здании было дозволено всюду, если только на двери не значилось «Только для персонала» или «Занято!».

Уже в фойе пахло мастикой для пола, средствами по уходу за деревом и формальдегидом — обычными музейными духами. Меня тут же охватило знакомое чувство, будто я через невидимый вход ступил в иной мир, в параллельную вселенную, где не существует таких суетных вещей, как спешка, честолюбие или сверхурочная работа. Это, казалось мне, подтверждало и сомнамбулическое поведение персонала, состоявшего преимущественно из закутанных в покрывала норнингок. Их выдавали янтарные глаза в прорезях масок.

Они либо молча и неподвижно стояли по углам комнат, словно сами были музейными экспонатами, либо улиточным шагом перемещались из отдела в отдел, не оставляя, впрочем, слизистого следа. Здесь уже не было мирского хаоса, здесь властвовали не законы природы, а непостижимый внутренний распорядок. Великолепно! В хорошо управляемых музеях я всегда чувствую себя столь уверенно, защищённо и на своём месте, как проштемпелёванный служебный бланк в картотеке; столь сохранно и долговечно, как безупречно законсервированный энтомологический препарат; и столь надёжно охраняемым, как дорогая картина маслом. Да и что вообще может случиться в музее? Даже свет и танцующая пыль обладали здесь иным качеством: дневной свет проникал сквозь высокие узкие окна косо отсечёнными полосами, которые по длине, ширине и углу падения, казалось, все соответствовали некоей установленной музейной норме. Пыль в них танцевала значительно медленнее обычной домашней пыли и столь искусно, будто получила классическое балетное образование. Но сильнее всего меня поразило полное исчезновение вездесущих на Эйдернорне шумов ветра. Даже в самых защищённых местах обычно всё ещё слышится тонкое шуршание или посвистывание, но здесь царила почти жуткая тишина, если не считать обычных музейных звуков: скрипа половиц, покашливания посетителей, собственного сердцебиения, шума крови в ушах и пищеварительных звуков персонала. Великолепно! Я начал чувствовать себя как дома. По-настоящему разочаровывало лишь то, что меня не заставили надеть войлочные тапочки.

Музейная смотрительница

В фойе, со вкусом оклеенном рыбными обоями прошлого столетия, висела мрачная картина маслом: толстый тритонец с меланхолическим выражением лица в чёрной мантии непринуждённо привалился к классицистической колонне, на которой лежала большая причудливая раковина.

Изучая латунную табличку под ней, я слегка вздрогнул. Там было написано:

Профессор доктор Флодориан де Бонг,

основатель Музея

эйдернорнской культуры

А ещё:

Картина Ольбертины де Бонг

Китовый жир на парусиновом холсте

Вот это да! Завтра непременно надо спросить моего доктора, нет ли здесь родственных связей. Или просто на острове каждого второго тритонца зовут де Бонг — как и автора моего путеводителя. Навязчиво возникающие вслед за тем вопросы кровосмешения и душевных болезней я, разумеется, подавлю! Мне всегда ужасно нравится, когда судьба вывязывает между вещами и событиями такие невидимые сетчатые структуры. Это даёт мне щекочущее чувство, будто я часть великого целого или даже тайного замысла, что, конечно, чепуха. Но ничего не могу с собой поделать: я ведь безвольный раб своей неугомонной фантазии. Присутствие де Бонгов создало у меня иллюзию, будто музей приветствует меня как старого знакомого, отлично связанного с культурной элитой острова, и потому в первый отдел я смог войти уже чуть спокойнее и с большими ожиданиями. Может, там даже найдётся над чем посмеяться, если смотреть на всё отстранённо. Итак, в зал!

гласило над дверью. Ха-ха! — Это и впрямь оказалась предсказанная мною пророческая специальная выставка по разведению моллюсков, без которой, по-видимому, не обходится ни один замонийский прибрежный или островной музей. Весь первый зал был посвящён самому скучному, замкнутому и аутичному созданию всей нашей планеты. Но какое отношение это имело к эйдернорнской культуре?

Куда большее, чем я думал, мой дорогой Хахмед! Ибо, как я с облегчением заметил при втором взгляде, речь шла не об обычных устрицах. О нет! А о единственной в своём роде устричноподобной породе моллюсков, которая процветает лишь на немногих банках у южного побережья Эйдернорна и, вероятно, нигде больше во всём подводном мире: о легендарной эйдернорнской падпараджа-ракушке.

Падпараджа-ракушка

Она не производит, подобно обыкновенной устрице, в редких случаях жемчужин, а вместо этого создаёт редкую разновидность драгоценного минерала: уникальный по цвету и прозрачности сапфир падпараджа, способный достигать астрономических цен на замонийских биржах драгоценных камней и на чёрном рынке. Выставка представляет собой тщательно документированную попытку объяснить, как это гибридное чудо биологии и геологии возникает на морском дне. Для этого служат любовно выполненные диорамы, точные акварели, медные гравюры и ксилографии, а также статистические таблицы, конхологические тексты и даже модель раковины в натуральную величину вместе с сапфиром падпараджа. Вероятно, он изготовлен из окрашенного стекла, иначе незащищённый экспонат стоил бы целое состояние. Однако выставка оставляет открытым небезразличный вопрос: как сапфир может возникать внутри ракушки? Об этом учёные и алхимики до сих пор спорят.

Благодаря своему прежнему равнодушию к морепродуктам я был изумлён, узнав, что у южного побережья Эйдернорна находятся три большие банки падпараджа-ракушек — Эйдербанк Один, Эйдербанк Два и Эйдербанк Три, — доступные, как и промысловые угодья глубоководных рыб, только профессиональным ныряльщикам; на них эти вожделенные раковинные моллюски не только растут сами собой, но при наличии нужных знаний и сноровки могут и разводиться. Я узнал ещё немало, однако почти все научные подробности успел снова забыть, едва переступил порог следующего отдела. Ты, мой дорогой Хахмед, разумеется, без труда рассортировал бы и навеки сохранил эти сведения в своих поразительных трёх мозгах, но пористая губка в моём черепе устроена иначе — как сито, сквозь которое безвозвратно проваливается всё, что не нужно для текущей литературной работы. Я способен запоминать лишь вещи, полезные для моего труда, — числа, даты и научные факты редко к ним относятся. Но всё же от этой выставки во мне осталось сознание того, что именно падпараджа-ракушки ответственны за необычайно большое число баснословно богатых людей, а значит, и за исключительное количество хорошо сохранившихся маяков на Эйдернорне. Довольно солидное культурное и социальное достижение для аутичного моллюска без мозга и нервной системы, не так ли? Среди денежной аристократии разводчиков моллюсков издревле считалось символом статуса быть покровителем, спонсором или даже строителем маяка. И вот истинная причина разнообразия и образцового состояния эйдернорнских маяков: почти у каждого есть вонючебогатый меценат, который надёжно оплачивает уход и содержание, преимущественно средствами от разведения моллюсков.

На табло с золотыми табличками, висящем на торцевой стене выставки, я мог прочесть, какой богатый эйдернорнский денежный мешок содержит какой маяк: Железная башня принадлежит Авалиаблусу Гонку, торговцу сапфирами из Норна; Красный Палец на северо-восточной Эйдерской оконечности спонсирует Антанагор Аан, законный потомок островных королей; Ночного Великана, крупнейший маяк Эйдернорна, финансирует судовладелец по имени Байор де Бонг — опять де Бонги! — и так далее, и так далее.

Особо подчёркивается, что ни один из меценатов не вправе считать башню своей собственностью. Спонсоры становятся не арендаторами, а лишь покровителями маяков. И никакой власти над смотрителями маяков у них нет: вмешиваться в их дела им никогда не дозволяется. Своим меценатством они могут лишь немного покрасоваться на людях, но этого стимула им вполне достаточно, ибо на Эйдернорне по-настоящему добился общественного успеха только тот, кто способен содержать собственный маяк. Спонсоры маяков — новая островная знать. Если бы ты, дорогой Хахмед, принялся искать истинного виновника ночного светового представления над Эйдернорном, то обнаружил бы его глубоко на океанском дне — в облике ракушки, способной заключать в себе нелепо драгоценный самоцвет.

Да, это и впрямь была выставка о разведении ракушек, но она вовсе не навеяла на меня смертельную скуку. Напротив, она меня прямо-таки вдохновила. Разве не материал для великого романа? Для ещё ненаписанного романа о ракушках — о финансовой элите Эйдернорна, её внутренних распрях, интригах, триумфах и поражениях? Остров тысячи маяков — разве не хорошее название, Хахмед?

С выставки о ракушках я попал в длинный коридор, стены которого были увешаны островными картами в рамках. С одного взгляда я понял, что на протяжении истории Эйдернорн не раз менял и свои очертания, и береговую линию. Вероятно, это связано с тектоническими сдвигами, понижением и повышением уровня моря или развитием картографии — со всем тем, что не входит в круг моих научных интересов. Я просто люблю разглядывать карты ради красоты топографических абстракций, не имея ни малейшего понятия, как определяют долготу и широту, измеряют глубину моря или высоту вершины.

— так называлась выставка, ожидавшая меня в следующем зале. Вот это, дорогой Хахмед, уже звучало куда интереснее. А огромная пасть чернильной акулы, полная острых как бритвы чёрных зубов, над дверью сулила напряжение, приключения и мурашки по коже. «Угрожающие жизни опасности вокруг Эйдернорна и их влияние на островную культуру» — гласил подзаголовок. Великолепно! Настроение моё заметно улучшилось.

Это было интересно: как развивается культура народа, который не только окружён влажной стихией и её опасными обитателями, но ещё и регулярно подвергается угрозе штормов, вулканов и смертоносных эпидемий? Как это влияет на манеры, народный характер, ремёсла, искусство и всё прочее?

Поверь мне, дражайший Хахмед: после посещения этой выставки даже ты перестал бы считать Эйдернорн скучным оздоровительным курортом и признал бы его местом мечты для искателей приключений, экстремалов и прочих людей, которым жизнь не мила. Большинство представленных угроз, к счастью, ныне принадлежат прошлому, но и нынешних рисков остаётся достаточно, чтобы внушить глубочайшее уважение к этому острову даже самому бесстрашному существу.

Прежде всего здесь были опасности влажной стихии, представленные на картинах маслом, акварелях и медных гравюрах, а также в виде чучел или более-менее искусных скульптур из гипса, дерева, бронзы, мрамора и стекла. Чернильные акулы — те самые, с чёрными зубастыми пастями, — рифовые мурены, лавомедузы, осьминоги, водоворотокракены, ядовитые морские змеи и кровососущие гигантские морские звёзды — зал собрал гнетущий зверинец чудовищ, с которыми я не желал бы встретиться ни в их жидкой стихии, ни где-либо ещё. Водоворотокракен, например, таится прямо под поверхностью моря и обладает воронкообразным хоботом-присоской размером с односемейный дом, которым способен заглотить рыбацкую лодку вместе с экипажем.

Водоворотокракен

Однако вовсе не обязательно заходить в воду, чтобы столкнуться с опасностями эйдернорнского побережья: они охотно выходят и на сушу, чтобы сеять страх и ужас. Например, крошечные чернильные осьминоги (Vampyropoda oxida), которые даже мёртвыми настолько ядовиты, что всякий, кто босиком наступит на их скрытые в песке трупики, тут же падает замертво. Можно ещё успеть изумлённо воскликнуть: «Эй, люди, я только что на что-то наступил, это…» — и всё! Расплавление мозга, отказ почек, остановка сердца — экзитус! Или камнекрабы, что лежат в иле и выглядят безобидно, как камни, однако запросто могут откусить вам руку или хотя бы несколько пальцев, если вы вздумаете их поднять! Мнимо засохшие морские звёзды вдруг оживают и прокалывают тысячью ядовитых игл всё, до чего дотянутся. Уколы не смертельны, но от них на много часов теряешь сознание, а если при таком происшествии ты один, остальное довершит возвращающийся прилив.

Как только вода доходит до колен, на эйдернорнском пляже и сегодня следует в любую минуту ожидать скатов-шипохвостов. У них имеется три хвоста с жалами, содержащими три яда различного действия: они могут по выбору а) парализовать, б) разрушить нервную систему или в) убить. Кому повезёт, тот после укола всего лишь до конца жизни будет страдать судорогами и расстройствами речи. Не менее ядовитые «Невидимые морские пауки» из-за своих стеклянных тел так прозрачны, что в воде их не разглядеть. Эйдернорнские нонеллы, крошечные отмельные черви, практически повсюду могут заползти и отложить там яйца, из которых потом… ах, лучше избавлю и тебя, и себя от подробностей! Вообще-то знать этого совсем не хочется.

Эйдернорнская нонелла

Для изображения опасных хищников глубоких вод ограничились тремя большими, впечатляюще написанными стендами и подборкой известных агрессивных видов акул, разновидностей мурен, ядовитых медуз и гигантских осьминогов, которых можно встретить и в водах у большинства побережий Замонии. Отдельно на выставке упомянут бельфегатор — яйцекладущее земноводное пресловутой свирепости. В виде уменьшенной бронзовой скульптуры он не произвёл на меня особенно устрашающего впечатления. Однако указание, что бельфегатор на Эйдернорне порой выходит на сушу, чтобы высиживать яйца, показалось мне уже довольно тревожным: выходит, недостаточно просто не купаться в море, чтобы с ним не встретиться.

Бельфегатор

Но самой коварной опасностью в эйдернорнских водах, похоже, является не бельфегатор, не какой-нибудь вид акул и не разновидность ядовитых медуз, а на первый взгляд совершенно безобидная рыба, похожая на забавный мячик и не вырастающая больше медовой дыни. Это «рыба-обратноед», которую матросы, рыбаки и большинство эйдернорнцев менее изысканно называют «блеворыбой». Её опасность связана с уникальной для замонийской фауны пищеварительной системой. Стоит ей раскрыть свой невзрачный маленький рот с необычайно растяжимыми губами, как она обнажает внушительный хищный частокол зубов, которым может заглотить рыбу втрое крупнее себя. В этом и состоит опасность, какую она представляет для прочих морских обитателей, — для эйдернорнцев же она кроется в другом. Как только рыба-обратноед проглотит добычу, три её желудка сперва переваривают её, а затем с помощью уникальных желудочных соков и пока не изученной перистальтики восстанавливают и собирают так, что она вновь выглядит точь-в-точь как до проглатывания. Наконец она извергает свою жертву, и та, на вид невредимая, плывёт в воде, пока её не заглотит другая рыба. Однако желудочные соки блеворыбы, скрепляющие эти безжизненные оболочки, чрезвычайно токсичны и причиняют мучительную смерть даже сухопутным жителям. Роковым для эйдернорнцев становится случай, когда такая обратно переваренная рыба попадает в сеть, затем в продажу и, в худшем случае, на тарелку в ресторане или домашнем хозяйстве.

Столетиями эйдернорнцы мучительно умирали от таких ядовитых трупов, пока один врач и рыбак-любитель — носивший, как сообщал стенд, фамилию де Бонг, но уже двести лет как покойный — не разработал метод глазной диагностики, позволяющий отличить эти ядовитые трупы от съедобной рыбы: их радужка окрашивается в ядовито-зелёный цвет. Ныне этим способом распознавания владеет на Эйдернорне всякий рыбак и удильщик. Это похоже на опытных грибников, дражайший Хахмед, которые по нескольким неприметным пластинкам отличают обыкновенный шампиньон от смертельного демоногриба. И всё же время от времени какой-нибудь турист гарпунит обратно переваренный блеворыбой труп, жарит его у костра, а затем умирает от него в страшных мучениях.

Блеворыба

Что же делать, дорогой Хахмед, когда всё так опасно? Просто не заходить в воду! На Эйдернорне это одна из многих простых мер предосторожности, которые можно принять. Говорят, немало коренных эйдернорнцев ни разу в жизни не плавали. «Жить спиной к морю» — как уже было сказано, эйдернорнское присловье. Но трусливая осторожность не даёт достаточной защиты от опасностей. Беды могут выходить из воды на сушу, проникая далеко в глубь острова. И не только в облике бельфегаторов и всякой мелюзги, о нет, дорогой Хахмед! Я говорю о мародёрствующих пиратских ордах, рифовых каннибалах и циклопах Демоновой скалы, ищущих пропитания. О воинственных жителях далёких островов с захватническими устремлениями. Или о гигантских кочующих крабах, способных вырасти крупнее коров, что впечатляюще показывает натуральная модель на выставке.

Гигантский краб с коровой

Я говорю о ползучих гигантских губках, которые пожирают целых овец, но оставляют шерсть. И о поразительно многочисленных земноводных тварях с неприятными повадками — например, о кровососущей рыбе-летучей мыши, которая умеет не только плавать, но и летать, по странному совпадению лишь ночью. Что ещё? Ах да: душащие водоросли. Иловые пиявки, присасывающиеся, словно клещи. И, наконец, огромные плавающие морозокрысы северного побережья, которые выходят на сушу лишь тогда, когда чрезвычайно голодны.

То изумляясь, то содрогаясь, я переходил от картины к картине, от экспоната к экспонату, от стенда к стенду, внимательно читал пояснения под пронзительные крики ужаса других посетителей и испуганный плач детей. И вдруг мне самому стало несколько не по себе. Это была лишь лёгкая тошнота, быстро прошедшая, которую я отнёс на счёт чтения описания блеворыбы. Меня слегка мутило, я с кислым привкусом отрыгнул, но затем мои желудочные соки быстро успокоились.

В следующем выставочном зале речь шла о геологических и метеорологических опасностях: погодных явлениях и природных катастрофах, приливных волнах и извержениях вулканов, землетрясениях и смерчах, водяных смерчах и ледяных грозах. На постаменте стоял вылепленный из гипса торнадо, из которого торчали овцы, дома и многое другое, что он увлекает за собой, — даже половина кашалота. Я с благоговейным ужасом разглядывал устрашающую гигантскую картину приливной волны, занимавшую целую стену зала: на ней была запечатлена исторически засвидетельствованная волна-монстр, некогда неподалёку от Эйдернорна утащившая в океанскую пучину половину замонийского торгового флота. Там были раскрашенные миниатюры трёх вулканических конусов Эйдернорна, из которых валил настоящий водяной пар, пахнувший серой — совсем как в природе и немного омерзительно. Бурлящая лава под моими ногами — вот она опять! Прежде я и понятия почти не имел о подводных водоворотах, жестоких всасывающих течениях и ледяных волнах. Об отмельных зыбучих песках, гигантском граде, Прыгающих огнях Святого Эльма и подземных потоках лавы. О Чёрной Воде, дюнной песчаной буре и мгновенном морозе. Откуда бы? Да, на Эйдернорне практически в любое время суток и года тебя может застигнуть какое-нибудь коварное природное явление и самым живописным образом прикончить — даже во сне, в собственной постели. При мгновенном морозе во время прогулки по отмели тебя могут внезапно окутать ледяные туманные облака, за считаные секунды замораживающие всё живое до шоковой неподвижности, так что ты погибаешь прямо на ходу! И поныне порой находят жуткие ледяные скульптуры глубоко промёрзших путников, недостаточно серьёзно отнёсшихся к официальным предупреждениям о мгновенном морозе.

Третий отдел выставки, посвящённый смертельно опасным болезням, эпидемиям, коварным микроорганизмам и прочим столь же неаппетитным темам, я в буквальном смысле пролетел. Подобно пляжебегу с поднятыми крыльями, я пронёсся по маршруту между экспонатами, развевая плащом, и лишь справа и слева бросал робкие, мимолётные взгляды на картины, диорамы и модели. Но и этого с лихвой хватило, чтобы снабдить мои ипохондрические фантазии материалом на долгие годы.

И это называется курортом!

Я как раз задавался вопросом, отчего эйдернорнцы столь откровенно выставляют напоказ опасности своего острова, когда вошёл в следующий зал, где наконец-то находились хорошие новости.

— гласила надпись над этой дверью. Слава Орму! Ведь со временем изобретательные эйдернорнцы нашли средства против большинства этих напастей — например, в виде простых мер предосторожности: никогда не купаться ночью! На отмели всегда носить крепкие сапоги! По вечерам вешать на окна сети от летучих рыб! Или с помощью противоядий и вакцин. Они изготавливают пропитывающие мази, способные отпугнуть даже акул и медуз, устанавливают действенные защитные барьеры в виде дамб и подводных сетей. Эйдернорнские громоотводы — лучшие во всей Замонии, а правила пожарной безопасности там образцовые. Жители острова ещё издавна защищались драконовскими юридическими мерами, такими как эйдернорнская пиратская инквизиция. В конце концов эйдернорнцы изобрели лекарство почти от всякой чумы: всех трупноядных тюленей к тому времени перебили и сожгли. Последних гигантских крабов двести лет назад безжалостно истребили сетями, ядами и копьями. Да, ты, конечно, прав, дражайший Хахмед: поначалу все эти методы могут показаться бессердечными и экологически бесчувственными. Но, содрогаясь, полюбовавшись в этом музее на последнее чучело вида Carcinus gigantea, я понял, что некоторые меры были просто неизбежны, если не хотеть без сопротивления отдать остров на растерзание флибустьерам, эпидемиям и крабам-монстрам. Эти твари даже по ночам приходили в города, чтобы срывать крыши с домов и вытаскивать эйдернорнцев из постелей. Они прямо-таки напрашивались на своё истребление!

Популяцию летучих рыб тоже настолько сократили отравленными приманками, что теперь лишь раз в кои-то веки кого-нибудь кусает одна из последних существующих рыб-вампиров. Это просто невезение, а ныне имеются действенные лекарства, которые за несколько недель снимают галлюцинации и боль. Всё же рекомендуется держать окна ночью закрытыми.

Не хотел бы я оказаться пиратом или циклопом Демонова ущелья, которому нынче придёт в голову напасть на Эйдернорн со своими приспешниками! Остров располагает боеспособными охранными отрядами из береговых гномов и утёсных великанов, которых в любое время можно поднять по тревоге с помощью изощрённой системы сигналов и штормовых колоколов. Эти подтянутые, не слишком церемонные парни размещены в стратегически важных точках острова и вооружены до зубов новейшей военной техникой — даже гигантскими арбалетами для чудовищной живности и огнемётами против морозокрыс. Эти закалённые ребята справились бы даже с вторжением циклопов Демонова ущелья — и уже не раз это доказывали. Флибустьеры здесь теперь встречаются только в лице переодетых продавцов в Косом Ряду, которые в сувенирных лавках всучивают детям резиновые сабли.

Воды вокруг Эйдернорна сегодня настолько опустошены выловом, что опасные хищные рыбы там почти не показываются. А если всё же такое случается и они откусывают какому-нибудь туристу ногу, то это всего лишь знаменитое исключение, подтверждающее правило. Даже против самой непредсказуемой погоды теперь существует множество испытанных предупредительных и защитных мер: от зачастую ненадёжных предсказаний гумдуделей и точных барометрических и метеорологических измерений до штормовых подвалов, прочных металлических зонтов и особой защитной одежды вроде градовых шлемов или кольчуг для упряжных лошадей. Да, этой теме

посвящён даже отдельный выставочный зал. На первый взгляд я подумал, что это обязательное для провинциального музея помещение с ржавыми рыцарскими доспехами, но здесь представлены так называемые «градозащитные костюмы». Ну и одеяния, друг мой! Достаточно вообразить, что люди действительно в таком разгуливали, — и уже хочется смеяться. На Эйдернорне по необъяснимым причинам целое столетие каждый день шёл град, при непрерывных грозах и градинах величиной с кокосовые орехи и арбузы. Иногда град на улицах лежал так высоко, что приходилось брести по нему по колено. Любой другой народ сломился бы под этой бомбардировкой, эмигрировал бы и оставил проклятый остров беспощадной погоде. Но только не выносливые эйдернорнцы! Только не они, о нет! Это лишь удвоило их упрямство и пробудило честолюбие. Они развили небывалую в истории замонийского костюма изобретательность в области градозащитной одежды и чрезвычайно прочных головных уборов, которая затмевает даже нашу моду Линдурмфеста, мой дорогой! Вот, например, доспехи из листового железа, толстого войлока и дерева, отдалённо напоминающие рыцарские латы и столь же неудобные в носке. Двигаться в них можно было не лучше, чем пострадавшему, закованному в гипс. Но в эйдернорнских градовых шлемах, защитных панцирях и железных зонтах можно было бы пережить даже побиение камнями со стороны фундаменталистских молчальников-монахов. Они накрывали свои рыбацкие лодки жестяными крышами, ковали кольчуги для пахотных кляч и верховых лошадей, строили кареты из железа и стали. Хрупкие вещи — яйца, стеклянные сосуды или маленьких детей — во время града перевозили по округе в прочных деревянных и железных бочках либо ящиках на колёсах, похожих на маленькие передвижные крепости. Гротескные градовые шлемы особенно привлекали внимание присутствующих детей, что я с удовольствием отметил.

Градовые шлемы

Некоторые шлемы и впрямь напомнили мне защитные каски от камнепадов с Линдурмфеста, но эйдернорнские головные уборы не были такими же индивидуальными, искусно изготовленными и богато украшенными, как наши. Классический градовый шлем — это, собственно, всего лишь маленькая деревянная крыша из плавучей древесины, которую завязывают верёвкой под подбородком. Иногда годилась и крышка от бочонка с огурцами. Должно быть, довольно идиотски выглядел человек, разгуливающий с таким грубо сколоченным скворечником на голове, но как минимум два столетия это было привычной частью повседневного пейзажа. Градовые ливни сохранились у эйдернорнцев и поныне, однако давно перестали быть опасными для жизни. Тебя, возможно, изрядно отлупят, но всё-таки не сразу забьют камнями.

Кстати, нет совершенно никакого объяснения тому, почему градины утратили свои смертоносные размеры. Температуры и погодные условия на Эйдернорне, вокруг и над ним за последние столетия почти не изменились, так что это метеорологическая загадка. Как бы то ни было, градовые шлемы постепенно вышли из моды, и теперь их носят лишь очень старые рыбаки в сильное ненастье на море. Кроме того, они используются в фольклорных представлениях, на школьных праздниках или детских днях рождения. Конфликт между профилактической защитой от града и модным видом составляет тему известного народного театрального фарса «Де Хаахельхельм», который на Эйдернорне пользуется почти культовым почитанием и имеет верную постоянную публику. Уже более трёхсот лет его без изменений играют в Театре пляжебегов; это история об эйдернорнском овцеводе, который хочет посвататься к дочери соседа, но слишком тщеславен, чтобы надеть для этого градовый шлем. Когда он произносит центральную реплику своего диалога: «Ebber dameet kiek ik doch uit wie een Spakken!» («Но в этом же я выгляжу полным идиотом!»), публика неизменно приходит в бурный восторг, хотя знает её наизусть и громко произносит вместе с ним. Когда он в густой град отправляется, конечно же без градового шлема, сделать предложение любимой, овцевода убивает градина размером с дыню. Сцена, в которой актёра на сцене убивает искусственная ледяная глыба из выкрашенной в белый цвет пемзы, — кульминация фарса, и зрители всякий раз награждают её долгими аплодисментами. Во время спектакля они носят картонные градовые шлемы, бросают на сцену рисовые зёрна или сваренные вкрутую яйца, символизирующие град, в финале зажигают бенгальские огни, а после представления пьют в окрестных кабаках эйдернорнский хаахельшнапс, дистиллированный из талой воды градин. Во всяком случае, так сказано на информационной табличке под выставленным театральным плакатом «Де Хаахельхельм», сильно пожелтевшим от времени. Так что нельзя утверждать, будто у эйдернорнцев нет театральной культуры. Но и этим специальная выставка ещё не заканчивалась. Последний зал,

озаглавленный, посвящён всем опасностям, которые якобы существуют лишь в воображении. Имеются в виду сверхъестественные существа и явления: духи-клабатеры, волновые ведьмы, огни Святого Эльма, демонические русалки, Поющий Туман, люди-акулы, кракен-призраки и всё прочее, что только может внушить страх этому закалённому островному народу.

Духи природы

Этот отдел, очевидно, устроен для юной аудитории МУФЮЭЙКУ, но картины и макеты, иллюстрации из сказочных книг и сборников легенд, отчасти превышающие человеческий рост скульптуры земноводных существ с рыбьими головами и плавниковыми лапами, бронзовые бюсты морских ведьм с водорослевыми волосами и щупальчатыми руками и тому подобное способны внушить страх и взрослому. Или это только мне так кажется?

Я всегда питал слабость к искусству, которое показывает мне то, чего я собственными глазами не способен увидеть. Эта наивная любознательность ко всему сокрытому почти не уменьшилась с детства; вероятно, в своём умственном развитии я где-то застрял. Поэтому рисунки, картины и скульптуры, посвящённые богатейшему эйдернорнскому миру сказок и легенд, увлекли меня ещё гораздо сильнее, чем все те реалистично написанные, чучельные или законсервированные мурены, акулы и медузы, которыми я любовался прежде. И это совсем не то, что безвкусные масляные мазилки из мастерских Косого Ряда, которые всучивают туристам. Здесь перед нами подлинная островная культура, настоящий некоммерческий фольклор. Какими бы грубыми или детскими ни были некоторые экспонаты, они завораживают. Видел ли я прежде изображения сверхъестественного, которые казались мне столь искренними? Во всяком случае, не припомню. Неужели вера в водяных духов и отмельных демонов — неизбежное позднее последствие того, что с рождения дышишь солёным воздухом и даже во сне слышишь шум моря? Я и понятия не имел, насколько разнообразным и богатым формами может быть население духов и демонов, вынужденное скрываться на столь ограниченном и скудном клочке суши. Морские девы и водяные проказники, духи кораблекрушений и теченники, якорные демоны, октогасты и бекахэсты. Нёкены и келпи, сциллы и харибдины. Мелюзины, родниковые нимфы, солёные салмакиды, зелёные гномы морской пены и мародёрствующие матросские призраки. Женщины-клабавтеры, волновые шраты, отмельные гномы, пляжные сильфы и сетяные никсы, нептунавты и илистые сирены. Эйдернорнцы мнят своих стихийных духов повсюду: в пенных гребнях волн, в дюнной траве, в пляжном овсе, в туманных банках над отмелью. Под опрокинутыми рыбацкими лодками в гавани. В соломе камышовых крыш и в дымоходах. За печью, под диваном, на чердаке и под лестницей в подвал. Отдельный отдел выставки под названием

содержал документы, акварели, картины маслом и другие рисунки, посвящённые одному-единственному существу, занимающему в эйдернорнской мифологии совершенно особое место. Вот оно что — это было то самое имя, одно упоминание которого в руководстве для кракенфикеров напугало меня одним звучанием своих слогов! Квакваппа — морской демон, который, как утверждают, соединяет в себе всех опасных животных водного мира: от акулы-змеи и ядовитой огурены до лавомедузы. Чудовищное земноводное с ногами и щупальцами, плавниками, когтями и шипами, составленное из всевозможных морских тварей, полиморфное существо, которое, по слухам, однажды поднялось из глубин Замонийского океана и больше никогда не уходило.

Мнения о её облике расходятся чрезвычайно сильно, чем и объясняется множество разнообразных изображений Квакваппы. То её представляют чем-то вроде морской змеи на крабьих ногах с акульей головой, то скатом с ногами морского паука, то осьминогом с ядовитыми шипами и так далее. На каждом изображении она по-своему ужасна.

На одной стене висит научная работа о Квакваппе, пытающаяся доказать, что с появлением этого демона в эйдернорнской мифологии — примерно в конце замонийского Средневековья — страх перед морем обрёл новое качество. Изначально мореходы чувствовали себя в достаточной безопасности от опасных водных тварей, пока находились на борту большого исправного корабля. Ни акула, ни осьминог, ни ядовитая медуза не могли собственными силами взобраться по борту судна — по-настоящему бояться этих животных приходилось лишь тогда, когда оказывался в воде или корабль шёл ко дну.

Легенда же утверждает, будто Квакваппа вполне способна взбираться по бортам кораблей, открывать люки и двери кают и пожирать спящих моряков в их гамаках живьём. Сходятся также и в том, что корабль, который посетила Квакваппа, обречён на гибель вместе со всеми на борту. Ибо, как показывает опыт, демон возвращается к одному и тому же судну до тех пор, пока оно совершенно не обезлюдеет.

Говорят, в те времена к эйдернорнскому берегу прибивало множество безлюдных кораблей-призраков с прогнившими парусами, покинутых командами. Никогда не находили ни следов борьбы, ни раненых, ни трупов, ни скелетов — ничего, что указывало бы на пиратов или эпидемии.

Якобы Квакваппа всегда приходит ночью, убивает своих жертв во сне, а затем съедает их с головы до ног, с кожей, волосами, костями и ногтями, не оставляя ни следа. А теперь, мой дорогой Хахмед, начинается моя любимая часть мифа о Квакваппе: если корабль в открытом море подвергся нападению Квакваппы и команда пытается спастись от неё, добравшись до суши, то, как утверждают, всякий раз происходит одно и то же: демон не только каждую ночь возвращается и съедает ещё нескольких матросов, пока корабль не войдёт в гавань, — о нет, этого ему недостаточно, он преследует команду даже на суше! Даже если матросы, юнги и капитаны укроются в своих домах, Квакваппа рано или поздно найдёт и съест их всех. Если Квакваппа однажды прокляла корабль, вся команда обречена на смерть — без исключения.

Вот так штука, подумал я за этим чтением, должно быть, это особенно неприятный и честолюбивый морской демон, раз он столь последовательно и безжалостно доводит свои разбойничьи вылазки до конца!

Но откуда, спросишь ты, берутся все эти противоречивые описания и изображения Квакваппы, если она приходит только ночью и никто не выживает после встречи с нею? Что ж, некоторые ныряльщики якобы видели её собственными глазами. Глубоко под водой, особенно часто в местах скопления падпарадшамидий у побережья. Как ни странно, Квакваппа, по-видимому, не интересуется ныряльщиками за ракушками и по неизвестным причинам щадит их. Есть даже ныряльщики, которые рассказывали, что Квакваппа их спасала — когда у них кончался воздух или на них нападали акулы либо гигантские осьминоги. Некоторые береговые гномы видели, как она ночью выбиралась из воды и бродила по суше. (К слову, Квакваппа, как утверждают, вообще щадит этот вид.) Имеется немало рассказов и рисунков детей, которым она якобы встречалась в сумерках, когда они играли на пляже. Им Квакваппа тоже никогда не причиняла вреда.

Ну да, дорогой Хахмед: ныряльщики за ракушками с недостатком кислорода, переутомлённые береговые гномы в ночной смене, дети с богатым воображением — не самые, согласись, идеальные источники научно достоверных сведений. Разными категориями очевидцев, вероятно, объясняются и противоречивые изображения Квакваппы на картинах. Но что бы в этих преданиях ни было правдой, а что нет, это, во всяком случае, интересная легенда, о которой мне хотелось бы узнать больше. Должно быть, у меня неизлечимая слабость к одиноким мифологическим существам, которым приписывают известную беспощадность. А этот миф трогательным образом напоминает мне о Короле Теней. 7

Покинув зал, я обнаружил, что дошёл до конца нижнего этажа и, стало быть, осмотрел, вероятно, лишь половину музея. Время пролетело незаметно, и я многое узнал об этом безумном острове. Поднимаясь по лестнице на следующий этаж, я даже испытывал нечто вроде щекочущего предвкушения. Что же ждало меня наверху?

Но посреди лестницы меня снова настигла тошнота, и на этот раз она была сильнее. Мне пришлось ухватиться за перила и ненадолго остановиться, чтобы не пошатнуться. Не съел ли я чего-нибудь неподходящего? Или виной был спёртый воздух этого герметически запечатанного здания из древнего вулканического камня? В подобных условиях вполне можно было заработать некоторую клаустрофобию. Но затем мне вдруг стало лучше, и я решительно поднялся на следующий этаж.

Уже первый выставочный зал на этом этаже, казалось, таил в себе нечто особенное. Ведь на табличке над дверью значилась особенно многообещающая тема:

Башни, ну конечно, башни — я едва не забыл о них! Главная достопримечательность острова. Естественно, музей должен был посвятить им целый отдел. Я вошёл в зал, исполненный радостных ожиданий.

Но какой же это «зал»! Представь себе, пожалуйста, всю громадность моего разочарования, дражайший Хахмед, когда я обнаружил, что это помещение относится к числу самых маленьких в музее и в нём вообще нет ни единого изображения маяков! Ни старинных гравюр, ни масляных картин, ни бронзовых, гипсовых или каких-либо иных моделей — ничего подобного. Да, собственно, только теперь я осознал, что до сих пор не видел на всём острове ни одного изображения маяка. Ни единого! Даже в виде пресс-папье в сувенирной лавке. Даже на одной из масляных мазилок из Косого Ряда. Даже стилизованного на почтовой бумаге. Разве это не странно? Здесь, в музее, висят лишь официальные документы, газетные статьи и несколько архитектурных планов дюжины башен. Строительные чертежи и разрезы! Можно ли вообразить что-нибудь неинтереснее чертежа фундамента маяка?

Маяк, разрез

Ну да, есть ещё несколько старых договоров аренды в рамках. Старая чугунная печь-буржуйка, какая, по слухам, используется в большинстве маяков. Отслужившая сигнальная лампа с хрустальными линзами. Под стеклянным колпаком лежит одна из ничем не примечательных цепочек смотрителя маяка — с морской звездой, ракушкой и розой ветров. Ха! Вот и вся выставка! Я чувствовал себя обманутым.

Наконец я прочёл разочаровывающее, но вполне убедительное объяснение этой неудачной коллекции. Оно было написано на маленькой неприметной табличке возле одного из чертежей: смотрителям маяков принадлежат авторские права на их маяки. И они принципиально отказываются разрешать изображать их в коммерческих или каких-либо иных целях. Вот и всё! Они хотят избежать того, чтобы их жилища эксплуатировались ради наживы.

Единственный маяк, чьё изображение они дозволяют, носит название «Чёрная свеча». По сведениям музея, это был самый первый маяк Эйдернорна, но он имеет природное происхождение. Это вулканическая игла, очень высокая и тонкая труба из застывшей лавы; на Эйдернорне таких несколько. Ещё несколько столетий назад эта была столь активна, что постоянно выбрасывала небольшие порции лавы, отчего издали и с моря походила на чёрную свечу. Ранние мореплаватели использовали её как ночной ориентир, и предполагают, что именно это дало толчок к строительству на Эйдернорне искусственных маяков. Кроме того, Чёрная свеча, как говорят, вдохновила эйдернорнцев на создание лавовых свечей.

Однако изображение маяка смехотворно мало, поскольку это почтовая марка — разумеется, единственная эйдернорнская марка, увековечившая маяк. Я быстро сделал с неё набросок.

Почтовая марка «Чёрная свеча»

Неужели именно на Эйдернорне фарология пребывает в удручающе запущенном состоянии? Покинув эту экспозицию, я в этом отношении знал немногим больше, чем до входа, и приготовился к новым разочарованиям. Быть может, музей и вправду уже исчерпал свой порох на первом этаже.

В следующем зале были выставлены главным образом чучела животных. Таксидермия — достойное ремесло, к которому я отношусь с полным уважением. Но набивать мёртвых животных опилками и вставлять им стеклянные глаза, чтобы они казались живыми, — всё-таки несколько чудаковато, если не сказать нелепо и мрачно, верно? На табличке у входа я прочёл, что это выставка о

острове, и со смешанными чувствами вошёл в вытянутый зал, где пахло затхлостью. Он щедро уставлен стеклянными витринами, выставочными шкафами, картинами и диорамами, изображающими всех животных, которые лишь временно существовали на Эйдернорне. Так много? Боже мой, да здесь вымирание шло устрашающе бойко. Немногие окна затемнены столь тщательно, что дневной свет почти не проникает внутрь — словно пытаются что-то скрыть. Тут есть стеклянные ящики с диковинными насекомыми, каких я прежде не видел; признаюсь, я несказанно рад, что мне больше не придётся с ними встречаться. Препарированные земноводные в герметичных бутылках, крохотные и более крупные пресмыкающиеся, скорпионы длиной в руку и причудливые пауки, у которых ног значительно больше восьми, — к счастью, заключённые в янтарь. Чучела представлены множеством родов и во всех размерах: одни покрыты перьями, другие шерстью, третьи чешуёй, а некоторые — всем сразу. Я записал несколько названий: ксиламандра, норкимо, лавогротный дятел, илохлюпень, ракушечная мышь, морезелёная мунка, чёрный альбинос, ледяная кошка, липкая клунта, аккордеонный червь, воробьепаук, медный краб, летучая лягушка, дюнный соболь, хладнокровный кармуффель, десятитысяченожка, клещестрекоза, октожук и карликовый нарвал.

Октожук и карликовый нарвал

Особое впечатление произвела на меня небольшая картина маслом, изображавшая снежного конька, который, по слухам, уже довольно давно вымер. Эти изящные гибридные зверьки бабочки и морского конька состояли преимущественно из ледяных и снежных кристаллов, отчего были особенно уязвимы перед климатическими переменами в атмосфере острова.

Тема выставки наводила на размышления: причиной вымирания многих этих животных стали не только естественная конкуренция видов и беспощадная охота на смертоносные виды, но и постоянно растущее население и окультуривание острова. Однако меня насторожила табличка, прилепленная по меньшей мере к половине чучел, картин или диорам. На ней было написано, словно это служило достаточным объяснением: «Причина вымирания неизвестна».

Вот, значит, как можно упростить дело, если не слишком хочется тщательно исследовать собственное экологическое неблаговидное поведение. Или посетителю предлагают поверить, будто всех этих несчастных созданий истребила Квакваппа? Во всяком случае, число животных, которые на этом сравнительно небольшом острове сперва стремительно распространялись, а затем столь же быстро исчезали, крайне необычно и поразительно. Можно предположить, что на Эйдернорне действует естественный отбор, куда более радикальный, чем во всех прочих уголках Замонии. С этим островком и его условиями жизни следует поскорее поладить — иначе завезённая форма существования здесь очень скоро вылетит в окно. Я уже испытываю это на собственной шкуре. Стоя посреди этого навевающего меланхолию выставочного зала, над которым на проволоках парил давно вымерший утёсный гриф, я вдруг почувствовал себя очень беззащитным и уязвимым.

По крайней мере, они не пытались полностью замолчать тот факт, что исчезновение некоторых видов нередко объясняется попросту тем, что эйдернорнцы считали их вредителями или слишком часто включали в своё меню. Примером тому может служить беспощадная честность, с которой на этой выставке документировано истребление эйдернорнской солончаковой кваквы.

Кваква — или, вернее, была, наряду с пляжебегом ещё одной диковинной пернатой обитательницей этого острова с необычным, не свойственным птицам поведением. Она совершенно не боялась других живых существ, что, несомненно, стало одной из причин сокращения её численности. Но прежде всего дело было в том, что она принадлежала к самым любимым кушаньям эйдернорнского населения: говорят, её мясо и внутренности отличались превосходным вкусом. «Идёт как кваква», — до сих пор говорят здесь, желая подчеркнуть вкусность чего-либо. Её почти самоубийственная доверчивость слишком облегчала поимку кваквы. Достаточно было хоть сколько-нибудь убедительно подражать утиному гоготанью кваквы, а потом накинуть ей мешок на голову, когда она, крякая, ковыляла навстречу, чтобы спариться с мнимой другой кваквой. Внезапная темнота тотчас погружала птицу в транс — кваква полагала, что солнце село и настало время спать. Так она впадала в гипнотическую полудрёму и без сопротивления позволяла проделывать с собой почти всё, что только можно проделать с кваквой. Вероятно, потому, что считала это сном. Но поистине окончательной причиной вымирания кваквы стало изобретение кваквопресса. В музее прямо рядом с чучелом кваквы стоит экземпляр этого ныне уже весьма редкого кухонного инструмента.

Чтобы не затягивать, дорогой мой Хахмед, я попросту переписал для тебя пояснительный текст с выставочной таблички, ибо лучше и сам не сформулировал бы:

Эйдернорнский кваквопресс — изобретённая Пиитом Обельгутом в городе Норнинг (Восточный Эйдернорн) утварь для гастрономических целей. Кваква, яйцекладущее пернатое животное из семейства уток, до своего вымирания жившее и гнездившееся в солончаках южного побережья Эйдернорна, питалась главным образом солоноводными водорослями и морской соляной травой, отчего её мясо имело сильно пересоленный вкус и было почти несъедобно. Поэтому даже после заселения Эйдернорна она веками естественным образом оставалась невредима от сокращения численности или тем более истребления. В ту пору на острове без помех жили десятки тысяч квакв, и они были такой же привычной частью повседневной картины, как пляжебеги. Даже их яиц никто не трогал, поскольку и они отличались чрезвычайной солёностью. Всё радикально изменилось с изобретением Обельгута — кваквопресса, при помощи которого одним-единственным движением руки можно было полностью отжать квакву, извлекая из неё все телесные жидкости, а вместе с ними и по большей части избыточную солёную воду. Благодаря этому мясо кваквы стало не просто съедобным, но даже необычайно деликатесным и в конце концов превратилось в любимое блюдо большинства эйдернорнцев. Пользоваться кваквопрессом было проще простого: живую квакву — она непременно должна была быть живой из-за свёртывания крови — помещали в массивный кухонный прибор из чугуна и затем энергично приводили в действие выжимной механизм, отчего животное за считаные секунды оказывалось полностью отжатым. Последним звуком, который кваква издавала в кваквопрессе, как сообщают многочисленные исторические источники, было удивлённое «Квак!».

Кваква

Кваквопресс

Рискуя прослыть бесчувственным, дорогой мой Хахмед, должен признаться: над последней фразой в этом зале, в остальном исполненном благоговейной тишины, я рассмеялся так бессердечно, что присутствовавшая там закутанная музейная служительница укоризненно сверкнула на меня янтарными глазами. И кара за мой бестактный смех последовала незамедлительно — в виде очередного бунта моих желудочных соков. Отрыжка, которую я испустил, была ещё громче и непочтительнее моего дурацкого хохота, и я никому не мог бы поставить в вину подозрение, будто я вошёл в музей в состоянии полного опьянения. Пристыженный, я перешёл в следующий выставочный зал под инквизиторским взглядом норнингки.

было написано над следующей межкомнатной дверью. Это показалось мне интереснее вымершей птицы. Мой литературный крёстный Данцелот настоятельно советовал мне эту не слишком популярную эйдернорнскую достопримечательность, а то, что доктор де Бонг, напротив, настоятельно отговаривал меня от её осмотра, лишь ещё сильнее разжигало мой интерес. Ничто не вызывает такого любопытства, как предмет, о котором существуют противоречивые мнения. И само название: Город без дверей — звучало как заглавие сенсационного фантастического романа или как метафора муравейника либо пчелиного улья. Целого города без дверей я ещё нигде не видел. Даже ни одного-единственного дома без дверей. Дом с дверями, но без ручек, — да, такой я уже видел! Это была психушка, куда поместили одного знакомого писателя после нервного срыва («временно», — говорили тогда врачи, а потом мы больше никогда о нём не слышали). Совсем другая тема.

Этот вновь довольно маленький зал освещён ещё скуднее, чем зал с чучелами животных. Окон в нём вовсе нет, свет дают лишь несколько свечей. Здесь стоят несколько запылённых стеклянных витрин, на стенах висит с полдюжины картин, а ещё имеется небольшая геологическая модель из глины или гипса. Смотреть тут было почти не на что, и смотрителя не было. Тексты на табличках я при этом скверном освещении разбирал с великим трудом, с помощью монокля. На старинных медных гравюрах мне удалось различить нечто похожее на губку исполинских размеров. Продырявленная скала? Мыс или полуостров, далеко выдающийся в море? На нескольких картинах он отчасти окутан туманом, отчего выглядит ещё загадочнее. И это должно быть городом? Дверей я и вправду не увидел. Под стеклом лежало ещё несколько образцов породы — чёрные куски лавы, обросшие окаменевшими ракушками и, вероятно, отколотые от первоначальной скалы. С полдюжины милых акварелей со светящимися плесневыми грибами, якобы растущими там. И упомянутая гипсовая модель — трёхмерное воспроизведение продырявленного мыса, выкрашенное чёрной краской. Хм… ну и что? Из одной таблички я узнал, что в Городе без дверей находятся древнейшие жилища острова, однако по сей день неизвестно, кто или что некогда в них обитало. Однако убеждены, что они некогда были обитаемы, ибо внутри найдено множество гравировок и знаков, сохранившихся до нынешнего дня. Далее сообщалось, что время их заселения, предположительно, уходит в прошлое куда дальше, чем время обеих крепостей Эйдер и Норн, считающихся вторыми по древности культурными памятниками острова. Итак, неизвестно ни кто создал Город без дверей, ни кто его населял. А затем приводится ещё и обоснование: неизвестно это главным образом потому, что археологические исследования там много лет назад прекратили — и больше не возобновляли! Ты когда-нибудь о таком слышал? Археологические работы, которые бросают? Просто так, без веской причины? Я не знаю учёных более упорных и терпеливых, чем археологи. И чем меньше они находят, тем усерднее копают и исследуют! Сто лет? Тысяча лет? Десять тысяч лет? Да им плевать! Они копают дальше, пока не рухнут. А потом является следующий археолог, вынимает кирку из окоченевших мёртвых пальцев коллеги и копает дальше. Археология — наука, которую главным образом движут разочарования. Как можно просто прекратить раскопки или обмер многотысячелетней археологической загадки, не разгадав её? Это всё равно что повернуть обратно посреди исследовательского плавания в открытом море, потому что попал в штиль. Это столь ненаучно! Эйдернорн — баснословно богатый остров, где процветает курортный туризм и кишмя кишат щедрые ракушечные миллионеры. Просто непостижимо, почему археологическую достопримечательность — да ещё целый «город»! — так безобразно игнорируют и даже призывают туристов попросту обходить её стороной: «Ах, это всего лишь многотысячелетний город без дверей с таинственными знаками — просто не обращайте на него внимания!»

Сначала маяки, о которых возмутительно мало сведений, потом необъяснимо вымершие животные, а теперь вот это: не музей, а сплошная загадка!

Разумеется, это лишь сильнее разжигает моё любопытство, мой лучший Хахмед! Я твёрдо решил как можно скорее рассмотреть эту загадочную достопримечательность под лупой. Уже в третий раз я покинул один из выставочных залов злой и разочарованный.

Дверь в следующий зал была снабжена надписью

гласившей. Здесь речь шла о курьёзной форме эйдернорнской литературы, которую, пожалуй, не совсем неверно переводят на высокозамонийский как «поэзия плавника». В прежние времена плавник лишь переделывали в орудия или строительный материал, но по мере того, как остров становился культурнее, его обработка делалась всё тоньше и изобретательнее. Ремесленники превращались в мастеров художественного ремесла, мастера художественного ремесла — в художников. Уже в начале эйдернорнского Средневековья местные столяры обычно бережно реставрировали обломки кораблекрушений, затем вырезали на них афоризмы и стихи и, наконец, украшали всё орнаментами и виньетками, покрывали корабельным лаком или золотили. Нет ни одного эйдернорнского дома без плавниковой скрижали на стене!

Плавниковая скрижаль

Ты совершенно справедливо предполагаешь, дорогой Хахмед, что перед нами не высокая литература, а фольклор. Но плавниковая скрижаль даёт увлечённому исследователю острова уникальное представление о складе ума эйдернорнцев, их мышлении и истории, об их приземлённой философии и порой косоватом юморе. На стенах висит не менее сотни таких отреставрированных обломков, и некоторые мне удалось перевести с их грубого островного диалекта на высокозамонийский.

Например, на палубной доске, обтёсанной в овал и обрамлённой затейливо нарисованными ракушками и морскими звёздами, написано:

Кто чайку в темноте щипать собрался,

пусть не забудет градовый шлем.

То, что на первый взгляд кажется советом душевнобольного, в действительности есть весьма практичная эйдернорнская житейская мудрость, способная уберечь от вреда здоровью. Ведь каждый эйдернорнец знает: «щипать чайку в темноте» — принятое на этом острове иносказание для того, чтобы после работы вечерком выпить лишнего. А почему на Эйдернорне лучше надеть градовый шлем, когда, мертвецки пьяный, ковыляешь домой сквозь бурю и темноту, мне тебе объяснять уже не нужно, дорогой Хахмед!

На искусно резном лопастном весле было написано:

Устрицу нельзя открыть

макарониной.

Мудрые слова, без сомнения! Здесь говорится о знаменитой соразмерности средств. Иными словами, это разновидность мудрости о том, что на грубый чурбак нужен грубый клин. Простая и вечная житейская истина.

Одна из дощечек содержала пророчество, от которого меня в самом буквальном смысле пробрала дрожь:

Когда море слишком согреется,

морозокрысы выйдут на сушу.

Лучше колыбельной детям не придумаешь, если хочешь травмировать их на всю жизнь. Я снова вспомнил, что непременно хочу съездить на северное побережье: говорят, оттуда можно наблюдать в море морозокрыс — с безопасного расстояния, с утёсов, в подзорную трубу.

Следующая плавниковая скрижаль выделялась уже необычайными размерами. Это была расписанная переплетёнными мотивами осьминогов и морских водорослей дверь капитанской каюты, целиком — с петлями и дверной ручкой — исписанная стихотворением:

Море ста бурь

Край тысячи башен

Там я родился

На острове Эйдернорн.

Где дуют сильнейшие ветры

И пасётся больше всего овец,

Там наследовать мне

И там же умереть суждено!

Ну да, скорее местный патриотизм в виршах, нежели высокая поэзия, однако исторически это довольно легко датировать. Эта плавниковая скрижаль должна происходить из времени, когда маяки уже были построены, ибо преувеличение насчёт тысячи маяков появилось лишь в последние десятилетия.

Следующий выставочный зал был посвящён

В этой области я уже был специалистом — ведь, как ты знаешь, я успел исследовать её в натуре. Поэтому прекрасные медные гравюры с чудовищными мавзолеями, могильными столбами и причудливыми надгробиями не сообщили мне слишком многого нового. Больше всего меня заинтересовал предмет посреди зала. Это была модель Говорящих надгробий, которые я уже видел на эйдернорнском островном кладбище, уменьшенная, на глаз, на четверть и установленная на постаменте. Кроме меня в зале не было посетителей; лишь закутанная и похожая на мёртвую норнская смотрительница стояла в углу. Когда я приблизился к экспонату, музейная служащая, словно по неслышной команде, подошла к рукоятке на стене и принялась крутить её, как колесо шарманки. Однако музыки не раздалось: вместо этого в потолке открылось окно, и широкий луч ослепительного дневного света упал на миниатюру Говорящих надгробий.

Всё это произошло так неожиданно и внушительно, что я в страхе застыл и лишь смотрел на модель, с которой теперь случилось нечто чудесное: надписи на камнях начали двигаться! Да, в самом деле казалось, будто они внезапно ожили. По знакам на надгробиях побежали круги, словно по тихому пруду, в который бросили камни. Открытый люк обнажил участок облачного неба, пребывавшего в неистовом движении и местами пронзаемого отдельными солнечными лучами. Эйдернорнский полуденный свет — эта неповторимая стремительная смена света и тени — теперь падал на камни и заставлял плясать выгравированные знаки. Казалось, они изгибаются и вытягиваются, меняют форму и местами меняются. Разумеется, это были лишь обманы чувств, но казалось, будто они хореографически выверены и точно рассчитаны.

«Говорящие надгробия!» — ошеломлённо воскликнул я, голосом маленького ребёнка. Ну конечно: это был их язык знаков, их способ общения. Камни говорили лишь при таком освещении, которое создавали облака над Эйдернорном. Закутанная служащая издала скрипучий звук — то ли злорадный смех, то ли проклятие, — и в распахнутый потолочный люк с гулом ворвался порыв ветра. Он подхватил мой плащ и надул его, как парус. Внезапно я ощутил запах моря, его устрашающей и монументальной гнили. Я вспомнил случай в мастерской Мануоло де Бонга, когда ветер распахнул дверь и заставил клёперы загреметь. Одновременно мне пришлось бороться с плащом, который вёл себя как живое существо, приглашающее меня пуститься в пляску святого Витта. Я спотыкался, бранился и кружился, отчаянно пытаясь усмирить проклятую одежду. Затем всё внезапно прекратилось: гул, ветер и запах моря. Музейная служительница закрыла люк. В зале воцарилась полная тишина, и норнка снова стояла на прежнем месте. Произошло ли вообще что-нибудь? Или я всё это лишь вообразил? От закутанной служащей я наверняка не получил бы толкового ответа, поэтому, всё ещё ошеломлённый и поправляя плащ, прочёл текст на постаменте:

Говорящие надгробия Эйдернорна

Глиняная модель, масштаб 1:10.

Место находки: эйдернорнское островное кладбище.

Происхождение и возраст неизвестны.

Если в полдень при определённых метеорологических условиях дневной свет падает на камни, иногда можно наблюдать оптическое явление. Надписи на камнях, по-видимому, необъяснимым образом начинают двигаться и общаться со зрителем посредством своего рода языка знаков. Поэтому в народе их называют Говорящими надгробиями или, на эйдернорнском диалекте, Пратящими Приелями.

Тут я понял: я осматривал надгробия в неподходящее время дня, при неверном освещении и неправильной погоде, потому они и не разговаривали со мной. Здесь, в музее, это, очевидно, работало даже на модели. На этот раз я пришёл вовремя.

У меня слегка кружилась голова — вероятно, от той дикой пляски с плащом, — поэтому я в довольно скверном самочувствии покинул зал и вышел в соседний коридор, где снова было больше посетителей.

Но там моё недомогание ещё усилилось. Ноги у меня задрожали, в желудке опять стало муторно, на этот раз сильнее прежнего. Да что же со мной такое? Обезвоживание? Я давно был на ногах, уже отыграл партию в кракенфик и долго ничего не пил. Неужели надвигался коллапс кровообращения? Обморок? Я едва не забыл, что вообще-то являюсь пациентом. Быть может, я переборщил с физическими нагрузками — на этом острове всё было ужасно утомительно! Это кто-то смеялся? Надо мной? Неужели остаточное действие моего опьянения дюнным вином? Ураганного хлеба? И того и другого вместе? Или просто то самое обычное недомогание, которое мне уже не раз доводилось испытывать в музеях и наблюдать у других посетителей? Я называю это «музейным шатанием» — временным состоянием утраты самоконтроля и ориентации, которое может настичь человека в больших лабиринтообразных музеях от переизбытка впечатлений. Да, мой дорогой друг, такое бывает, это болезнь цивилизации! Людей в состоянии музейного шатания узнаёшь по тому, что движутся они неуверенно и пошатываясь. По испарине на лбу и по тому, что они не замечают даже самых великолепных картин на стенах, с застывшим взглядом ища выход. Я полагаю, что физическое и психическое воздействие культуры вообще недооценивают и что её передозировка вполне способна вызвать токсические последствия — вплоть до отравления культурой.

Но тут меня затошнило уже по-настоящему! Я пошатнулся, налетел на стену и хотел как можно непринуждённее сказать: «Опля!», чтобы замять неловкость, однако из меня вышло совсем другое. А именно мой завтрак! К собственному своему изумлению и к изумлению прочих посетителей я, хрипя, изверг его на непокрытый, натёртый до блеска паркетный пол. Малыш-молчлинг, державший мать за руку, уставился на меня в ужасе и заплакал.

Я, пошатываясь, бежал к ближайшим уборным, пока на меня не обратили внимания ещё больше людей или, чего доброго, музейные норны. Лишь когда я прополоскал там рот свежей питьевой водой и увидел в зеркале свой стеклянный взгляд, до меня дошло, что произошло: предсказание доктора де Бонга сбылось! Ну да, морская болезнь всё-таки меня настигла. В точности как предвидел стихотворствующий доктор, мой лучший Хахмед! Какое там музейное шатание! Чепуха! Это была месть морских богов, от которой никому не уйти. Она пришла поздно, зато с неотвратимостью налоговой доплаты. Рано или поздно она настигает каждого: одного прямо на палубе «Квопеда» а меня — несколькими днями позже на паркете Музея эйдернорнской культуры. Я искренне пожалел того, кому придётся это убрать, но теперь уже ничего нельзя было изменить. А мой наузеальный пакет совершенно бесполезно лежал в гостиничном номере.

И всё же я отнёсся к этому происшествию довольно легко, почти с весёлой невозмутимостью. Вероятно, потому, что за рвотой всегда следует состояние духовного и телесного облегчения и избавления. Я чувствовал себя очищенным, избавленным от шлаков и освобождённым. Я принёс морским богам свою жертву и очистился, освободившись от их проклятия, — жизнь продолжалась. Я ещё раз умыл лицо и снова вышел в коридор.

С этого мгновения я рассеянно и без всякой ориентации бродил по остальным залам. На оставшиеся экспонаты и сокровища эйдернорнской культуры я смотрел словно сквозь завесу, они стали мне совершенно безразличны: мне хотелось только на свежий воздух, и я ориентировался по указателям:

Готово! Наконец-то я вышел наружу.

Стоило мне снова оказаться снаружи, в ледяном эйдернорнском воздухе, и приняться размеренно глубоко дышать, как он вновь явил свою чудодейственную силу. Моё состояние быстро улучшилось, кровообращение стабилизировалось, и я даже ощутил самый настоящий зверский голод. Поэтому я решил отложить намеченное на сегодня посещение маяка до завтра и направился в Эйдергард, чтобы съесть чего-нибудь существенного.

Когда я добрался до городской окраины, то угодил на одно из многочисленных пляжных празднеств, которые на Эйдернорне с беспощадной регулярностью устраивают главным образом для островных гостей. Это было так называемое «Пляжебеговое гулянье», посвящённое этим крикливым недоптицам, которые своим воплем так упорно отравляют мне прогулки. Там стояли ларьки с пляжебеговым пивом и пляжебеговым вином, пляжебеговым кофе, пляжебеговым лимонадом и пляжебеговым пирогом, пляжебеговой картошкой на гриле, пляжебеговыми жареными колбасками и пляжебеговыми рыбными булочками. Имелся тир, где надо было неуклюжими мячами бросать в вырезанных из дерева пляжебегов, и пляжебеговая лотерея, в которой можно было выиграть вязаные шерстяные шапки-пляжебеги. Не слишком убедительно наряженные пляжебегами жонглёры, ковылявшие на ходулях, пугали посетителей плохо сымитированным пляжебеговым криком и лихорадочным хлопаньем крыльев. Они изо всех сил старались травмировать на всю дальнейшую жизнь не только маленьких гостей, но и меня. От них мне этой ночью наверняка будут сниться кошмары. И, конечно, повсюду стаями расхаживали и настоящие, взятые под охрану природы поганые птицы. Они вели себя как и подобает вдрызг пьяным почётным гостям, которым всё позволено: каркали и верещали, обжирались остатками еды, пили пиво и вино из луж и полупустых стаканов, а потом с хрипом блевали в прибой. О-ТВРА-ТИ-ТЕЛЬ-НО! Похоже, у этих животных вовсе не осталось природных инстинктов. Однако зверский голод позволил мне и при столь неаппетитных обстоятельствах впихнуть в себя несколько хрустящих пляжебеговых жареных колбасок.

У кромки моря под распевание традиционных эйдернорнских песен сжигали чудовищный пляжебеговый фетиш — архаическое зрелище, которое долго меня завораживало. Гигантскую птицу, кое-как сляпанную из папье-маше, высушенного пляжного овса и пляжебеговых перьев, облили горючей жидкостью и подожгли. Пока истукан при сгорании извергал шлейф смоляно-чёрного дыма, опасно потрескивал и зверски вонял, хор береговых гномов распевал меланхоличный фольклор на языке, изобилующем необычными каркающими звуками, которого я прежде никогда не слышал. Если они так почитали эту нелетающую птицу, зачем тогда сжигали её изображение? Смысл многих народных обычаев часто неизвестен даже тем, кто их соблюдает, мой дорогой Хахмед. Зачем эйдернорнцы сжигают огромных картонных птиц? Зачем драконгорцы празднуют Хамулимепп? Зачем горные друиды с пением прыгают в Демоново ущелье?

Жизнь коротка

А искусство вечно

Оно машет и шлёт привет

Твой